Илифия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Илифия (также Эйлития/Илития, др.-греч. Εἰλείθυια, микен. e-re-u-ti-ja, Элифия[1]) — в античной мифологии[2] богиня-родовспомогательница, обычно появляется как спасительная, но иногда и как враждебная сила при родах. Без её помощи роды не могут произойти. Иногда Илифия — простой атрибут Геры или Артемиды, иногда самостоятельное существо.

Согласно Гесиоду, Илифия — дочь Зевса и Геры[3]. По критской версии, дочь Геры и родилась в Амнисе (кносской области)[4]. В Амнисе же обнаружена табличка Линейного письма Б с упоминанием жертвоприношения Илифии.

Гомер указал, что было несколько Илифий, их он называет дочерьми Геры[5]. Однако Гомер и Пиндар упоминают её и в единственном числе[6]. Она упомянута в «Одиссее» (XIX 189). В гимне Олена в честь Илифии сказано, что она старше Крона, её уподобляют богине судьбы[7], и она была матерью Эрота[8]. Согласно Каллимаху, хариты — дочери Илифии[9].



Мифологические сюжеты

Богиня Лето мучилась в родовых схватках несколько дней, прежде чем Илифия прибыла с Олимпа тайком от Геры[10] (либо, по делосской версии, она прибыла из страны гипербореев на Делос помочь Лето в родах[4]). Илифия помогла ей родить Артемиду и Аполлона (некоторые версии мифов говорят, что Аполлон родился без помощи Илифии, а новорождённая Артемида принимала роды у матери).

По требованию Геры Илифия ускорила роды Эврисфея и задержала рождение Геракла Алкменой[11] (также в некоторых мифах уточняется, что служанка Алкмены, присутствующая при родах, сумела обмануть Илифию, издав громкий крик радости, после чего обманутая богиня ушла, позволив герою появиться на свет — см. Галанфида).

Когда беременная царевна Мирра превратилась в мирровое дерево, чтобы скрыться от своего отца после совершения с ним инцеста, Илифия из щели в коре вытащила младенца Адониса[12].

В сюжетах проявляется связь Илифии с Герой и Артемидой.

Культ

Полагали, чтобы задержать роды, Илифия скрещивает бедра и сжимает кулаки.

Илифия, вероятно, почиталась на Крите и в Египте, где был город того же наименования с её храмом, иногда она отождествляется с богинями Бубастис и Исидой. Мифологические рассказы об Илифии у различных писателей древности крайне разноречивы; неточно объяснено и этимологическое значение её имени.

Храм Илифий был в Мегарах[13]. Изображалась молодой женщиной с закутанной в плащ головою, обнажёнными руками и факелом в руке.

Напишите отзыв о статье "Илифия"

Примечания

  1. Предметно-понятийный словарь греческого языка. Микенский период. Л., 1986. С. 142.
  2. Мифы народов мира. М., 1991-92. В 2 т. Т. 1. С. 504; Любкер Ф. Реальный словарь классических древностей. М., 2001. В 3 т. Т. 1. С. 509; Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека II 4, 5.
  3. Гесиод. Теогония 922; Псевдо-Аполлодор. Мифологическая библиотека I 3, 1.
  4. 1 2 Павсаний. Описание Эллады I 18, 5.
  5. Гомер. Илиада XI 270; XIX 119.
  6. Гомер. Илиада XVI 187; Пиндар. Немейские песни VII 1.
  7. Павсаний. Описание Эллады VIII 21, 3.
  8. Павсаний. Описание Эллады IX 27, 2.
  9. Комментарий Д. О. Торшилова в кн. Гигин. Мифы. СПб, 2000. С. 7.
  10. Гимны Гомера I 97-119.
  11. Диодор Сицилийский. Историческая библиотека IV 9, 4.
  12. Овидий. Метаморфозы X 300—524.
  13. Павсаний. Описание Эллады I 44, 2.
При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).

Отрывок, характеризующий Илифия

– Какое врать, правда истинная.
– А кабы на мой обычай, я бы его, изловимши, да в землю бы закопал. Да осиновым колом. А то что народу загубил.
– Все одно конец сделаем, не будет ходить, – зевая, сказал старый солдат.
Разговор замолк, солдаты стали укладываться.
– Вишь, звезды то, страсть, так и горят! Скажи, бабы холсты разложили, – сказал солдат, любуясь на Млечный Путь.
– Это, ребята, к урожайному году.
– Дровец то еще надо будет.
– Спину погреешь, а брюха замерзла. Вот чуда.
– О, господи!
– Что толкаешься то, – про тебя одного огонь, что ли? Вишь… развалился.
Из за устанавливающегося молчания послышался храп некоторых заснувших; остальные поворачивались и грелись, изредка переговариваясь. От дальнего, шагов за сто, костра послышался дружный, веселый хохот.
– Вишь, грохочат в пятой роте, – сказал один солдат. – И народу что – страсть!
Один солдат поднялся и пошел к пятой роте.
– То то смеху, – сказал он, возвращаясь. – Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет.
– О о? пойти посмотреть… – Несколько солдат направились к пятой роте.


Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.
В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.
– Ребята, ведмедь, – сказал один солдат. Все подняли головы, прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, человеческие, странно одетые фигуры.
Это были два прятавшиеся в лесу француза. Хрипло говоря что то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе, и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.
Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.
Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал не переставая говорить что то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтобы он шел. Он встал и хотел идти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.
– Что? Не будешь? – насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.
– Э, дурак! Что врешь нескладно! То то мужик, право, мужик, – послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и, когда его понесли, жалобно заговорил:
– Oh, nies braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voila des hommes! oh, mes braves, mes bons amis! [О молодцы! О мои добрые, добрые друзья! Вот люди! О мои добрые друзья!] – и, как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.