Инчхонская десантная операция

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Инчхонская десантная операция
Основной конфликт: Корейская война
Дата

1520 сентября 1950 года

Место

Район города Инчхон

Итог

Тактическая и стратегическая победа ООН

Противники
ООН КНДР
Командующие
Дуглас Макартур Ким Ир Сен
Силы сторон
45 тыс. человек, 257 боевых и вспомогательных кораблей, 500 самолётов и вертолётов 3 тыс. человек; мех. дивизия и танковая бригада в резерве
Потери
24 погибших, 2 пропавших без вести, 196 раненых[1] 1350 погибших, 300 пленных[2]

Инчхонская десантная операция (также известна как операция «Chromite») — высадка американского морского десанта в порту Инчхон во время Корейской войны в сентябре 1950 года. Эта операция считается одним из наиболее известных сражений войны, изменившим её ход, а также одной из наиболее славных страниц в истории Корпуса морской пехоты США.





Пусанский периметр

25 июня 1950 года началась война в Корее. Корейская народная армия (КНА, армия Северной Кореи), быстро наступая на юг, уничтожила основные силы южнокорейских войск. С начала июля в Южную Корею начали прибывать американские подразделения под флагом ООН, однако они оказались не готовы противостоять наступающим силам северокорейцев, обеспеченных техникой, военными советниками и вооружением из СССР. После ряда поражений и фактического разгрома 24-й пехотной дивизии, командир которой генерал Дин попал в плен, американские войска совместно с остатками южнокорейской армии отступили в юго-восточную часть Корейского полуострова, где находился важный морской порт Пусан. Ким Ир Сен распорядился взять Пусан к 15 августа, однако сражения в центральной части полуострова несколько задержали северокорейское наступление, позволив США перебросить на юг свежие воинские подразделения. При поддержке авиации и военно-морского флота войскам США удалось во второй половине августа остановить наступление противника.

К этому моменту КНА контролировала около 95 % территории полуострова. Однако её линии снабжения оказались растянуты и постоянно подвергались ударам американской авиации. В результате подразделения на линии фронта было невозможно пополнить людской силой и техникой до уровня, необходимого для эффективного продолжения боевых действий. Сказывалась и усталость солдат после почти беспрерывного двухмесячного наступления. В то же время американские войска создали линию обороны к северу и западу от Пусана (известную как Пусанский периметр), постоянно получая через порт свежие подкрепления, в том числе от союзников, вступивших в войну. В начале сентября КНА предприняла безуспешную попытку прорыва Пусанского периметра, после которой стало очевидным, что силам ООН удалось полностью стабилизировать положение на фронте. Главнокомандующий войсками ООН в Корее американский генерал Макартур решил, что пришло время для контрнаступления.

План высадки

Идея высадки морского десанта в Инчхоне появилась у Макартура еще в первые дни войны. Макартур предусматривал, что южнокорейские силы не смогут долго удерживать линию фронта и быстро откатятся на юг. Инчхон располагался недалеко от Сеула, взятого северокорейской армией 28 июня, и высадка здесь позволила бы американским силам оказаться в тылу у наступавших, что стало бы огромным тактическим и стратегическим преимуществом. Однако первоначальный план «Blueheart», предусматривавший проведение десанта уже в июле 1950 года силами 1-й кавалерийской дивизии, был отменен. Во-первых, такая операция требовала долгого и тщательного планирования. Как сказал коммэндэр Арли Кэпс, «Мы составили список всевозможных препятствий естественного и географического характера, и оказалось, что все они имеются в Инчхоне»[3]. Во-вторых, единственная сила, способная профессионально провести эту операцию — Корпус морской пехоты — оказалась к ней просто не готова. После окончания Второй мировой войны численность американской морской пехоты была значительно сокращена (с 300 тысяч до 74 тысяч человек), а министр обороны Луис Джонсон вообще собирался ликвидировать её как род вооруженных сил, полагая, что решающим оружием в будущих военных конфликтах станет авиация. Снаряжение и техническое оснащение морской пехоты к 1950 году оставляли желать много лучшего. Лишь после начала войны в Корее Корпус морской пехоты срочно начали увеличивать и переоснащать.

План высадки был подвергнут значительной переработке. В целом он был готов к 23 августа, однако только 30 августа местом проведения операции был окончательно назначен Инчхон. Макартуру удалось добиться своего, убедив начальника штаба ВМС адмирала Шермана и начальника штаба армии генерала Коллинза в успехе своего плана. Он считал, что КНА не ожидает десанта в Инчхоне как раз из-за того, что этот район неудобен для проведения высадки с моря. Операция была утверждена президентом Трумэном 8 сентября и получила кодовое название «Chromite» («Хромит»). Высадка должна была состояться утром 15 сентября, в момент максимального сентябрьского прилива в этом районе, что позволяло десантным кораблям подойти к берегу в обход входного фарватера. Одновременно с Инчхонским десантом Восьмая армия на Пусанском плацдарме должна была начать наступление с целью прорвать линию обороны противника и соединиться с силами десанта южнее Сеула.

Для проведения операции «Chromite» в Японии был создан X (Десятый) армейский корпус США (командующий — генерал-майор Эдвард Элмонд), в состав которого входили:

  • 1-я дивизия морской пехоты США
  • 7-я пехотная дивизия США (уменьшенная)[4]
  • 41-й отдельный отряд коммандос Великобритании
  • 17-й пехотный полк Южной Кореи[5]

Процесс подготовки X корпуса к участию в операции проходил со многими трудностями, характерными в целом для вооружённых сил США в первые месяцы Корейской войны. 7-я пехотная дивизия, находившаяся в Японии, к этому времени лишилась большого числа офицеров и сержантов, отправленных в Корею для восполнения потерь. Для доукомплектования дивизии в неё пришлось срочно зачислить 8000 почти неподготовленных южнокорейских солдат[6]. Аналогичные проблемы встали перед 1-й дивизией морской пехоты. Солдаты в подавляющем большинстве не имели опыта участия в десантных операциях, их пришлось спешно обучать за несколько дней. Военно-морские силы США для обеспечения экипажами почти полусотни танкодесантных кораблей, предназначенных для участия в операции, нанимали добровольцами японских моряков.

Командующим операцией «Chromite» был назначен сам генерал Макартур. Непосредственно силами, задействованными в ней, командовал вице-адмирал Артур Страбл, а после высадки командование переходило к генерал-майору Элмонду. Собранная для десантирования группировка насчитывала 45 тысяч военнослужащих. Морские силы, обеспечивавшие десант, включали 257 кораблей военно-морских сил США, Великобритании, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Южной Кореи, Франции. В это число входили 6 авианосцев (из них 3 — тяжелые), 1 линкор, 3 тяжелых крейсера. Авиационную поддержку должны были обеспечивать более 500 боевых и транспортных самолётов и вертолётов.

Генерал Макартур рисковал: после отправки в Инчхон 7-й дивизии у него не оставалось резервов ни для Пусанского плацдарма, ни для самого Инчхона. Но Макартур всегда был уверен в себе и успехе всех своих начинаний. Он сказал: «Я отдаю себе отчёт в том, что шансы на удачу в Инчхоне составляют один к пяти тысячам. Но мне не привыкать. Мы высадимся в Инчхоне, и я разобью их»[7].

Операция «Chromite»

С 1011 сентября американская авиация (в том числе бомбардировщики B-29) начала усиленные бомбардировки района Инчхона, а американские силы провели несколько ложных десантов в других частях побережья, чтобы отвлечь внимание КНА. Возле Инчхона была высажена разведывательная группа для получения информации о приливах, отмелях, а также с целью восстановления работы маяка на острове Пальмидо. 13 сентября ВМС США провели разведку боем. Шесть эсминцев подошли к острову Вольмидо, располагавшемуся в гавани Инчхона и соединённому с берегом дамбой, и начали его обстрел, служа приманкой для береговой артиллерии противника, в то время как авиация засекала и уничтожала обнаруженные артиллерийские позиции. В ходе этой акции три эсминца получили повреждения.

Северокорейское командование располагало данными о возможности высадки американского десанта в Инчхоне, однако, по-видимому, не придало им большого значения. Район Инчхона обороняли немногим более 3000 северокорейских солдат, входивших в состав двух армейских батальонов и формировавшегося полка морской пехоты. На подходе к гавани было выставлено небольшое число якорных мин, но они были выставлены с малым углублением и во время отлива легко обнаруживались. Гарнизон острова Вольмидо понёс тяжёлые потери во время обстрелов и бомбардировок, предшествовавших высадке.

Операция «Chromite» началась утром 15 сентября 1950 года. В первый день были задействованы только подразделения 1-й дивизии морской пехоты на трёх участках — «зелёном пляже», «красном пляже» и «голубом пляже». Высадка проводилась в условиях абсолютного господства в воздухе американской авиации. Около 6 часов 30 минут один батальон морской пехоты начал высадку на «зелёном пляже» в северной части острова Вольмидо. Гарнизон Вольмидо к этому моменту был почти полностью уничтожен артиллерийскими и авиационными ударами, и морские пехотинцы встретили лишь слабое сопротивление, взяв остров под свой контроль менее чем за час при потере 17 человек ранеными. В середине дня наступила пауза, вызванная отливом. После начала вечернего прилива около 17 часов 30 минут были высажены десанты на материке — по два батальона на «красный пляж» (возле дамбы) и на «голубой пляж» (юго-восточнее Вольмидо), причем солдаты преодолевали высокую стену набережной по специально приготовленным штурмовым лестницам. На «красном пляже» морские пехотинцы столкнулись с довольно сильной обороной противника, которая остановила их на несколько часов. За действия на этом участке посмертно был удостоен Медали Почёта 1-й лейтенант Бальдомеро Лопес.

К середине дня 16 сентября 1-я дивизия морской пехоты установила контроль над городом Инчхон. В порту Инчхона началась высадка 7-й пехотной дивизии и южнокорейского полка. В это время морские пехотинцы продвигались на север к аэродрому Кимпо. КНА попыталась организовать в районе Инчхона контратаку при поддержке танков, но за два дня потеряла 12 танков Т-34 и несколько сотен солдат от действий морской пехоты и авиации. Утром 18 сентября аэродром Кимпо был занят морскими пехотинцами. Сюда перебазировались самолеты 1-го авиакрыла морской пехоты. При их поддержке 1-я дивизия морской пехоты продолжила своё наступление на Сеул.

Высадка всех боевых и тыловых подразделений X корпуса завершилась к 20 сентября.

Последствия

В отличие от высадки в Инчхоне, продвижение морской пехоты к Сеулу и сама битва за Сеул сопровождались большими потерями с американской стороны. На юге утром 16 сентября четыре американские дивизии во взаимодействии с частями союзников начали прорыв Пусанского периметра. 26 сентября эти силы соединились с 7-й пехотной дивизией в районе Осана, в результате чего несколько десятков тысяч северокорейских солдат оказались отрезаны от основных сил КНА[8]; в тот же день генерал Макартур объявил об освобождении Сеула, хотя в городе еще оставались отдельные снайперы противника.

Для Северной Кореи Инчхонская десантная операция обернулась катастрофой. КНА, понёсшая, по оценкам советских исследователей, «исключительно большие потери в живой силе и особенно в артиллерии и танках»[9], в беспорядке отступала на север, не имея возможности остановиться и организовать линию обороны. Войска ООН вторглись в Северную Корею и 19 октября взяли её столицу Пхеньян. Остатки северокорейской армии продолжали отступать до самой китайской границы. Лишь вступление в войну Китая спасло Корейскую Народно-Демократическую Республику от гибели. Таким образом, операция «Chromite» благодаря прекрасному планированию и вопреки огромным трудностям при подготовке увенчалась стратегическим успехом и изменила ход Корейской войны.

Оценка

Западные исследователи считают высадку в Инчхоне одним из самых успешных морских десантов в военной истории. Это была крупнейшая морская десантная операция после 1945 года. Дуглас Макартур, ещё до этого пользовавшийся огромной популярностью в американском обществе благодаря своим заслугам на Тихом океане во время Второй мировой войны, после Инчхона приобрёл в США статус национального героя.

Память об операции

  • В 1982 году северокорейским режиссёром Чо Ген Суном был снят художественный фильм «Вольмидо» об обороне острова 13-15 сентября.
  • В 1982 году Теренсом Янгом был снят крупнобюджетный фильм «Инчхон» с Лоуренсом Оливье в роли генерала Макартура. Фильм получил скандальную известность из-за того, что частично был профинансирован южнокорейской Церковью Объединения. Кроме того, фильм сам по себе оказался очень неудачным и провалился в прокате.
  • В 1984 году к столетию Инчхона в городе были открыты Мемориальный зал и комплекс, посвящённые Инчхонской десантной операции (англ. Incheon Landing Operation Memorial Hall). В музее имеется огромная коллекция фото- и видеоматериалов, рассказывающих о всех этапах высадки. В состав комплекса входят 18-метровая мемориальная башня и национальные флаги шестнадцати стран, принимавших участие в Корейской войне.[10]

Напишите отзыв о статье "Инчхонская десантная операция"

Примечания

  1. [www.paulnoll.com/Korea/581-Sig/581-Inchon-LST.html Потери за первые два дня операции.]
  2. [www.paulnoll.com/Korea/581-Sig/581-Inchon-LST.html Предположительно, это потери за первые два дня операции.]
  3. Стьюк У. Корейская война. — М.: АСТ, 2002. — С. 152.
  4. Один полк 7-й пехотной дивизии был переброшен в гавань Пусана в качестве резерва, готовый при необходимости заменить снятую с фронта 1-ю временную бригаду морской пехоты, которая была отправлена в Японию на подготовку к операции.
  5. Предположительно это был полк морской пехоты.
  6. Южнокорейские военнослужащие временно набирались в подразделения ООН, а именно — в американские и британские. Такая практика была вызвана огромным некомплектом личного состава в американской и британской армиях из-за проведения массовой демобилизации после 1945 года.
  7. Стьюк У. Указ. соч, с. 152.
  8. Те из них, кто не попал в плен, ушли в горы и начали партизанскую войну. В октябре 1950 года северокорейское командование объединило все отрезанные подразделения и части в так называемый Второй фронт.
  9. Война в Корее, 1950—1953. — СПб.: Полигон, 2003. — С. 127.
  10. Visit Korea: [visitkorea.or.kr/enu/SI/SI_EN_3_1_1_1.jsp?cid=268183 Destinations by Region — Incheon Landing Operation Memorial Hall] (англ.)

Библиография

  • Доценко В. Флоты в локальных конфликтах второй половины XX века. — Москва, Санкт-Петербург: АСТ, Terra Fantastica, 2001. — С. 512.
  • Война в Корее, 1950—1953. — Санкт-Петербург: Полигон, 2003. — С. 923. — ISBN 5-89173-145-2.

Ссылки

  • [turbo.adygnet.ru/2004/kabyylbekov_ala/inchxon.htm Инчхонская десантная операция (отрывок из книги «Флоты в локальных конфликтах второй половины XX века»)]
  • [archives.cnn.com/2000/US/09/14/inchon.invasion/ Сообщение CNN в 50-ю годовщину операции «Chromite»]  (англ.)
  • [korea50.army.mil/history/factsheets/chromite.shtml Информация об операции «Chromite» на сайте, посвященном 50-летию войны в Корее]  (англ.)


Отрывок, характеризующий Инчхонская десантная операция

Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
– И с такими молодцами всё отступать и отступать! – сказал он. – Ну, до свиданья, генерал, – прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
– Ура! ура! ура! – кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
– Фю… фю… фю… – засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
– Фю… фю… фю, – просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
– А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем… – устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
– Ну, что отец?
– Вчера получил известие о его кончине, – коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. „Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой“. Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
– Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, – сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое? Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
– Что? – в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. – Уже готовы?
– Готов, ваша светлость, – сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «Как это все успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
– Даю честное благородное слово гусского офицег'а, – говорил Денисов, – что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
– Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер интендант, как приходится? – перебил его Кутузов.
– Дядя г'одной, ваша светлость.
– О! приятели были, – весело сказал Кутузов. – Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. – Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
– Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, – недовольным голосом сказал дежурный генерал, – необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. – Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился…
– Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, – сказал он. – Ты не уходи, – прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
Во время доклада за входной дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома… «Очень хорошенькая», – прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что то другое, что должно было решить дело, – что то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
– В печку… в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, – сказал он, – все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят – щепки летят. – Он взглянул еще раз на бумагу. – О, аккуратность немецкая! – проговорил он, качая головой.


– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.
– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.