Инцидент на ферме Хинтеркайфек

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Хинтеркайфек — небольшая усадьба, располагавшаяся между баварскими городами Ингольштадт и Шробенхаузене (примерно 70 км к северу от Мюнхена), которая стала местом совершения одного из самых странных и загадочных преступлений в истории Германии. 4 апреля 1922 года все шесть обитателей фермы были найдены жестоко убитыми. Убийство осталось нераскрытым.

Пострадавшими были фермер Андреас Грубер (63) и его жена Цецилия (72), их овдовевшая дочь Виктория Габриэль (35), дети Виктории, Цецилия (7) и Йозеф (2), горничная Мария Баумгартнер (44).

«Хинтеркайфек» никогда не было официальным названием места. Название использовалось для отдалённой части посёлка Кайфек, расположенной около 1 км к северу от основной части Кайфека (ещё двух усадеб) и скрытой в лесу (префикс Хинтер — часть многих немецких топонимов, значение которого позади). Посёлок был частью города Ванген, который был включён в состав Вайдхофена 1 октября 1971 года.





Предыстория

Дата постройки усадьбы не известна, самое первое упоминание о Хинтеркайфеке датируется 1869 годом. Андреас (род. 9. ноября 1858 года) и Цецилия (род. 31 марта 1849 года) Груберы стали владельцами усадьбы 14 апреля 1886 года. Спустя год, 6 февраля 1887 года, у них родилась дочь Виктория.

Семья Груберов была довольно богатой и в то же время была у местных не в почёте. Андреас имел скверный характер и постоянно нарывался на драки. Цецилия и Виктория часто подвергались от него побоям. Не смотря на это, Виктория была тихой и спокойной и даже пела в церковном хоре местной приходской церкви «Святого Венделина». Когда ей исполнилось 16 лет, Андреас стал насиловать дочь, Цецилия никак не пыталась этому помешать. Груберы жили почти отшельниками на своей усадьбе — в холодное время года они сами выполняли все дела по хозяйству, наёмные рабочие нанимались только в сезон посевных работ и сборки урожая. Прислуга, из-за нрава Андреаса, в усадьбе долго не задерживалась и постоянно менялась. С местными Груберы контактировали только в случае крайней необходимости, из-за чего об инцесте никто не знал. Правда всплыла лишь тогда, когда Виктория призналась во всём на исповеди у местного священника Михаэля Хааса, который, не выдержав, нарушил клятву исповеди. 28 мая 1915 года после закрытого судебного процесса, проведенного областным судом Нойберга, на основании заявлений нескольких свидетелей, Андреаса за кровосмешение приговорили к году каторжных работ. Виктория была приговорена только к 1 месяцу тюрьмы. Когда Андреас отсидел положенное и вернулся домой, всё возобновилось.

3 апреля 1914 года Виктория вышла замуж за Карла Габриэля (род. 16 декабря 1888 года), который позже погиб, участвуя в Первой мировой войне. Осталось неизвестным, знал ли Карл о том, какие отношения связывают его жену с его тестем, как и осталось неизвестным то, была ли их любовь взаимной и была ли она вообще — не смотря на то, что обе семьи были крестьянскими, семья Груберов была более зажиточной, чем семья Габриэлей. За месяц до свадьбы 11 марта 1914 года все права на владения усадьбой Андреас и Цецилия переписали на их дочь. После свадьбы Хинтеркайфек стал принадлежать на 3/4 Виктории и на 1/4 — Карлу. Спустя несколько недель после свадьбы Карл, по неизвестным причинам, покинул Хинтеркайфек и вернулся к родителям в посёлок Лааг в районе Нойбург-Шробенхаузен (в 1952 году один из наёмный рабочих Георг Сигл заявил, что Карл всё же не выдержал отношений между Викторией и Андреасом). Осталось неизвестным, планировал ли он развестись с Викторией, но когда спустя 4 месяца 14 августа Карл был зачислен волонтёром в военную книгу, то в качестве домашнего адреса он указал адрес в Лааге. 8 декабря 1914 года в составе 13 резервного пехотного полка Карл Габриэль был отправлен на военный фронт и спустя 4 дня, 12 декабря, был убит в битве при Аррасе и похоронен в братской могиле на военном кладбище в Сен-Лоран-Бланжи. Спустя месяц после его смерти, 9 января 1915 года, Виктория родила дочь Цецилию, отцом которой посмертно был записан Карл. По закону, к Цецилии перешла 1/4 прав Карла на владение Хинтеркайфеком.

В 1918 году у соседа Груберов, уважаемого в посёлке человека, Лоренца Шлиттенбауэра (род. 17 августа 1874 года) умерла жена (которая, правда, не была официальной), а спустя две недели после похорон у него в его сарае состоялся половой акт с Викторией. Сам Лоренц позже утверждал, что это Виктория его соблазнила. Через какое-то время выяснилось, что Виктория беременна. Отцом ребёнка мог быть как и Андреас, так и Лоренц (у него было пять подобных «свиданий» с Викторией), из-за чего вышла крайне тяжёла ситуация: если бы ребёнок Виктории официально не имел отца, то это фактически доказывало, что он результат инцеста от Андреаса. Лоренца же могли обвинить в прелюбодеянии, что сильно осуждалось тогдашним обществом. Впрочем, Лоренц симпатизировал Виктории и поскольку ему на ферме действительно была нужна новая хозяйка, то он пришёл к Андреасу просить руки его дочери. Хотя это была довольно взаимовыгодная для обеих сторон сделка (пусть даже Лоренц и не считал, что ребёнок от него), Андреас категорически отказался выдавать Викторию за Лоренца. 9 июля 1919 года Виктория родила сына — Йозефа Грубера. Официально он отца так и не имел, его опекуном был записан Андреас, который 13 сентября того же года был арестован, но 29 сентября с него были сняты все обвинения, так как Виктория всё же уговорила Лоренца признать отцовство. Лоренц согласился, хотя это поставило в крайне тяжёлое положение — признавая Йозефа, но в то же время не будучи женатым на Виктории, он в итоге обязывалась выплачивать на Йозефа алименты вплоть до его совершеннолетия. Сам Йозеф родился крайне болезненным и сильно отставал в физическом развитии — за два года он почти не вытянулся в росте.

Преступление

30 марта 1922 года Андреас, приехав на рынок в Шробенхаузен, в разговоре с одним из местных продавцов, который закупал у Груберов кур, упомянул, что накануне ночью слышал шум на чердаке и видел свет факелов неподалёку от дома, но, выйдя, никого не увидел. А утром он обнаружил на снегу ведущие из леса в дом две пары следов, однако обратно к лесу следов не было. Осмотрев двор и дом, Андреас нашёл следы взлома помещений, но не увидел следов обуви в самом сарае, вещи были нетронуты и из дому ничего не пропало. На следующий день, 31 марта в 17 часов в усадьбу прибыла новая горничная — 45-летняя Мария Баумгартнер. С предыдущего места работы ее уволили из-за сложностей физического (Мария от рождения была калекой — одна из ее ног на несколько сантиметров была короче другой, из-за чего у неё была «утиная походка») и психологического (малейшие шутки на тему её хромоты вызывали у Марии приступы хандры и периоды депрессий) характера.

В субботу, 1 апреля 1922 года, 7-летняя Цецилия Грубер не пришла в школу — это ясно даёт понять, что трагедия в Хинтеркайфеке произошла либо поздно вечером в пятницу, 31 марта, либо в ночь на 1 апреля. В следующие три дня Груберов никто не видел, хотя соседи видели, что в усадьбе кто-то есть — 1 апреля из печной трубы шёл дым, а в окнах иногда зажигался свет. В тот же день в усадьбу приехал продавец кофе, у которого с Андреасом была заранее назначена встреча, но дверь ему не открыли и он уехал. В воскресенье 2 апреля Груберы не пришли в церковь «Святого Венделина», а вечером того же дня местный столяр Михаель Плек видел возле кромки леса, принадлежащей Груберам, свет от карманного фонаря, однако на его оклик фонарь был потушен. Почтальон Франк Мейер, который каждый день приезжал в усадьбу с почтой, все три дня бросал корреспонденцию в окно кухни, потому что дверь ему тоже не открывали. Между тем, пёс Груберов, померанский шпиц, которого Груберы в основном держали на улице, тоже не был замечен, как и их домашний скот.

4 апреля в 9 часов утра в усадьбу приехал мастер по ремонту двигателей Альберт Хофнер, у которого тоже была заранее назначена встреча. Он как раз слышал лай собаки, но не видел её и дверь ему аналогично не открыли. Он целый час прождал хозяев, но затем нашёл в пристройке сам двигатель и принялся за его починку. Работа заняла у него 4 с половиной часа, в течение которых Хофнер насвистывал песни и запускал для проверки двигатель, но на производимые им звуки никто не откликнулся. Закончив работу Хофнер отправился к Лоренцу Шлиттенбауэру и отчитался о проделанной работе, заодно сообщив об отсутствии людей. Лоренцу это показалось подозрительным и, примерно в 16 часов, прихватив с собой 4-х человек, он явился в усадьбу. Только зайдя в сарай, Лоренц и остальные нашли тела Андреаса, Цецилии, Виктории и Цецилии-младшей. Тела были свалены в одну кучу прямо у порога двери сарая, сверху их частично забросали сеном и прикрыли старой дверью. Они были мертвы не первый день и у всех четверых были разможжены головы: на них были видны глубокие раны от некого острого предмета. Тело Марии Баумгартнер было найдено в её спальне, тело Йозефа — в его коляске в детской — их причины смерти были аналогичными.

В 18:15 того же дня полиция Мюнхена получила сообщение об убийстве и в 21:30 прибыла в усадьбу.

Расследование

Место убийства выглядело крайне странно и необычно: не смотря на насильственную смерть хозяев, в доме царил порядок, следы от взлома, борьбы или кражи отсутствовали. Тогда, в 1922 году, полиция Мюнхена детального акта осмотра места происшествия не составила — все наблюдения и описания были чисто поверхностными. Было очевидно, что убийство произошло не с целью ограбления. Дело в том, что Андреас Грубер не доверял банкам и хранил все свои сбережения в усадьбе в различных тайниках (во время обыска там обнаружились даже довоенная валюта и просроченные векселя), о чём знали все местные. Сумма сбережений, размером в 1880 золотых марок, была найдена нетронутой вместе с кипой облигаций в копилке Андреаса на видном месте в комоде. Там же находилась и шкатулка с немногочисленными золотыми украшениями. В детской прямо на кровати лежал нетронутый открытый кошелёк. Тем не менее, полицией в отчётах именно ограбление было названо самой вероятной причиной убийства, потому что никто не знал, сколько именно денег хранил Андреас, поэтому полиция предположила, что какую-то часть преступник всё же забрал с собой. В тот день, 4 апреля, полиция сделала лишь беглый осмотр, потому что была почти ночь, что затрудняло поиски. Следующий осмотр начался 5 апреля около 6 часов утра.

Осмотр тел показал, что преступление произошло тогда, когда семья готовилась ко сну. Андреас был одет лишь в кальсоны и исподнюю рубашку, Цецилия-младшая — в ночную сорочку, лишь Виктория с матерью были одеты в повседневную одежду. Мария Баумгартнер тоже была в верхней одежде, рядом с её телом была найдена её нераспакованная сумка с личными вещами. Все шестеро были убиты там же, где их и нашли. Ряд кровавых брызг и человеческих следов вёл из сарая в дом на кухню, затем в комнату горничной и в детскую. Полиция, на основе следов, в дальнейшем становила, что преступник носил грубые мужские ботинки и именно он оставлял кровавые брызги при передвижении. На следующий день в усадьбу прибыли два кинолога с поисковыми собаками. Собаки нашли след преступника в доме, но возле кромки леса потеряли его, обыск местности вокруг результатов не дал. Шпиц Груберов был найден привязанным в конюшне. Он был жив, но слегка избит. Скот тоже был заперт в своём помещении — чтобы никто из них не кричал от голода, преступник там же рассыпал по всему полу корм, но навоз за ними не убирал.

Дальнейший осмотр нежилых помещений усадьбы показал, что преступник жил в Хинтеркайфеке несколько суток после убийства и, возможно, обитал там и накануне. Ему очень сыграл на руку тот факт, что вся усадьба являлась одним сплошным зданием, в котором жилые и нежилые помещения сообщались между собою, что позволяло беспрепятственно попадать из одной комнаты в другую, не выходя при этом во двор, что и объясняло, почему преступник не был замечен соседями. В северной части дома, над помещением с двигателем, который 4 апреля ремонтировал Альберт Хофнер на чердаке были найдены следы временного проживания человека: солома была примята и утрамбована, везде валялись объедки и мусор. Здесь же, пол в чердаке был частично разобран, и в конюшню свисала, привязанная тугим, крепким узлом к стропилу, толстая веревка, способная выдержать человека — злоумышленник вполне мог использовать её для быстрого доступа из чердака в сарай. Кусок такой же веревки был найден и в подсобном помещении возле амбара.

6 апреля из Нойберга в усадьбу прибыли судебный медэксперт Иоганн Баптист Аумюллер и помощник по правовым вопросам Генрих Ней, который на импровизированном операционном столе под открытым небом провели вскрытие тел. Результаты аутопсии были следующими:

  • Цецилия-младшая — череп был разбит накрест несколькими ударами острым, тяжёлым предметом. На шее имелось несколько поперечных, резаных ран, что вызвало обильное кровотечение. С правой стороны от носа, на щеке, имелось странное круглое ранение, оставленное неизвестным предметом, подбородок был разбит тупым твердым орудием. На шее имелись кровавые следы от детских пальчиков, оставленные, очевидно, самой Цецилией в попытке зажать кровоточащие раны на шее. В руке девочки был крепко зажат пучок вырванных волос, которые позже были установлены, как волосы Виктории. Аумюллер пришёл к выводу, что девочка какое-то время после получения ран была ещё жива и вполне могла выжить, если бы вовремя получила соответствующую помощь.
  • Цецилия-старшая — череп имел множественные переломы и имел 7 ран от острого тяжёлого предмета на правой стороне.
  • Виктория — правая сторона лица была разбита тупым предметом, на череп было найдено 9 крестообразных ран. На шее были обнаружены следы удушения.
  • Мария — на её затылке были обнаружены глубокие (4 сантиметра) следы ран от крестовых ударов. По височной части головы с правой стороны был нанесён массивный удар.
  • Йозеф — два сильнейших рубящих удара в височную область головы.
  • Андреас — правая половина лица была полностью рассечена глубоким рубящим ударом.

Поскольку тела были свалены у порога сарая, а сам проход в сарай довольно узким, чтобы в него могли войти сразу несколько человек, то полиция пришла к выводу, что убийца каким-то образом заманил всех четверых по одному в сарай. Мария и Йозеф, как показала экспертиза, были убиты самыми последними и, возможно, в планы убийцы не входили, но, очевидно, он посчитал их лишними свидетелями. Орудием убийства какое-то время считалась кирка Андреаса, которая была найдена прислонённой к скотным яслям.

Расследование преступления возглавил 56-летний Георг Рейнгрубер. 7 апреля, согласовав свое решение с Баварским Управлением министерства внутренних дел, он отдал распоряжение об официальном опубликовании награды, которую готова была выплатить полиция за любые сведения о прошествии. Вознаграждение составляло 100 000 марок.

Коммуна Нойбург-Шробенхаузена решила проявить милосердие и похоронить убитых на собственные пожертвования. Похороны состоялись 8 апреля, отпевание и захоронение происходило на кладбище церкви «Святого Венделина». Все шестеро были захоронены в одной могиле с общим обелиском. Отпевание проводил Михаэль Хаас. На прощании все шесть гробов были закрыты что с одной стороны объяснялось жуткими увечьями тел, а с другой стороны у всех шестерых черепа в процессе экспертизы были отделены для дальнейших исследований, так как судебные криминалисты в своём заключении затруднились определить орудие убийства, поскольку, по их мнению, некоторые раны (вроде разрезов на шее Цецилии) явно не были оставлены вышеупомянутой киркой Андреаса: по их мнению орудий убийств было несколько.

Подозреваемые

Лоренц Шлиттенбауэр

Шлиттенбауэр, после истории с Викторией, вполне мог иметь мотив для убийства. Также у него не было подтверждённого алиби на ночь с 31 марта по 1 апреля — в тот вечер он сказал домочадцам, что будет ночевать в сарае, однако подтвердить, провёл ли он действительно там ночь, не мог никто. Правда, в 1930 году его вторая жена неожиданно поменяла показания и заявила, что ту ночь они провели вместе. В свою очередь, сам Шлиттенбауэр немного нарушил работу полиции: дело в том, что, обнаружив убитых в сарае, Лоренц, как он позже пояснил полиции, поменял местоположение тел Андреаса и Виктории. Свои действия он объяснил тем, что испугался от того, что среди тел мог лежать Йозеф. Он подтвердил, что в процессе этого поиска перевернул тело Андреаса на спину. В результате осталось доподлинно неизвестным, в каком порядке тела были свалены в кучу и, соответственно, было невозможно установить, в каком порядке они были убиты. Действия Шлиттенбауэра, однако, вызывают сомнения. Во-первых, хоть он и признал Йозефа, но явно не питал к нему нежных чувств. Во-вторых, присутствовавший вместе с Лоренцом в тот момент в сарае сосед Груберов Георг Зигл утверждал, что ему не показалось, что Шлиттенбауэр был шокирован: он прямо заявил полиции, что действия Лоренца были очень уверенными, и что он намерено передвинул тела. Впоследствии он даже уговаривал сына Шлиттенбауэра дать против него показания. Шлиттенбауэр тогда подал на Зигла жалобу в суд. Поскольку вина Лоренца в убийстве так никогда и не была доказана, то суд взыскал с Зигла штраф за клевету в размере 40 марок.

Инспектор Георг Райнгрубер и его коллеги из Мюнхенского департамента полиции приложили огромные усилия к расследованию убийств. Более 100 подозреваемых были допрошены за годы расследования, но безрезультатно. Самые последние допросы состоялись в 1986 году, но также не дали результатов.

Сначала полиция прорабатывала мотив ограбления и допросила нескольких жителей из окрестных селений, а также путешествующих ремесленников и бродяг. Но от этой теории отказались, когда в доме была найдена большая сумма денег. Считается, что исполнитель(и) оставались на ферме в течение нескольких дней — кто-то кормил скот и была съедена пища на кухне, соседи видели дым из трубы в выходные дни; а тот, кто искал в доме деньги, смог бы их найти.

На следующий день, 5 апреля, придворный врач д-р Иоганн Баптист Аумюллер произвел вскрытие в сарае. Было установлено, что наиболее вероятным орудием убийства была мотыга. Трупы были обезглавлены, а черепа отправлены в Мюнхен, где были переданы ясновидящим, но никаких данных получено не было. Вскрытие также показало, что маленькая Цецилия была жива в течение нескольких часов после нападения. Лежа на соломе, рядом с телами своих бабушки, дедушки и матери, она рвала на себе волосы клоками.

Смерть Карла Гавриила, мужа Виктории, который был убит во французских окопах в 1914, была под вопросом. Его тело не было найдено. Несмотря на это, большинство его однополчан сообщили, что видели, как он умирает и писали об этом в докладах полиции.

В наши дни расследование продолжается.

В 2007 году студенты Polizeifachhochschule (Полицейской академии) в Фюрстенфельдбруке получили задание расследовать дело вновь с помощью современных методов. Они пришли к выводу, что невозможно полностью раскрыть преступление, так как прошло много лет. Отсутствовали доказательства, поскольку методы расследования тогда были достаточно примитивны. Кроме того, доказательства были потеряны и подозреваемые уже умерли. Тем не менее, студенты смогли установить одного человека в качестве главного подозреваемого. Они не назвали в своем докладе имя того человека из уважения к ещё живым родственникам[1].

Похороны

Шесть жертв похоронены в Вайдхофене, где есть Мемориал на кладбище. Черепа так и не вернули из Мюнхена, после чего они пропали в хаосе Второй мировой войны. Недалеко от места, где была расположена ферма, находится крест.

Ферма была снесена в 1923 году.

СМИ

Есть два фильма с названием Хинтеркайфек: один Ганса Фегерта (1981), другой Курта К. Хибер (1991).

Также в 2009 году вышел мистический триллер «Hinter Kaifeck» (директор Эстер Гроненборн, продюсер Моника Ребель). В главных ролях Бенно Фюрман и Александра Мария Лара[2].

В 2006 году немецкая писательница Андреа Мария Шенкель написала роман, озаглавленный «Tannöd», где она рассказывает историю Хинтеркайфека, изменив имена и названия. Предположительно этим же делом был вдохновлён роман «The Murdered House», написанный французским писателем Пьером Маньяном. В этом романе самая младшая жертва бойни выживает и возвращается на ферму взрослой, чтобы расследовать преступление.

Мюнхенский журналист Петер Лёйшнер написал две книги с названием «Hinterkaifeck: Der Mordfall. Spuren eines mysteriösen Verbrechens» в 1979 и 1997 годах. Вторая книга является продолжением первой. Название означает «Хинтеркайфек: дело об убийстве. Следы загадочного преступления». В этой книге Лёйшнер цитирует оригинальные полицейские документы.

Напишите отзыв о статье "Инцидент на ферме Хинтеркайфек"

Примечания

  1. [www.hinterkaifeck.net/index.php?menuid=11&reporeid=77 Projektabschlussbericht zum Thema: Hinterkaifeck Ein Mordfall und kein Ende]. Fachhochschule für öffentliche Verwaltung und Rechtspflege in Bayern. Проверено 21 октября 2013.
  2. Hinter Kaifeck (англ.) на сайте Internet Movie Database

Ссылки

  • [www.hinterkaifeck.net/ Интервью, фотографии, карты и теорий] (нем.)
  • [withmovies.blogspot.com/2007/08/two-films-over-hinterkaifeck.html Два новых фильма о Hinterkaifeck] (англ.)

Отрывок, характеризующий Инцидент на ферме Хинтеркайфек

Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которою она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющем и мохом, и блестя белизною плеч, глянцем волос и брильянтов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты. Quelle belle personne! [Какая красавица!] – говорил каждый, кто ее видел.
Как будто пораженный чем то необычайным, виконт пожал плечами и о опустил глаза в то время, как она усаживалась перед ним и освещала и его всё тою же неизменною улыбкой.
– Madame, je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire, [Я, право, опасаюсь за свои способности перед такой публикой,] сказал он, наклоняя с улыбкой голову.
Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным что либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, которая от давления на стол изменила свою форму, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла брильянтовое ожерелье; поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокоивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.
– Attendez moi, je vais prendre mon ouvrage, [Подождите, я возьму мою работу,] – проговорила она. – Voyons, a quoi pensez vous? – обратилась она к князю Ипполиту: – apportez moi mon ridicule. [О чем вы думаете? Принесите мой ридикюль.]
Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку и, усевшись, весело оправилась.
– Теперь мне хорошо, – приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу.
Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.
Le charmant Hippolyte [Очаровательный Ипполит] поражал своим необыкновенным сходством с сестрою красавицей и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой жизни и необычайною, античною красотой тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот – все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественное положение.
– Ce n'est pas une histoire de revenants? [Это не история о привидениях?] – сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.
– Mais non, mon cher, [Вовсе нет,] – пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.
– C'est que je deteste les histoires de revenants, [Дело в том, что я терпеть не могу историй о привидениях,] – сказал он таким тоном, что видно было, – он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили.
Из за самоуверенности, с которой он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он сказал. Он был в темнозеленом фраке, в панталонах цвета cuisse de nymphe effrayee, [бедра испуганной нимфы,] как он сам говорил, в чулках и башмаках.
Vicomte [Виконт] рассказал очень мило о том ходившем тогда анекдоте, что герцог Энгиенский тайно ездил в Париж для свидания с m lle George, [мадмуазель Жорж,] и что там он встретился с Бонапарте, пользовавшимся тоже милостями знаменитой актрисы, и что там, встретившись с герцогом, Наполеон случайно упал в тот обморок, которому он был подвержен, и находился во власти герцога, которой герцог не воспользовался, но что Бонапарте впоследствии за это то великодушие и отмстил смертью герцогу.
Рассказ был очень мил и интересен, особенно в том месте, где соперники вдруг узнают друг друга, и дамы, казалось, были в волнении.
– Charmant, [Очаровательно,] – сказала Анна Павловна, оглядываясь вопросительно на маленькую княгиню.
– Charmant, – прошептала маленькая княгиня, втыкая иголку в работу, как будто в знак того, что интерес и прелесть рассказа мешают ей продолжать работу.
Виконт оценил эту молчаливую похвалу и, благодарно улыбнувшись, стал продолжать; но в это время Анна Павловна, все поглядывавшая на страшного для нее молодого человека, заметила, что он что то слишком горячо и громко говорит с аббатом, и поспешила на помощь к опасному месту. Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии, и аббат, видимо заинтересованный простодушной горячностью молодого человека, развивал перед ним свою любимую идею. Оба слишком оживленно и естественно слушали и говорили, и это то не понравилось Анне Павловне.
– Средство – Европейское равновесие и droit des gens [международное право], – говорил аббат. – Стоит одному могущественному государству, как Россия, прославленному за варварство, стать бескорыстно во главе союза, имеющего целью равновесие Европы, – и она спасет мир!
– Как же вы найдете такое равновесие? – начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила итальянца о том, как он переносит здешний климат. Лицо итальянца вдруг изменилось и приняло оскорбительно притворно сладкое выражение, которое, видимо, было привычно ему в разговоре с женщинами.
– Я так очарован прелестями ума и образования общества, в особенности женского, в которое я имел счастье быть принят, что не успел еще подумать о климате, – сказал он.
Не выпуская уже аббата и Пьера, Анна Павловна для удобства наблюдения присоединила их к общему кружку.


В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский, муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами. Всё в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого мерного шага, представляло самую резкую противоположность с его маленькою, оживленною женой. Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц, лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от нее. Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел всё общество.
– Vous vous enrolez pour la guerre, mon prince? [Вы собираетесь на войну, князь?] – сказала Анна Павловна.
– Le general Koutouzoff, – сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff , как француз, – a bien voulu de moi pour aide de camp… [Генералу Кутузову угодно меня к себе в адъютанты.]
– Et Lise, votre femme? [А Лиза, ваша жена?]
– Она поедет в деревню.
– Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?
– Andre, [Андрей,] – сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась к посторонним, – какую историю нам рассказал виконт о m lle Жорж и Бонапарте!
Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, морщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно доброй и приятной улыбкой.
– Вот как!… И ты в большом свете! – сказал он Пьеру.
– Я знал, что вы будете, – отвечал Пьер. – Я приеду к вам ужинать, – прибавил он тихо, чтобы не мешать виконту, который продолжал свой рассказ. – Можно?
– Нет, нельзя, – сказал князь Андрей смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать.
Он что то хотел сказать еще, но в это время поднялся князь Василий с дочерью, и два молодых человека встали, чтобы дать им дорогу.
– Вы меня извините, мой милый виконт, – сказал князь Василий французу, ласково притягивая его за рукав вниз к стулу, чтоб он не вставал. – Этот несчастный праздник у посланника лишает меня удовольствия и прерывает вас. Очень мне грустно покидать ваш восхитительный вечер, – сказал он Анне Павловне.
Дочь его, княжна Элен, слегка придерживая складки платья, пошла между стульев, и улыбка сияла еще светлее на ее прекрасном лице. Пьер смотрел почти испуганными, восторженными глазами на эту красавицу, когда она проходила мимо него.
– Очень хороша, – сказал князь Андрей.
– Очень, – сказал Пьер.
Проходя мимо, князь Василий схватил Пьера за руку и обратился к Анне Павловне.
– Образуйте мне этого медведя, – сказал он. – Вот он месяц живет у меня, и в первый раз я его вижу в свете. Ничто так не нужно молодому человеку, как общество умных женщин.


Анна Павловна улыбнулась и обещалась заняться Пьером, который, она знала, приходился родня по отцу князю Василью. Пожилая дама, сидевшая прежде с ma tante, торопливо встала и догнала князя Василья в передней. С лица ее исчезла вся прежняя притворность интереса. Доброе, исплаканное лицо ее выражало только беспокойство и страх.
– Что же вы мне скажете, князь, о моем Борисе? – сказала она, догоняя его в передней. (Она выговаривала имя Борис с особенным ударением на о ). – Я не могу оставаться дольше в Петербурге. Скажите, какие известия я могу привезти моему бедному мальчику?
Несмотря на то, что князь Василий неохотно и почти неучтиво слушал пожилую даму и даже выказывал нетерпение, она ласково и трогательно улыбалась ему и, чтоб он не ушел, взяла его за руку.
– Что вам стоит сказать слово государю, и он прямо будет переведен в гвардию, – просила она.
– Поверьте, что я сделаю всё, что могу, княгиня, – отвечал князь Василий, – но мне трудно просить государя; я бы советовал вам обратиться к Румянцеву, через князя Голицына: это было бы умнее.
Пожилая дама носила имя княгини Друбецкой, одной из лучших фамилий России, но она была бедна, давно вышла из света и утратила прежние связи. Она приехала теперь, чтобы выхлопотать определение в гвардию своему единственному сыну. Только затем, чтоб увидеть князя Василия, она назвалась и приехала на вечер к Анне Павловне, только затем она слушала историю виконта. Она испугалась слов князя Василия; когда то красивое лицо ее выразило озлобление, но это продолжалось только минуту. Она опять улыбнулась и крепче схватила за руку князя Василия.
– Послушайте, князь, – сказала она, – я никогда не просила вас, никогда не буду просить, никогда не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына, и я буду считать вас благодетелем, – торопливо прибавила она. – Нет, вы не сердитесь, а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous аvez ete, [Будьте добрым малым, как вы были,] – говорила она, стараясь улыбаться, тогда как в ее глазах были слезы.
– Папа, мы опоздаем, – сказала, повернув свою красивую голову на античных плечах, княжна Элен, ожидавшая у двери.
Но влияние в свете есть капитал, который надо беречь, чтоб он не исчез. Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял свое влияние. В деле княгини Друбецкой он почувствовал, однако, после ее нового призыва, что то вроде укора совести. Она напомнила ему правду: первыми шагами своими в службе он был обязан ее отцу. Кроме того, он видел по ее приемам, что она – одна из тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены. Это последнее соображение поколебало его.
– Chere Анна Михайловна, – сказал он с своею всегдашнею фамильярностью и скукой в голосе, – для меня почти невозможно сделать то, что вы хотите; но чтобы доказать вам, как я люблю вас и чту память покойного отца вашего, я сделаю невозможное: сын ваш будет переведен в гвардию, вот вам моя рука. Довольны вы?
– Милый мой, вы благодетель! Я иного и не ждала от вас; я знала, как вы добры.
Он хотел уйти.
– Постойте, два слова. Une fois passe aux gardes… [Раз он перейдет в гвардию…] – Она замялась: – Вы хороши с Михаилом Иларионовичем Кутузовым, рекомендуйте ему Бориса в адъютанты. Тогда бы я была покойна, и тогда бы уж…
Князь Василий улыбнулся.
– Этого не обещаю. Вы не знаете, как осаждают Кутузова с тех пор, как он назначен главнокомандующим. Он мне сам говорил, что все московские барыни сговорились отдать ему всех своих детей в адъютанты.
– Нет, обещайте, я не пущу вас, милый, благодетель мой…
– Папа! – опять тем же тоном повторила красавица, – мы опоздаем.
– Ну, au revoir, [до свиданья,] прощайте. Видите?
– Так завтра вы доложите государю?
– Непременно, а Кутузову не обещаю.
– Нет, обещайте, обещайте, Basile, [Василий,] – сказала вслед ему Анна Михайловна, с улыбкой молодой кокетки, которая когда то, должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу.
Она, видимо, забыла свои годы и пускала в ход, по привычке, все старинные женские средства. Но как только он вышел, лицо ее опять приняло то же холодное, притворное выражение, которое было на нем прежде. Она вернулась к кружку, в котором виконт продолжал рассказывать, и опять сделала вид, что слушает, дожидаясь времени уехать, так как дело ее было сделано.
– Но как вы находите всю эту последнюю комедию du sacre de Milan? [миланского помазания?] – сказала Анна Павловна. Et la nouvelle comedie des peuples de Genes et de Lucques, qui viennent presenter leurs voeux a M. Buonaparte assis sur un trone, et exaucant les voeux des nations! Adorable! Non, mais c'est a en devenir folle! On dirait, que le monde entier a perdu la tete. [И вот новая комедия: народы Генуи и Лукки изъявляют свои желания господину Бонапарте. И господин Бонапарте сидит на троне и исполняет желания народов. 0! это восхитительно! Нет, от этого можно с ума сойти. Подумаешь, что весь свет потерял голову.]
Князь Андрей усмехнулся, прямо глядя в лицо Анны Павловны.
– «Dieu me la donne, gare a qui la touche», – сказал он (слова Бонапарте, сказанные при возложении короны). – On dit qu'il a ete tres beau en prononcant ces paroles, [Бог мне дал корону. Беда тому, кто ее тронет. – Говорят, он был очень хорош, произнося эти слова,] – прибавил он и еще раз повторил эти слова по итальянски: «Dio mi la dona, guai a chi la tocca».
– J'espere enfin, – продолжала Анна Павловна, – que ca a ete la goutte d'eau qui fera deborder le verre. Les souverains ne peuvent plus supporter cet homme, qui menace tout. [Надеюсь, что это была, наконец, та капля, которая переполнит стакан. Государи не могут более терпеть этого человека, который угрожает всему.]
– Les souverains? Je ne parle pas de la Russie, – сказал виконт учтиво и безнадежно: – Les souverains, madame! Qu'ont ils fait pour Louis XVII, pour la reine, pour madame Elisabeth? Rien, – продолжал он одушевляясь. – Et croyez moi, ils subissent la punition pour leur trahison de la cause des Bourbons. Les souverains? Ils envoient des ambassadeurs complimenter l'usurpateur. [Государи! Я не говорю о России. Государи! Но что они сделали для Людовика XVII, для королевы, для Елизаветы? Ничего. И, поверьте мне, они несут наказание за свою измену делу Бурбонов. Государи! Они шлют послов приветствовать похитителя престола.]
И он, презрительно вздохнув, опять переменил положение. Князь Ипполит, долго смотревший в лорнет на виконта, вдруг при этих словах повернулся всем телом к маленькой княгине и, попросив у нее иголку, стал показывать ей, рисуя иголкой на столе, герб Конде. Он растолковывал ей этот герб с таким значительным видом, как будто княгиня просила его об этом.
– Baton de gueules, engrele de gueules d'azur – maison Conde, [Фраза, не переводимая буквально, так как состоит из условных геральдических терминов, не вполне точно употребленных. Общий смысл такой : Герб Конде представляет щит с красными и синими узкими зазубренными полосами,] – говорил он.
Княгиня, улыбаясь, слушала.
– Ежели еще год Бонапарте останется на престоле Франции, – продолжал виконт начатый разговор, с видом человека не слушающего других, но в деле, лучше всех ему известном, следящего только за ходом своих мыслей, – то дела пойдут слишком далеко. Интригой, насилием, изгнаниями, казнями общество, я разумею хорошее общество, французское, навсегда будет уничтожено, и тогда…
Он пожал плечами и развел руками. Пьер хотел было сказать что то: разговор интересовал его, но Анна Павловна, караулившая его, перебила.
– Император Александр, – сказала она с грустью, сопутствовавшей всегда ее речам об императорской фамилии, – объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, – сказала Анна Павловна, стараясь быть любезной с эмигрантом и роялистом.
– Это сомнительно, – сказал князь Андрей. – Monsieur le vicomte [Господин виконт] совершенно справедливо полагает, что дела зашли уже слишком далеко. Я думаю, что трудно будет возвратиться к старому.
– Сколько я слышал, – краснея, опять вмешался в разговор Пьер, – почти всё дворянство перешло уже на сторону Бонапарта.
– Это говорят бонапартисты, – сказал виконт, не глядя на Пьера. – Теперь трудно узнать общественное мнение Франции.
– Bonaparte l'a dit, [Это сказал Бонапарт,] – сказал князь Андрей с усмешкой.
(Видно было, что виконт ему не нравился, и что он, хотя и не смотрел на него, против него обращал свои речи.)
– «Je leur ai montre le chemin de la gloire» – сказал он после недолгого молчания, опять повторяя слова Наполеона: – «ils n'en ont pas voulu; je leur ai ouvert mes antichambres, ils se sont precipites en foule»… Je ne sais pas a quel point il a eu le droit de le dire. [Я показал им путь славы: они не хотели; я открыл им мои передние: они бросились толпой… Не знаю, до какой степени имел он право так говорить.]
– Aucun, [Никакого,] – возразил виконт. – После убийства герцога даже самые пристрастные люди перестали видеть в нем героя. Si meme ca a ete un heros pour certaines gens, – сказал виконт, обращаясь к Анне Павловне, – depuis l'assassinat du duc il y a un Marietyr de plus dans le ciel, un heros de moins sur la terre. [Если он и был героем для некоторых людей, то после убиения герцога одним мучеником стало больше на небесах и одним героем меньше на земле.]
Не успели еще Анна Павловна и другие улыбкой оценить этих слов виконта, как Пьер опять ворвался в разговор, и Анна Павловна, хотя и предчувствовавшая, что он скажет что нибудь неприличное, уже не могла остановить его.
– Казнь герцога Энгиенского, – сказал мсье Пьер, – была государственная необходимость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не побоялся принять на себя одного ответственность в этом поступке.
– Dieul mon Dieu! [Боже! мой Боже!] – страшным шопотом проговорила Анна Павловна.
– Comment, M. Pierre, vous trouvez que l'assassinat est grandeur d'ame, [Как, мсье Пьер, вы видите в убийстве величие души,] – сказала маленькая княгиня, улыбаясь и придвигая к себе работу.