Иоанн Эфесский

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Иоанн Эфесский
 

Иоа́нн Эфе́сский (др.-греч. Ίωάννης τῆς Έφέσου; ок. 507 — ок. 586) — епископ Асийский, последовательный сторонник миафизитской, нехалкидонской (англ. non-Chalcedonian)[1] христологии, один из лидеров антихалкидонской оппозиции в Византийской империи, представитель параллельной сирийской иерархии, созданной Иаковом Барадеем. Один из наиболее ранних и значительных историков, писавших на сирийском языке. Согласно халкидонитской полемической традиции, в большинстве русскоязычных источников именуется «монофизитом»[2].

Иоанн был лидером партии столичных антихалкидонитов в правление императора Юстиниана I, по приказу которого в 542 году вёл в районе Эфеса миссионерскую деятельность. Боролся против иудеев и монтанистов в Малой Азии, против язычников в столице. После смерти Юстиниана много лет провёл в темницах за свою антихалкидонскую деятельность[3]. Во внутренней борьбе миафизитов он принадлежал к партии, безуспешно боровшейся против развивавшегося на Востоке сепаратизма.

Написанные Иоанном Эфесским произведения являются уникальным источником для изучения нехалкидонской христианской общины в VI веке. Его обширная «Церковная история» является ценным историческим источником, и содержит, в частности сведения о нашествиях славян, авар и гуннов в 540—570 годах[4].





Биография

Несмотря на крупную роль Иоанна Эфесского в антихалкидонской церковной партии VI века, о его жизни сохранилось очень немного сведений, в основным в его собственных трудах и хронике Михаила Сирийца[5].

До переезда в Константинополь

Будущий епископ родился недалеко от Амиды (современный Диярбакыр в южной Турции). Год его рождения точно не известен, из относящихся к этому периоду дат известно только, что в возрасте 15 лет он поступил в Амидский монастырь Иоанна, однако, когда это произошло также не известно. По некоторым источникам, это произошло 832 или 833 годах селевкидской эры, что означает год рождения около 506 или 507 года н. э. По другим подсчётам Иоанн родился около 516 года[6]. Этническая принадлежность Иоанна также не вполне ясна, сам он называл себя «сирийцем» без каких-либо дополнительных подробностей[7][8].

С раннего детства Иоанн был предопределён к духовной карьере. В своих произведениях Иоанн рассказывает, что до его рождения у его родителей рождалось несколько сыновей, умиравших до достижения двухлетнего возраста. Когда в том же возрасте у Иоанна проявились признаки смертельной болезни, его привели в монастырь столпника Марона, который велел накормить ребёнка чечевицей с монастырской кухни, после чего полумёртвый Иоанн пришёл в себя и вскоре поправился. Марон взял с родителей Иоанна обещание привести его через два года обратно и отдать на воспитание. Таким образом, Иоанну было всего четыре года, когда он поступил в монастырь. Столь ранний приём в монастырь не был в то время в Сирии чем-то не обычным, так как правила Василия Великого никак не ограничивали возраст принимающего монашеский обет[9]. С этого же возраста в монастыре начиналось обучение грамоте, что считалось одним из видов монашеского подвига. Обычно в курс обучения, длившегося 4—5 лет, входило пение псалмов и чтение Священного Писания[10]. Монастырь Марона носил название «монастырь Воздержного» и, судя по приводимым Иоанном описаниям, находился в Амидской долине на правом берегу Тигра. Духовным руководителем Иоанна в этот период был сам Марон, славившийся своим подвижничеством — он 11 лет провёл в дупле дерева и 29 на столпе[11].

Иоанн Эфесский о своей жизни в монастыре св. Мамы

В зимнее время отовсюду раздавалось святое и божественное пение: не только из общего помещения, но и из отдельных помещений, где молились поодиночке,— из всех зданий и келий, притворов и углов, портиков и атриумов этого великого монастыря. А в летнее время,— удивительно было видеть и слышать,— в продолжение всей ночи в окрестности монастыря, особенно на широкой и длинной мостовой, стояли в молитве рядами по два, по четыре и более… и звук их рыдания слышался со всех сторон от общей полунощницы до звона к утрене, когда собирались для общей службы. Потом весь день, как написано, поучались в законе Божием; в чтении Писаний, молитве и службах определённых часов… (А ночью опять) одни стояли рядами с палками, другие — опираясь на стены, третьи видны были на кровле дома, полустоя, полувися, подвязав себя подмышками верёвками и виноградными подвязками; так поступали старые и юные, сильные и слабые.

После смерти Марона около 521 года, Иоанн, не желая возвращаться к родственникам, удалился в монастырь Иоанна Амидского, находившегося близ города, у его северной стены. Этот монастырь, основанный 398/399 годах, был самым крупным из пригородных монастырей и насчитывал до 400 монахов. Монастырь был одним из главных оплотов нехалкидонитов, в отличие от многих других монастырей, из которых была изгнана лишь часть монахов, все его обитатели вошли в состав «амидской тысячи» — большой группы монахов, непримиримых противников догматов Халкидонского собора, изгнанных из разных монастырей. Вместе с ними, в том же 521 году Иоанн поселился в «великом и знаменитом монастыре св. Мамы, что в селении Хазин в стране Тишпа»[12]. Там Иоанн много занимался изучением церковной литературы — помимо благочестия, монастырь св. Мамы славился учёностью своих настоятелей. Там же он общался с видными деятелями антихалкидонского движения, изгнанными из столицы после смерти Анастасия[13][14].

В 840 году селевкидской эры[прим. 1] Иоанн получил посвящение в дьяконы от знаменитого в те годы епископа Иоанна Телльского (англ.), который, путешествуя по Востоку, тайно совершал хиротонии, запрещённые Юстинианом для противников Халкидонского собора[15][16]. В этот период Иоанн много путешествовал — странничество считалось одним из видов подвижничества, как по лишениям, с ним связанным, так и по разрыву земных связей — встречаясь с отшельниками и аскетами. Ещё во время пребывания у Марона Иоанн совершил паломничество в Файтар, а позднее посетил основные монастыри Амидской области и удалённые монашеские поселения в верховьях Междуречья. Примерно в 533 году Иоанн совершил путешествие до Антиохии, провожая в Константинополь и Александрию своих друзей[17].

Через два года Иоанн добился разрешения посетить Египет, где его, как признанного специалиста по аскетический литературе охотно принимали местные христиане. Оттуда он путешествовал вглубь Ливийской пустыни, где близ монастыря св. Мины поселились изгнанники из Сирии. Затем он вернулся в Александрию, откуда в родной монастырь, пробыв в общей сложности в Египте три месяца. В этом же году он посетил Константинополь, где впервые встретился с Юстинианом. Поскольку не сохранилось упоминаний о встрече Иоанна с Севиром Антиохийским, прибывшим в Константинополь зимой 535—536 годов, вероятно Иоанн покинул столицу раньше. В феврале 537 года Иоанн был ещё среди «амидской тысячи» в «монастыре Тополей», где стал свидетелем переговоров с монахами посланцев антиохийского патриарха Ефрема, прилагавшего значительные усилия по искоренению антихалкидонитства в своём диоцезе[18]. После того, как монахи отказались впустить патриарха в монастырь, «тысяче» пришлось, разбившись на отряды, спасаться бегством. Иоанн, как диакон, был во главе отряда из 10 человек, вместе с которыми провёл остаток зимы в горах на Евфрате, страдая от холода и питаясь подаянием[19].

Около 540 года Иоанн переселяется в Константинополь, хотя в последующие годы, совершая свои путешествия, он неоднократно посещал родные места[20].

В правление Юстиниана

В Константинополе

Переселившись в Константинополь, Иоанн очень скоро из преследуемого властями беглеца становится влиятельным придворным, исполняющим важные поручения императора. Оправдывая своё долговременное пребывание в столицы, Иоанн писал, что он жил там «сначала по причине гонения», а потом, в течение более 30 лет, «ради обращения язычников». Относительно первой части его утверждения неизвестно, имел ли он какую-то специальную миссию от своего монастыря или просто спасался от преследований. Поскольку в первые годы своей столичной жизни он продолжал свои учёные занятия и не вмешивался в политические процессы, второе предположение вероятнее[22].

Местом своего проживания Иоанн избрал поместье патриция Проба (англ.)[23], единственного из племянников императора Анастасия, пережившего восстание Ника. Там он познакомился с Симеоном, епископом Бет-Аршамским, который прославился своими диспутами с несторианами в Персии. После смерти Симеона, Иоанн вместе с учениками последнего разбирал его архивы, среди которых были материалы, вошедшие впоследствии в «Церковную историю», в частности, относящиеся к мученикам Неджрана. В 541 году Иоанн посещает Александрию, на обратном пути встречаясь на острове Родос епископа Иоанна Ифестского, который оттуда, по примеру Иоанна Телльского совершал поездки по Малой Азии для совершения хиротоний[24]. Иоанн Эфесский совершил с ним несколько таких путешествий, совершая посвящения на глазах у властей в Траллах и Эфесе. В Палестине он застал начало «Юстиниановой чумы», оставив в своей «Истории» описание её ужасов. Возможно, это были два разных путешествия[25].

В период после 542 года Иоанн становится активным участником церковной политики, поддерживая отношения как с главной штаб-квартирой нехалкидонитов в Дерке (англ.), так и с придворной нехалкидонитской партией. Об обстоятельствах знакомства с Феодорой Иоанн не сообщает, однако отзывается о ней в самых превосходных выражениях: «правоверная, исполненная ревности», «христолюбивая царица, поставленная Богом в трудные времена для поддержки гонимых». Его уважение к императрице не уменьшало и знание им подробностей её прошлого. Относительно Юстиниана Иоанн также отзывался одобрительно, не как о еретике, а как о человеке, стараниями халкидонитов поставленном на неправильную дорогу в своём похвальном стремлении к умиротворению церкви. Тем не менее, к политике Юстиниана Иоанн относился отрицательно, и в официальных богословских диспутах он не участвовал[26].

После смерти императрицы в 548 году сторонники унии решили сделать очередную попытку уговорить «восточных», надеясь, что без поддержки Феодоры они скорее пойдут на уступки. Юстиниан поручил Иоанну отправиться на Восток, чтобы созвать в столицу представителей всех монастырей Сирии. Несмотря на обещанную награду Иоанн решительно отказался участвовать в этом деле. Собор, тем не менее состоялся, хотя и без результатов. Столь же безучастно отнёсся Иоанн к осуждению «трёх глав» и пятому собору[27].

Миссионерская деятельность

Гораздо больший интерес Иоанна вызывала миссионерская деятельность. Действуя от имени Юстиниана, поставившего в качестве одной из целей своей религиозной политики искоренение язычества, Иоанн осуществлял проповедь христианства в Малой Азии. Согласно его сообщению, «В 853 году[прим. 2] совершилось действие благодати Божией в странах Азии, Карии, Лидии и Фригии тщанием державного Юстиниана, и излилась обильно посредством нашего ничтожества, то есть Иоанна Асийского: 70,000 душ силою Духа Святого были научены и приведены от заблуждения языческого, почитания идолов и служения демонам к истинному ведению, и были обращены и знаменованы и крещены во имя господа нашего Иисуса Христа». Такие большие цифры, вероятно, свидетельствуют о том, что обращение производилось скорее механическими средствами, а не проповедью[28].

В дальнейшем деятельность Иоанна, по его собственным показаниям, сводилась к разрушению языческих капищ и идолов и к организации христианских храмов и монастырей. Всё это требовало продолжительной и упорной работы, поэтому миссия Иоанна, в качестве базы которой он избрал окрестности города Траллы, не ограничилась 542 годом и продлилась до 571, когда вследствие возобновившихся гонений и старости Иоанн передал руководство миссией своему сотруднику, Девтерию[29].

В результате деятельности Иоанна в Малой Азии было уничтожено большое количество языческих святилищ и учреждено 12 монастырей и 99 церквей. Более половины построек было построено за счёт казны, остальные за счёт новообращённых. Эта миссионерская деятельность сделала Иоанна известным, он стал главным инквизитором Юстиниана, с полномочиями не только на язычников, но и на иноверцев вообще[30].

В Малой Азии Иоанн боролся также с иудеями, у которых отобрал семь синагог и превратил их в храмы, и с монтанистами. О преследовании последних сообщается также у Прокопия Кесарийского в «Тайной истории»[31]. Во Фригии город Пепуза (англ.) являлся главным центром монтанизма; в находящейся там кенассе хранились кости Монтана и его многочисленных жён, являвшиеся центром поклонения. Ещё при императоре Юстине I был отдан приказ уничтожить их, однако монтанисты подкупили епископа и были сожжены другие кости. Иоанн сумел добиться своего, и благодаря его рвению были уничтожены не только останки основателя ереси, но и синагога с хранившимися в ней книгами[32].

Инквизиционная деятельность и укрепление антихалкидонской партии

Значительной была деятельность Иоанна по преследованию язычников в столице. В 545—546 по его инициативе было начато большое расследование, в хоте которого под пытками было изобличено большое количество представителей высшей аристократии и образованного класса. После оглашения в церкви язычников ждал «суровый суд»; дальнейшая их судьба неизвестна. Вероятно, они не были казнены, хотя самый высокопоставленный из них, бывший префект претория Фока принял яд, по мнению Иоанна, «совершенно справедливо». Любопытно, что Прокопий Кесарийский называет этого Фоку в числе всего двух людей, занимавших эту должность, и не бравших взяток[33].

Михаил Сириец приводит рассказ, вероятно, заимствованный из «Истории» Иоанна, об ещё одном процессе под руководством Иоанна на 35 году правления Юстиниана. Речь идёт о пяти жрецах, которых вместе с «идолами» и книгами привезли из Афин, Антиохии и Гелиополя. 2000 книг и множество статуй, согласно хронике, были уничтожены лично Иоанном Эфесским. В сохранившейся третьей части «Истории» Иоанна сообщается и об его участии в процессах 580 года, когда патриархи александрийский Евлогий и антиохийский Григорий были обвинены в том, что они принесли ночью в Дафне в жертву мальчика. Под пытками были получены признания и других истинных или мнимых язычников[34].

Инквизиционная деятельность Иоанна на службе империи, парадоксальным образом имела большое значение для укрепления антихалкидонской церковной партии и лично Иоанна на Западе. Последний, не будучи ещё епископом, оказался во главе целой организации, не зависимой от местного церковного управления и подчинённой непосредственно императору. Монастырь Дарира, состоящий под управлением Иоанна, получил от Юстиниана исключительные права, устанавливающие полную зависимость он него всех вновь построенных церквей и монастырей в четырёх митрополитских округах. Когда епископ Тралльский захотел сделать Дариру своей летней резиденций, Юстиниан встал на сторону Иоанна, подчинив ему епископа.

В результате деятельности Иоанна, который формально обращал язычников в христианство в форме официального халкидонского православия, укрепилось положение нехалкидонитов. По сравнению с 518, когда епископов-нехалкидонитов было 5 или 6, их число значительно возросло.

Неизвестно точно, когда и при каких обстоятельства произошла хиротония Иоанна в епископы. Известно, что её совершил Иаков Барадей, вероятно между 555 и 558 годами. Посвящение Иоанна лишь закрепило его существующее положение главы Асийской митрополии. О деятельности Иоанна в качестве епископа Эфеса ничего не известно, как и о границах его полномочий. Значительную часть своего времени он проводил в столице, занимаясь организационными вопросами и координацией обширной благотворительной деятельности, имея своей резиденцией т. н. «монастырь сирийцев». Необходимо при этом учитывать, что с 541 года антихалкидониты были приравнены к еретикам в отношении правовых и имущественных ограничений.

В правление Юстина II

14 ноября 565 года скончался император Юстиниан, а через непродолжительное время патриарх Александрийский Феодосий. Эти события оказали существенное влияние как на судьбу нехалкидонитов вообще, так и на личную жизнь Иоанна Эфесского. Церковное окормление христиан-нехалкидонитов в столице и на Западе было поручено епископом Иаковом, постоянно проживающем на Востоке, Иоанну. В это время начинает проявляться раскол в стане нехалкидонитов на восточных и западных. Первенство Иоанна среди западных епископов, постоянно или временно проживавших в Константинополе, тем не менее, не было бесспорным, так как авторитетом покойного Феодосия он не обладал. Одним из главных способов воздействия в политике Иоанна были подарки и деньги, раздаваемые придворным. Подробные рассказы о «благотворительности», которой занималась сирийская колония в столице, о дарах, которыми осыпался высокопоставленными нехалкидонитами сенат и, наоборот, о взятках, получаемых Иоанном от тех, кто с его помощью рассчитывал получить епископское звание, отчётливо показывают глубочайшую коррупцию, царившую в византийской бюрократии[35]. В начале правления преемника Юстиниана, Юстине II, о котором ходили слухи, что он тайный антихалкидонит, а о его супруге, племянницы Феодоры, это было известно точно, положение нехалкидонитов несколько улучшилось. Однако ожидания на счёт религиозных симпатий нового императора не оправдались, он оказался равнодушен к религии, а в скором времени обнаружилась слабость его ума. Тем не менее, общее тяжёлое положение империи после смерти Юстиниана сделало межконфессиональные противоречия менее актуальными. В этот период отношение Иоанна к унии изменилось на противоположное и он становится доверенным лицом императора в данном вопросе, однако, когда в 567 году было отправлено посольство в Персию для обсуждения примирения с «восточными», Иоанн от участия в нём уклонился. В целом, собор в Каллинике, на котором рассматривался проект эдикта о примирении миафизитов с диофизитами, закончился провалом.

В это время Иоанн был занят организацией объединительного посольства в Рим, где в это время власть византийцев была крепка, а единоличным правителем был экзарх Нарсес, покровительствовавший нехалкидонитам. Однако благодаря влиянию патриарха и православной партии посольство не состоялось.

Начиная с 571 года начинается очередное преследование нехалкидонитов, которое современные исследователи связывают с борьбой клерикальных партий за конфискованную ранее собственность и светской власти против возрастающего влияния священников. Сам же Иоанн называет виновником гонений патриарха Иоанна III Схоластика, который утром 22 марта, в вербное воскресенье, получив доверенность от императора, отдал распоряжение, чтобы все нехалкидонитские собрания в столице были закрыты, а все их священники были заключены в тюрьму. В монастыри были поставлены православные священники. Сам Иоанн был пока оставлен на свободе. Большая часть епископов-нехалкидонитов изменила своей вере, остальные бежали либо были заточены в тюрьмы[35].

Далее последовал новый эдикт Юстина, к обсуждению которого нехалкидониты не были допущены, и который относил выполнение их требований к неопределённому будущему, который вызвал скорое разочарование сторонников унии, перерыв в церковном общении и новые аресты епископов. Иоанн сообщает, что они плакали неутешными слезами, отказывались принимать пищу и «были как мёртвые». Слёзы епископов тронули императора и он, в качестве компенсации, предложил им свободные епископские кафедры на выбор. Это предложение было с гневом отвергнуто.

Иоанн Эфесский остался неизменно верным христологической доктрине единоприродия, за что был заключен в темницу при Еввуловом ксенодохии[36]. Там он провёл в одиночном заключении в тяжёлых антисанитарных условиях, страдая от подагры, 12 месяцев и 9 дней. В это время особенно мучительны для него были насекомые — мошки, комары и мухи; клопы и блохи кусали его днём и ночью, а мыши свили себе гнездо в его изголовье. Всё это время его посещали посланники императора и патриарха, безуспешно склоняя его к принятию унии. Затем, по специальному распоряжению его врага, Иоанна Сирмийского, он был переведён на удалённый остров, где в одиночном заключении провёл ещё 28 месяцев. Там он и встретил наступление нового царствования[37].

В правление Тиберия II

Тиберий II приказал перевести Иоанна в столицу, где тот жил под стражей более трёх лет до смерти патриарха Иоанна в 577 году, после чего получил свободу в конце этого же года. Таким образом, Иоанн пробыл в заточении в разных местах более 6,5 лет. К этому времени положение нехалкидонитов уже давно изменилось к лучшему, когда патриарх перед смертью, по словам Иоанна Эфесского, раскаялся и запретил их преследования. Принужденные к общению монастыри вновь стали миафизитскими, закрытые храмы снова открылись. Но такое положение было не прочно. Государственная власть, занятая внешними проблемами, отдала религиозные вопросы церкви, которая не могла мириться с возрождением схизмы. Поэтому и при Тиберии периодически случались гонения, вплоть до полного изгнания нехалкидонитов из столицы.

Фракиец Тиберий, более полководец, чем император, был чужд религиозных проблем, однако спокойствие государства требовало оказать поддержку диафизитскому большинству. Хотя Иоанн и был знаком с ним ещё со времён юности нового императора, связь его со двором была прервана окончательно. Патриарх Евтихий, вернувшийся из изгнания и занявший свою кафедру вторично, отрицательно относился к Иоанну Схоластику и его деятельности. Будучи скорее богословом, в отличие от своего предшественника предпочитал бороться с христологией единоприродия написанием религиозных произведений, к которым Иоанн Эфесский относился презрительно.

Тем не менее, вскоре после торжественного въезда в собор святой Софии после своего вступления на престол, император издал указ о преследовании ариан. Истолкованный в расширительном смысле, он стал основой для преследования всех еретиков вообще, включая в эту категорию и нехалкидонитов. Иоанн, как глава столичных миафизитов, был вновь арестован и посажен в т. н. Решетчатую тюрьму. Там, в полуразрушенном и сыром здании, заключенные встретили Рождество 578 года. После того, как они не захотели вступить в богословские диспуты, к Иоанну начали предъявлять имущественные претензии относительно монастырского движимого и недвижимого имущества. В результате он был отпущен из тюрьмы лишённым всего своего состояния, включая ослика, на котором он ездил, страдая болезнью ног.

Иоанну было предложено покинуть столицу, однако он, судя по всему, этого не сделал, и в 580 году был ещё в Константинополе, когда благодаря просьбе гассанидского вождя Мундара-бар-Харета (англ.), помощь которого требовалась империи для борьбы с Персией, гонение на христиан было прекращено. Однако, после того, как в 581 году Мундар был обвинён и доставлен с столицу, гонения возобновились, во время которого сам Иоанн, старый и больной, не пострадал[38].

В правление Маврикия

5 апреля 582 года скончался патриарх, а 5 августа того же года — император. Новый император, Маврикий, получил государство в ещё более тяжёлом положении, чем его предшественник, и потому был ещё менее склонен заниматься религиозными вопросами. В лице Маврикия императорская власть окончательно отказалась от идеи осуществить унию между церковными партиями исповедующими две и одну природы во Христе. По словам Иоанна Эфесского, император «не знал, чего они держатся и из-за чего ссорятся между собой». Новый патриарх, Иоанн Постник, не был ни политиком, ни администратором, он был всецело поглощён своим подвижничеством и занимался церковными делами после 9 часов вечера. Не видя в исповедующих миафизитскую христологию ничего дурного, он отказался от поддержки продолжения гонений.

В конечно счёте, столичные монахи-нехалкидониты, поселившиеся в Константинополе в предшествующие десятилетия, в большинстве своём покинули город и отправились за Евфрат, основав там самостоятельную церковь. В столице остались только умеренные миафизиты, согласившиеся сосуществовать с диофизитами. В этих условиях Иоанн посвятил свои последние годы подведению итогов своей долгой борьбы в «Церковной истории», которую продолжал писать почти до самой своей смерти.

На последние годы жизни Иоанна также пришёлся внутренний раскол в антихалкидонском лагере. Дата смерти Иоанна Эфесского точно не известна. Согласно сомнительному[39] свидетельству Кира Батнского, он умер около 588 года после годичного заключения в Халкидоне, последовавшему за беспорядками после очередных гонений. Его опять безуспешно пытались склонить принять халкидонизм. После того, как он умер в предсказанный им самим день, он был торжественно похоронен[40].

Роль Иоанна Эфесского во внутренних вопросах миафизитства VI века

Одновременно с внешней борьбой против официального в империи диофизитства, в среде сторонников миафизитской христологии происходили внутренние конфликты между представителями различных течений и групп. Нехалкидониты были едины в своём отрицании Халкидонского собора, однако имея свободу в своих догматических рассуждения к началу VII века в их партии возникло несколько христологических групп и канонических разделений. В халкидонитской традиции это называется «разделением монофизитства», которое насчитывало около 12 или 13 ветвей. Основные разногласия вызывали вопросы о количестве природ во Христе и их качествах[41].

Иоанн Эфесский осуждал это разделение, и после внешней борьбы усилия по сохранению единства нехалкидонской церковной партии были важнейшей задачей его жизни. В силу глубины и природы внутренних разногласий эти усилия были обречены на неудачу. Во всех этих конфликтах, вызванных переносом правил аристотелевой логики в сферу богословской мысли, он обвинял «схоластиков» и относился к ним с осуждением. Отсюда вытекал консервативных характер религиозной полемики Иоанна, сводящейся к выборке подходящих цитат из отцов церкви, к обличению канонических отступлений и нравственным увещеваниям.

Отношение к юлианизму

Один из важных споров среди миафизитов возник из вопроса, заданного Севиру Антиохийскому одним александрийским монахом: «Тело Христово тленно или не тленно?». Севир на этот вопрос ответил положительно. Другой точки зрения придерживались последователи Юлиана Галикарнасского, называемые своими противниками автардокетами.

Хотя этот спор ко второй половине VII века почти утих, юлианисты создали, фактически, отдельную церковь со своей иерархией, утвердившись в центре малоазийского антихалкидонитства — Эфесе. Во главе её стоял некий епископ Прокопий. В результате усилий Иоанна Эфесского, называвшего это учение др.-греч. φαντασία, а его последователей «фантазистами», Прокопий несколько раз отказывался, а затем возвращался вновь к своим убеждениям. Тем не менее, к моменту своей смерти он не назначил себе преемника, считая такую хиротонию неканонической, поэтому после его смерти юлианисты должны были прибегнуть к поставлению себе епископа возложением рук умершего. Новый епископ Евтропий рукоположил сразу после этого 10 новых епископов, после чего это течение стало распространяться по всей империи, проникнув вплоть до Армении и Египта[42].

С другой стороны, противо-юлианистская полемика пришла к разделению по вопросу о сущности тления — одни понимали её как разрушение по форме, тогда как другие и по форме, и по материи. Иоанн Эфесский называл последнюю точку зрения, из которой следовал практический вывод о том, что восресение произойдёт в каких-то других телах, ересью «афанасиан» по имени влиятельного в столице монаха Афанасия, внука императрицы Феодоры. В числе приверженцев данной ереси Иоанн называет православного патриарха Евтихия, якобы написавшего богословский трактат на эту тему.

Тритеистские споры

Появившееся около 557 года в среде придворного миафизитства течение, утверждающее раздельность лиц Троицы, связывается с именем монаха[43] или ученика придворного переводчика[44] Иоанна Асконагиса[45]. Пожелав после смерти своего учителя занять его должность, он должен был рассказать перед императором о своей вере, в результате чего был изгнан разгневанным императором как язычник. Тем не менее, Асконагис составил книгу «извлечений» из святоотеческих писаний и начал распространять своё учение. Среди его последователей были комментатор Аристотеля Иоанн Филопон, внук императрицы Афанасий и Сергий, впоследствии патриарх Антиохийский[43]. Усилиями епископов Конона Тарсского и Евгения Селевкийского учение распространилось среди сирийских монастырей, внося раскол в среду антихалкидонитов[46].

Все эти расколы, очевидно, препятствовали объединительным усилиям византийских императоров, поэтому естественно, что первым обличителем ереси Асконагиса стал Иоанн Эфесский. Однако суть полемики из его «Истории» проследить сложно, так как рассказ его об этом весьма поверхностен. Известно, что Иоанн Эфесский ставил в вину Асконагису возвращение к арианству и проповедь «трёх богов». Вероятно, эти обвинения не имели каких-либо оснований, и, в целом, позиция Иоанна не нашла поддержки ни в нехалкидонитском патриархате Александрии, ни у его предстоятеля, патриарха Феодосия[47]. Последний в том же 557 или 558 году издал своё «слово», которое со строго-консервативной позиции заявляло о невозможности судить о Боге со строго логичных позиций и призывало держаться учения Отцов Церкви. Уклончивое по своей сути, оно не было направлено против тритеистов и не прекратило спора. Некоторая часть миафизитов откололась от Феодосия и основала секту, известную по «Истории» Иоанна Эфесского как «кондобавдиты»[48][49].

Другая многочисленная и влиятельная группировка, во главе которой стояли епископы Конон Тарсский и Евгений Селевкийский, вкладывала в «Слово» тритеистский смысл. После смерти Феодосия, который при своей жизни не внёс ясности в данный вопрос, возникла серьёзная опасность захвата власти в западной нехалкидонской общине вождями тритеистов. Для этого у них были как финансовые и административные возможности, которые им мог предоставить Афанасий, так и внутрицерковные, проистекающие из близости епископов Конона и Евгения к главе восточных миафизитов Иакову Барадею. На защиту правоверного миафизитства выступила консервативная монашеская группа, во главе которой, вместе с патриархом Павлом стал Иоанн Эфесский[50]. В кононизме Иоанн видел тот же тритеизм, что и у Асконагиса, и называл своих противников «политеистами», которые, в свою очередь, называли своих оппонентов «савеллианами, принимающими воплощение Троицы»[51].

Поскольку у представителей конфликтующих фракций были значительные противоречия и во вне-догматической сфере, на многих современников этот спор производил впечатление сведения личных счётов. К такой точке зрения пришёл, в конце концов, и император Юстин II[52]. Спор не утих и после смерти Асконагиса и Феодосия, его дальнейшая история включала в себя проведение двух совещаний зимой 567—568 года в помещениях Большого дворца между Иоанном и Кононом при участии в качестве посредников представителей императора, подписание и последующее отречение партией Конона от примирительного документа, обвинение Афанасием Иоанна в хищении 70 кентинариев из общественных сумм, вмешательство Арефы. Попытку поставить окончательную точку в этом споре предприняли восточные епископы во главе с Иаковом, осенью 569 года выпустившие энциклику, осуждавшую и отлучавшую Конона и Евгения, что стало победой партии Иоанна Эфесского. Однако осужденные, не смирившись, решили привлечь к разрешению спора императора, который, не оставив ещё надежду объединить нехалкидонитов, приказал патриарху Иоанну Схоластику провести расследование. Последний, в свою очередь, предложил устроить богословский диспут, участниками которого со стороны ортодоксальных миафизитов стали Иоанн и патриарх Павел. На четвёртый день враждебное отношение ортодоксов к судьям стало причиной досрочного прекращения диспута. Таким образом, эта ссора, затухшая только с началом очередных гонений на миафизитов в 571 году, существенно испортила репутацию движения в глазах как власти, так и верующих[53].

«Западные» и «восточные» миафизиты

Тритеистский спор выявил расхождение между «западными» и «восточными» миафизитами в том числе и в канонических вопросах. Разногласия касались двух вопросов: отношения к халкидонитам и внутренней организации нехалкидонской церкви. Тогда как «восточные» рассматривали диофизитов как безнадёжных еретиков и стремились к полному от них отделению, «западные» относились к своим оппонентам более терпимо и стремились к заключению унии. В связи с этим, унионисты отстаивали превосходство столицы, как источника миафизитской кафоличности, а восточные сепаратисты, поддерживаемые простым монашеством, стремились к полной автономии окраин. Географической границей этих двух направлений был Евфрат[54].

Вопрос об отношении к диофизитам, проблема, следует ли их перекрещивать или применять к ним какие-то другие очистительные процедуры, привёл к усугублению раскола после смерти патриарха Феодосия и назначения его преемником Павла[55]. Признававший общение с дифизитами и поддерживаемый столичными епископами, в Египте и на востоке его обвиняли во всех преступлениях до убийства включительно[56].

Победа в этом споре, после изменения религиозной политики Юстина II, досталась «восточным». Вначале им удалось добиться поддержки восточных епископов во главе с Иаковом Барадеем, первоначально поддерживавших своих западных коллег, а затем и западных монахов. Позиция Иоанна, с одной стороны разделявшего взгляды «западных», а с другой понимание, что главные силы антихалкидонства сосредоточены на востоке, предопределила его нейтралитет, и, как следствие, изоляцию[54].

Труды

Общая характеристика

Превратности судьбы и отсутствие литературной подготовки не помешали Иоанну Эфесскому оставить богатое литературное наследство, судьба которого была столь же печальна, как и судьба его церковной деятельности — только незначительная часть его трудов дошла до нашего времени. Возможными причинами этому были падение миафизитства в западной части империи и политические катастрофы на востоке. Уже при его жизни часть сочинений была утрачена, и впоследствии даже самые начитанные из сирийских хронистов-компиляторов (псевдо-Дионисий Телл-Махрский и Илия бар-Шинайа) не имели под руками полной версии «Истории»[57]. Соответственно, с уверенностью нельзя даже судить о том, известны ли хотя бы по названиям все его произведения. На основании упоминаний в дошедших до нас источниках, можно составить следующий список произведений Иоанна Эфесского:

  • «Книга гонений», написанная, вероятно в 536—537 годах и известная по упоминанию в 35-й «истории святых». Книга до нас не дошла и не известно, воспользовался ею ли какой-то автор[58].
  • Воспоминания «о чуме, бывшей по всей земле, особенно же в странах южных», посвящённые событиям юстиниановой чумы. Этот рассказ впоследствии вошёл в утраченную вторую часть «Церковной истории» и в компилятивные труды Михаила Сирийца (кратко) и псевдо-Дионисия (более подробно). Историческое значение «Воспоминания» не велико, оно содержит, в основном, нравоучительными размышлениями по поводу эпидемии[59].
  • «Книга историй о житиях святых восточных», написанная в 566—568 годах. Это произведение будет рассмотрено ниже.
  • «Церковная история» в трёх частях, написанная между 566—585 годами. Это произведение будет рассмотрено ниже.
  • «Апология к восточному собору и ко всем сонмам верующим», посвящённая унии 571 года и последовавшим за ней гонениям и написанная между 571 и 575 годами[60].
  • Большое количество посланий.

Из всего перечисленного, до нашего времени дошли в подлинном виде только некоторая часть «Церковной истории» и «Жития восточных святых», тоже не полностью[61].

«Церковная история»

«Церковная история» Иоанна Эфесского является старейшим произведением в этом жанре[62], дошедшим до нашего времени от сирийских яковитов. Иоанн разделил своё произведение на три части. Первые две книги охватывают период от Юлия Цезаря до седьмого года правления Юстина II, третья часть заканчивается на 585 году. Первая часть, к сожалению, полностью утрачена. Фрагменты второй части сохранились в двух манускриптах, датированных 875 годом, хранящихся в Британском музее и опубликованных Яном Ландом во втором томе Anecdota Syriaca. В хронике Михаила Сирийца описания ряда исторических эпизодов ранней церковной истории, таких как обращение Константина Великого папой Сильвестром I, отмечены, как заимствованные из «Истории» Иоанна Эфесского. На основании проведённого анализа, А. Дьяконов сделал вывод, что вероятными источниками первой части «Истории» начиная с эпохи Константина Великого были Феодор Чтец и Иоанн Малала[63].

Третья часть «Истории» сохранилась с многочисленными и существенными лакунами в в единственной пергаментной рукописи № 14640, также хранящейся в Лондоне. Законченный в марте 688 года манускрипт был закончен писцом по имени Сергуна.

Восстанавливаемые по компилятивным источникам утраченные фрагменты «Истории» не дают полного представления об оригинале, так как в них сведения располагаются по годам, а Иоанн ЭФесский писал прагматическую историю и не считался с хронологической последовательностью. Кроме того, третья часть писалась во время гонений, когда у автора не было под рукой ранее написанных глав, что приводило к повторам. В результате это приводило к дополнительным недоразумениям у компиляторов, которые неправильно датировали известия Иоанна или принимали одно и то же событие за два разновременных факта[4].

«Жития восточных святых»

Первые сборники агиографических рассказов, в которых повествовалось о преследованиях за истинную веру, появились в конце IV века. Среди церковных историков, писавших в этом жанре. следует отметить Палладия Еленопольского, автора Лавсаика, и Феодорита Кирского[64]. Жития святых яковитской церкви V—VI веков, составленные Иоанном, являются ценнейшим источником о распространении миафизитства в Сирии, а также об экономический процессах ближневосточного региона от Антиохии до Александрии[65]. Основной задачей своего труда Иоанн Эфесский считал нравственное назидание. Поясняя в 17-й истории своего сборника мотивы, которыми он руководствовался, создавая это произведение, Иоанн Эфесский с горечью пишет:

Предположив изобразить, хотя бы и бледно, картину добродетелей святых, к которым я приходил во времена юности, и передать её на общую пользу, хотя бы на пользу того остатка людей, который ещё существует в наши дни, я прихожу в великое изумление при мысли, каким образом все эти чудесные и доблестные мужи, подобные чистому и беспримесному вину, устранены, а мир, как противный и мутный от грязи отстой, остался существовать, и мы на это не обращаем внимания[66].

По сравнению с «Церковной историей» жития дошли до нашего времени в гораздо лучшем состоянии, из 57 историй только одна утрачена полностью и у 5 отсутствуют отдельные листы. Создание первой версии произведения А. П. Дьяконов относит к 566 году, после чего было ещё две редакции[67].

Историография

Как было сказано выше, сведений о жизни Иоанна Эфесского сохранилось немного. Прежде всего это объясняется общей бедностью церковно-исторической литературы VI века, практически единственным представителем которой был сам Иоанн. Какие-то сведения можно было бы ожидать получить от его единоверцев — Кира Батнского и Псевдо-Захарии, однако первый полностью утрачен, а большая часть трудов второго в последней части, относящейся к периоду 540—569 годов, также не сохранилась. Что касается греческих историков, то Прокопий Кесарийский свою «Церковную историю» так и не написал, а Евагрий Схоластик во второй половине своей «Истории» больше внимания уделяет светским делам. Другой причиной, объясняющей забвение Иоанна в сирийских источниках, является непопулярность течения, к которому он принадлежал после отделения яковитской церкви.

До 1853 года, когда третья часть «Церковной истории» была опубликована в Оксфорде Кюртоном, имя Иоанна Эфесского было практически не известно исследователям, встречаясь только в отрывках из «Хроники» псевдо-Дионисий Телл-Махрского (англ.), опубликованных Иосифом Ассемани и в «Хронике» Григория Бар-Эбрая[68]. Три года спустя теолог из университета Лейдена Й. Ланд опубликовал первое критическое исследование жизни и творчества Иоанна. В 1860 году появился английский перевод издания Кюртона, выполненный оксфордским профессором Робертом Пейн-Смитом (англ.), а в 1862 году немецкий. В 1868 году Ланд выпустил «Commentarii de Beatis Orientalibas» и вторую часть «Церковной истории». В последующие годы продолжали выходить переводы на европейские языки.

В 1882 году немецкий ориенталист Клейн опубликовал официальную переписку по вопросам тритеизма, в которой Иоанн принимал непосредственное участие[69]. Важным этапом стал выход в свет французского издания трудов Михаила Сирийца в 1899—1905 годах[70], давшей новые данные для восстановления содержимого утраченных частей «Церковной истории» и проливающей дополнительный свет на подробности жизни Иоанна Эфесского.

Вплоть до настоящего времени наиболее полным исследованием всех вопросов, относящихся к личности и творчеству Иоанна Эфесского, является опубликованная в 1908 году фундаментальная монография А. П. Дьяконова. Русский исследователь, проделав огромную работу и сопоставив разрозненные факты, смог составить хронологию жизни Иоанна. Э. У. Брукс, издавший в 1923—24 годах в серии Patrologia Orientalis «Жития восточных святых» и подготовивший краткую биографию Иоанна Эфесского отметил, что только в редких случая ему пришлось отступить от изложения А. П. Дьяконова[71]. С тех пор данная тема не становилась предметом серьёзного исследования[72].

Напишите отзыв о статье "Иоанн Эфесский"

Примечания

Комментарии

  1. 528/529 году н. э.
  2. Селевкидской эры, соответствует периоду с 1 сентября 541 года по 1 апреля 542 года.

Сноски

  1. Menze, 2008, p. 9.
  2. Пигулевская, 1941, с. 15.
  3. The Oxford Dictionary of Byzantium : [англ.] : in 3 vols. / ed. by Dr. Alexander Kazhdan. — N. Y. ; Oxford : Oxford University Press, 1991. — P. 1064. — ISBN 0-19-504652-8.</span>
  4. 1 2 Дьяконов, 1946.
  5. Дьяконов, 1908, с. 6-7.
  6. Land, 1856, p. 194.
  7. Land, 1856, p. 55-56.
  8. Дьяконов, 1908, с. 32.
  9. Василий Великий. [lib.cerkov.ru/preview/4664 Правила пространно изложенные, вопрос 15]. Проверено 28 сентября 2011. [www.webcitation.org/68xKujOKK Архивировано из первоисточника 6 июля 2012].
  10. Дьяконов, 1908, с. 35-36.
  11. Дьяконов, 1908, с. 33-34.
  12. Дьяконов, 1908, с. 27.
  13. Давыденков, 2001.
  14. Дьяконов, 1908, с. 37-43.
  15. Lives, 1924, p. 319 [521].
  16. Дьяконов, 1908, с. 44.
  17. Дьяконов, 1908, с. 44-47.
  18. Дьяконов, 1908, с. 29-31.
  19. Дьяконов, 1908, с. 47-50.
  20. Дьяконов, 1908, с. 50-51.
  21. Дьяконов, 1908, с. 83-84.
  22. Дьяконов, 1908, с. 51.
  23. Дьяконов, 1908, с. 63.
  24. Дьяконов, 1908, с. 61.
  25. Дьяконов, 1908, с. 62.
  26. Дьяконов, 1908, с. 64.
  27. Дьяконов, 1908, с. 66.
  28. Дьяконов, 1908, с. 69.
  29. Дьяконов, 1908, с. 70.
  30. Пигулевская, 1941, с. 16.
  31. Прокопий, «Тайная история», IX, 14-20.
  32. Пигулевская, 1941, с. 17.
  33. Прокопий, «Тайная история», XXI, 6-7
  34. Пигулевская, 1941, с. 17-18.
  35. 1 2 Пигулевская, 1941, с. 19.
  36. Дьяконов, 1908, с. 109.
  37. Пигулевская, 1941, с. 20.
  38. Дьяконов, 1908, с. 111-118.
  39. Dijkstra, 2005, p. 131.
  40. Дьяконов, 1908, с. 165.
  41. Болотов, 1918, с. 332.
  42. Дьяконов, 1908, с. 124.
  43. 1 2 Atiya, 1980, p. 180.
  44. Дьяконов, 1908, с. 127.
  45. Michel le Syrien, 1901, p. 251.
  46. Ebied, 1981, pp. 20-31.
  47. Дьяконов, 1908, с. 128.
  48. Kirchengeschichte, 1862, p. 85.
  49. Roey, Allen, 1994, pp. 105-107, 281-282.
  50. Kirchengeschichte, 1862, p. 43-44.
  51. Дьяконов, 1908, с. 131-132.
  52. Michel le Syrien, 1901, p. 294.
  53. Дьяконов, 1908, с. 133-143.
  54. 1 2 Дьяконов, 1908, с. 144.
  55. Дьяконов, 1908, с. 148.
  56. Дьяконов, 1908, с. 149.
  57. Дьяконов, 1908, с. 167.
  58. Дьяконов, 1908, с. 167-168.
  59. Дьяконов, 1908, с. 168-169.
  60. Дьяконов, 1908, с. 169-170.
  61. Дьяконов, 1908, с. 171.
  62. Duval, 1907, p. 181.
  63. Дьяконов, 1908, с. 202.
  64. Steppa, 2005, p. 79.
  65. Duval, 1907, p. 150.
  66. Дьяконов, 1908, с. 376-377.
  67. Дьяконов, 1908, с. 372-374.
  68. Дьяконов, 1908, с. 1.
  69. Kleyn, 1882.
  70. Lives, 1923, p. III.
  71. Lives, 1923, p. IV.
  72. Shahîd, 1995, p. 583.
  73. </ol>

Литература

Произведения

  • John of Ephesus. [books.google.com/books?id=wSMYAAAAYAAJ&dq=William%20Cureton%20Ecclesiastical%20History&hl=ru&pg=PT439#v=onepage&q&f=false The third part of the Ecclesiastical history of John, bishop of Ephesus] / W. Cureton. — Oxford, 1853.
  • Johann von Ephesus. [books.google.ru/books?id=djdbAAAAQAAJ&ots=hAbnKjpnSB&dq=Die%20Kirchengeschichte%20des%20Johannes%20von%20Ephesus&pg=PR1#v=onepage&q&f=false Die Kirchengeschichte des Johannes von Ephesus] / J.M. Schönfelder. — Munchen, 1862.
  • John of Ephesus. I // Lives of the Eastern Saints / E. W. Brooks. — Paris: Firmin-Didot, 1923. — Т. 17. — 854 p. — (Patrologia Orientalis).
  • John of Ephesus. II // Lives of the Eastern Saints / E. W. Brooks. — Paris: Firmin-Didot, 1924. — Т. 18. — 834 p. — (Patrologia Orientalis).

Исследования

на английском языке
  • Atiya A. [books.google.com/books?id=QUMOAAAAQAAJ A History of Eastern Christianity]. — Millwood, N.Y.: Kraus Reprint, 1980. — 489 p. — ISBN 978-0-527-03703-1.
  • Dijkstra J. H. F. Religious Encounters on the Southern Egyptian Frontier in Late Antiquity (AD 298 – 642). — диссертация. — Rijksuniversiteit Groningen, 2005. — 242 p.
  • Ebied R. Y., Roey A. van, Wickham L. R. [books.google.com/books?id=d7ogLZunYmgC Peter of Callinicum: anti-Tritheist dossier]. — 1981. — 129 p. — (Orientalia Lovaniensia Analecta). — ISBN 978-90-70192-06-8.
  • Harvey S. A. [ark.cdlib.org/ark:/13030/ft3d5nb1n1 Asceticism and society in crisis: John of Ephesus and the Lives of the Eastern saints]. — Berkeley: University of California Press, 1990. — 226 p. — ISBN 0520065239.
  • Menze V.-L. Justinian and the making of the Syrian Orthodox Church. — Oxford University Press, 2008. — 316 p. — ISBN 978-0-19-953487-6.
  • Roey A. van, Allen P. [books.google.ru/books?id=HLOVxgqrN6AC Monophysite texts of the sixth century]. — Peeters Publishers, 1994. — 320 p. — ISBN 90-6831-539-0.
  • Palmer A. [books.google.com/books?id=dZ5KQUa0lbIC Monk and mason on the Tigris frontier: the early history of Ṭur ʻAbdin]. — Cambridge University Press, 1990. — 265 p. — ISBN 0 521 36026 9.
  • Steppa J.-E. [books.google.ru/books?id=7RRr2iUSqzIC John Rufus and the world vision of anti-Chalcedonian culture]. — Gorgias Press LLC, 2005. — 196 p. — ISBN 1-59333-131-2.
  • Shahîd I. [books.google.com/books?id=BEvEV9OVzacC&lpg=PP1&hl=ru&pg=PP1#v=onepage&q&f=false Byzantium and the Arabs in the sixth century]. — Dumbarton Oaks, 1995. — Т. 1.
  • Wace H. [www.ccel.org/ccel/wace/biodict.html?term=Joannes,%20bishop%20of%20Ephesus Joannes, bishop of Ephesus] (англ.). Dictionary of Christian Biography and Literature to the End of the Sixth Century A.D., with an Account of the Principal Sects and Heresies. Проверено 31 декабря 2010. [www.webcitation.org/67a4pCXwG Архивировано из первоисточника 11 мая 2012].
на немецком языке
  • Kleyn H. G. Jacobus Baradeus, de stichter der Syrische monophysietische Kerk. — Leyden, 1882.
  • Land J. P. N. [books.google.com/books?id=-bgAAAAAcAAJ Joannes Bischof von Ephesos, der erste syrische Kirchenhistoriker]. — Leyden: E. J. Brill, 1856. — 200 с.
на русском языке
  • Болотов В. В. [www.omolenko.com/photobooks/bolotov4.htm#Nav Лекции по истории древней Церкви]. — Петроград: Третья Государственная Типография, 1918. — Т. 4. — 600 с.
  • Давыденков О. В. [pstgu.ru/download/1244065042.4.pdf Религиозная политика при Юстине I (518-526) и в первый период единоличного царствования Юстиниана I (527-540). Рост монофизитства в Константинополе] // Вестник ПСТГУ. Предыстория. Богословский сборник. — 2001. — Вып. 9. — С. 59–72.
  • Дьяконов А. П. Иоанн Ефесский и его церковно-исторические труды. — Санкт-Петербург: Типография В. Ф. Киршбаума, 1908. — 417 с.
    • переиздание: Дьяконов А. П. Иоанн Ефесский и его церковно-исторические труды. — Издательство Олега Абышко, 2006. — 656 с. — (Библиотека христианской мысли. Исследования). — ISBN 5-89740-125-4.
  • Дьяконов А. П. Известия Иоанна Эфесского и сирийских хроник о славянах VI-VII веков // Вестник древней истории. — М.-Л.: Издательство АН СССР, 1946. — Т. 15, № 1.
  • Иванов С. А. Византийское миссионерство. — М.: Языки славянской культуры, 2003. — 376 с. — ISBN 5-94457-114-4.
  • Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР / Отв. редактор В. В. Струве. — М.‒ Л.: Издательство Академии наук СССР, 1941. — 170 с.
на французском языке
  • Duval R. [www.archive.org/details/LaLittratureSyriaque La littérature syriaque]. — Paris, 1907. — Т. II. — 430 с.

Прочие источники

  • Michel le Syrien. [www.archive.org/download/MichelLeSyrien2/michael_the_syrian2.pdf Chronique] / J.-B. Chabot. — Paris, 1901. — Т. II.

Ссылки

  • [www.vostlit.info/haupt-Dateien/index-Dateien/I.phtml?id=2049 Иоанн Эфесский на портале «Восточная литература»]
  • [www.tertullian.org/fathers/index.htm Английский перевод «Церковной истории»]
  • [www.csc.huji.ac.il/db/browse.aspx?sL=J&sT=keywords&stY=&etY=&ar=&sK=John+of+Ephesus&db=SB&pn=1 Список работ, в той или иной степени относящихся к Иоанну Эфескому]


Отрывок, характеризующий Иоанн Эфесский

– Ты, стало, барин?
– Да.
– А как звать?
– Петр Кириллович.
– Ну, Петр Кириллович, пойдем, мы тебя отведем. В совершенной темноте солдаты вместе с Пьером пошли к Можайску.
Уже петухи пели, когда они дошли до Можайска и стали подниматься на крутую городскую гору. Пьер шел вместе с солдатами, совершенно забыв, что его постоялый двор был внизу под горою и что он уже прошел его. Он бы не вспомнил этого (в таком он находился состоянии потерянности), ежели бы с ним не столкнулся на половине горы его берейтор, ходивший его отыскивать по городу и возвращавшийся назад к своему постоялому двору. Берейтор узнал Пьера по его шляпе, белевшей в темноте.
– Ваше сиятельство, – проговорил он, – а уж мы отчаялись. Что ж вы пешком? Куда же вы, пожалуйте!
– Ах да, – сказал Пьер.
Солдаты приостановились.
– Ну что, нашел своих? – сказал один из них.
– Ну, прощавай! Петр Кириллович, кажись? Прощавай, Петр Кириллович! – сказали другие голоса.
– Прощайте, – сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.
«Надо дать им!» – подумал Пьер, взявшись за карман. – «Нет, не надо», – сказал ему какой то голос.
В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску.


Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из под шинели. Все было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой то денщик. Над головой Пьера, под темной изнанкой тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал, приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое звездное небо.
«Слава богу, что этого нет больше, – подумал Пьер, опять закрываясь с головой. – О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны… – подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты – те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они – эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей.
«Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом». И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. «Да ведь он умер? – подумал Пьер. – Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!» С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкий, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов громко кричали, пели; но из за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, что говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.
Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но все это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.
«Рассветает, – подумал Пьер. – Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля». Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто то говорил или сам передумывал Пьер.
Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то, что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он наяву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.
«Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам бога, – говорил голос. – Простота есть покорность богу; от него не уйдешь. И они просты. Они, не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а несказанное – золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? – сказал себе Пьер. – Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли – вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо! – с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.
– Да, сопрягать надо, пора сопрягать.
– Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, – повторил какой то голос, – запрягать надо, пора запрягать…
Это был голос берейтора, будившего Пьера. Солнце било прямо в лицо Пьера. Он взглянул на грязный постоялый двор, в середине которого у колодца солдаты поили худых лошадей, из которого в ворота выезжали подводы. Пьер с отвращением отвернулся и, закрыв глаза, поспешно повалился опять на сиденье коляски. «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, что открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я все понял бы. Да что же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать всё?» И Пьер с ужасом почувствовал, что все значение того, что он видел и думал во сне, было разрушено.
Берейтор, кучер и дворник рассказывали Пьеру, что приезжал офицер с известием, что французы подвинулись под Можайск и что наши уходят.
Пьер встал и, велев закладывать и догонять себя, пошел пешком через город.
Войска выходили и оставляли около десяти тысяч раненых. Раненые эти виднелись в дворах и в окнах домов и толпились на улицах. На улицах около телег, которые должны были увозить раненых, слышны были крики, ругательства и удары. Пьер отдал догнавшую его коляску знакомому раненому генералу и с ним вместе поехал до Москвы. Доро гой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея.

Х
30 го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина.
– А мы вас везде ищем, – сказал адъютант. – Графу вас непременно нужно видеть. Он просит вас сейчас же приехать к нему по очень важному делу.
Пьер, не заезжая домой, взял извозчика и поехал к главнокомандующему.
Граф Растопчин только в это утро приехал в город с своей загородной дачи в Сокольниках. Прихожая и приемная в доме графа были полны чиновников, явившихся по требованию его или за приказаниями. Васильчиков и Платов уже виделись с графом и объяснили ему, что защищать Москву невозможно и что она будет сдана. Известия эти хотя и скрывались от жителей, но чиновники, начальники различных управлений знали, что Москва будет в руках неприятеля, так же, как и знал это граф Растопчин; и все они, чтобы сложить с себя ответственность, пришли к главнокомандующему с вопросами, как им поступать с вверенными им частями.
В то время как Пьер входил в приемную, курьер, приезжавший из армии, выходил от графа.
Курьер безнадежно махнул рукой на вопросы, с которыми обратились к нему, и прошел через залу.
Дожидаясь в приемной, Пьер усталыми глазами оглядывал различных, старых и молодых, военных и статских, важных и неважных чиновников, бывших в комнате. Все казались недовольными и беспокойными. Пьер подошел к одной группе чиновников, в которой один был его знакомый. Поздоровавшись с Пьером, они продолжали свой разговор.
– Как выслать да опять вернуть, беды не будет; а в таком положении ни за что нельзя отвечать.
– Да ведь вот, он пишет, – говорил другой, указывая на печатную бумагу, которую он держал в руке.
– Это другое дело. Для народа это нужно, – сказал первый.
– Что это? – спросил Пьер.
– А вот новая афиша.
Пьер взял ее в руки и стал читать:
«Светлейший князь, чтобы скорей соединиться с войсками, которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него пойдет. К нему отправлено отсюда сорок восемь пушек с снарядами, и светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться. Вы, братцы, не смотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибрать надобно, а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских и деревенских. Я клич кликну дня за два, а теперь не надо, я и молчу. Хорошо с топором, недурно с рогатиной, а всего лучше вилы тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного. Завтра, после обеда, я поднимаю Иверскую в Екатерининскую гошпиталь, к раненым. Там воду освятим: они скорее выздоровеют; и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба».
– А мне говорили военные люди, – сказал Пьер, – что в городе никак нельзя сражаться и что позиция…
– Ну да, про то то мы и говорим, – сказал первый чиновник.
– А что это значит: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба? – сказал Пьер.
– У графа был ячмень, – сказал адъютант, улыбаясь, – и он очень беспокоился, когда я ему сказал, что приходил народ спрашивать, что с ним. А что, граф, – сказал вдруг адъютант, с улыбкой обращаясь к Пьеру, – мы слышали, что у вас семейные тревоги? Что будто графиня, ваша супруга…
– Я ничего не слыхал, – равнодушно сказал Пьер. – А что вы слышали?
– Нет, знаете, ведь часто выдумывают. Я говорю, что слышал.
– Что же вы слышали?
– Да говорят, – опять с той же улыбкой сказал адъютант, – что графиня, ваша жена, собирается за границу. Вероятно, вздор…
– Может быть, – сказал Пьер, рассеянно оглядываясь вокруг себя. – А это кто? – спросил он, указывая на невысокого старого человека в чистой синей чуйке, с белою как снег большою бородой, такими же бровями и румяным лицом.
– Это? Это купец один, то есть он трактирщик, Верещагин. Вы слышали, может быть, эту историю о прокламации?
– Ах, так это Верещагин! – сказал Пьер, вглядываясь в твердое и спокойное лицо старого купца и отыскивая в нем выражение изменничества.
– Это не он самый. Это отец того, который написал прокламацию, – сказал адъютант. – Тот молодой, сидит в яме, и ему, кажется, плохо будет.
Один старичок, в звезде, и другой – чиновник немец, с крестом на шее, подошли к разговаривающим.
– Видите ли, – рассказывал адъютант, – это запутанная история. Явилась тогда, месяца два тому назад, эта прокламация. Графу донесли. Он приказал расследовать. Вот Гаврило Иваныч разыскивал, прокламация эта побывала ровно в шестидесяти трех руках. Приедет к одному: вы от кого имеете? – От того то. Он едет к тому: вы от кого? и т. д. добрались до Верещагина… недоученный купчик, знаете, купчик голубчик, – улыбаясь, сказал адъютант. – Спрашивают у него: ты от кого имеешь? И главное, что мы знаем, от кого он имеет. Ему больше не от кого иметь, как от почт директора. Но уж, видно, там между ними стачка была. Говорит: ни от кого, я сам сочинил. И грозили и просили, стал на том: сам сочинил. Так и доложили графу. Граф велел призвать его. «От кого у тебя прокламация?» – «Сам сочинил». Ну, вы знаете графа! – с гордой и веселой улыбкой сказал адъютант. – Он ужасно вспылил, да и подумайте: этакая наглость, ложь и упорство!..
– А! Графу нужно было, чтобы он указал на Ключарева, понимаю! – сказал Пьер.
– Совсем не нужно», – испуганно сказал адъютант. – За Ключаревым и без этого были грешки, за что он и сослан. Но дело в том, что граф очень был возмущен. «Как же ты мог сочинить? – говорит граф. Взял со стола эту „Гамбургскую газету“. – Вот она. Ты не сочинил, а перевел, и перевел то скверно, потому что ты и по французски, дурак, не знаешь». Что же вы думаете? «Нет, говорит, я никаких газет не читал, я сочинил». – «А коли так, то ты изменник, и я тебя предам суду, и тебя повесят. Говори, от кого получил?» – «Я никаких газет не видал, а сочинил». Так и осталось. Граф и отца призывал: стоит на своем. И отдали под суд, и приговорили, кажется, к каторжной работе. Теперь отец пришел просить за него. Но дрянной мальчишка! Знаете, эдакой купеческий сынишка, франтик, соблазнитель, слушал где то лекции и уж думает, что ему черт не брат. Ведь это какой молодчик! У отца его трактир тут у Каменного моста, так в трактире, знаете, большой образ бога вседержителя и представлен в одной руке скипетр, в другой держава; так он взял этот образ домой на несколько дней и что же сделал! Нашел мерзавца живописца…


В середине этого нового рассказа Пьера позвали к главнокомандующему.
Пьер вошел в кабинет графа Растопчина. Растопчин, сморщившись, потирал лоб и глаза рукой, в то время как вошел Пьер. Невысокий человек говорил что то и, как только вошел Пьер, замолчал и вышел.
– А! здравствуйте, воин великий, – сказал Растопчин, как только вышел этот человек. – Слышали про ваши prouesses [достославные подвиги]! Но не в том дело. Mon cher, entre nous, [Между нами, мой милый,] вы масон? – сказал граф Растопчин строгим тоном, как будто было что то дурное в этом, но что он намерен был простить. Пьер молчал. – Mon cher, je suis bien informe, [Мне, любезнейший, все хорошо известно,] но я знаю, что есть масоны и масоны, и надеюсь, что вы не принадлежите к тем, которые под видом спасенья рода человеческого хотят погубить Россию.
– Да, я масон, – отвечал Пьер.
– Ну вот видите ли, мой милый. Вам, я думаю, не безызвестно, что господа Сперанский и Магницкий отправлены куда следует; то же сделано с господином Ключаревым, то же и с другими, которые под видом сооружения храма Соломона старались разрушить храм своего отечества. Вы можете понимать, что на это есть причины и что я не мог бы сослать здешнего почт директора, ежели бы он не был вредный человек. Теперь мне известно, что вы послали ему свой. экипаж для подъема из города и даже что вы приняли от него бумаги для хранения. Я вас люблю и не желаю вам зла, и как вы в два раза моложе меня, то я, как отец, советую вам прекратить всякое сношение с такого рода людьми и самому уезжать отсюда как можно скорее.
– Но в чем же, граф, вина Ключарева? – спросил Пьер.
– Это мое дело знать и не ваше меня спрашивать, – вскрикнул Растопчин.
– Ежели его обвиняют в том, что он распространял прокламации Наполеона, то ведь это не доказано, – сказал Пьер (не глядя на Растопчина), – и Верещагина…
– Nous y voila, [Так и есть,] – вдруг нахмурившись, перебивая Пьера, еще громче прежнего вскрикнул Растопчин. – Верещагин изменник и предатель, который получит заслуженную казнь, – сказал Растопчин с тем жаром злобы, с которым говорят люди при воспоминании об оскорблении. – Но я не призвал вас для того, чтобы обсуждать мои дела, а для того, чтобы дать вам совет или приказание, ежели вы этого хотите. Прошу вас прекратить сношения с такими господами, как Ключарев, и ехать отсюда. А я дурь выбью, в ком бы она ни была. – И, вероятно, спохватившись, что он как будто кричал на Безухова, который еще ни в чем не был виноват, он прибавил, дружески взяв за руку Пьера: – Nous sommes a la veille d'un desastre publique, et je n'ai pas le temps de dire des gentillesses a tous ceux qui ont affaire a moi. Голова иногда кругом идет! Eh! bien, mon cher, qu'est ce que vous faites, vous personnellement? [Мы накануне общего бедствия, и мне некогда быть любезным со всеми, с кем у меня есть дело. Итак, любезнейший, что вы предпринимаете, вы лично?]
– Mais rien, [Да ничего,] – отвечал Пьер, все не поднимая глаз и не изменяя выражения задумчивого лица.
Граф нахмурился.
– Un conseil d'ami, mon cher. Decampez et au plutot, c'est tout ce que je vous dis. A bon entendeur salut! Прощайте, мой милый. Ах, да, – прокричал он ему из двери, – правда ли, что графиня попалась в лапки des saints peres de la Societe de Jesus? [Дружеский совет. Выбирайтесь скорее, вот что я вам скажу. Блажен, кто умеет слушаться!.. святых отцов Общества Иисусова?]
Пьер ничего не ответил и, нахмуренный и сердитый, каким его никогда не видали, вышел от Растопчина.

Когда он приехал домой, уже смеркалось. Человек восемь разных людей побывало у него в этот вечер. Секретарь комитета, полковник его батальона, управляющий, дворецкий и разные просители. У всех были дела до Пьера, которые он должен был разрешить. Пьер ничего не понимал, не интересовался этими делами и давал на все вопросы только такие ответы, которые бы освободили его от этих людей. Наконец, оставшись один, он распечатал и прочел письмо жены.
«Они – солдаты на батарее, князь Андрей убит… старик… Простота есть покорность богу. Страдать надо… значение всего… сопрягать надо… жена идет замуж… Забыть и понять надо…» И он, подойдя к постели, не раздеваясь повалился на нее и тотчас же заснул.
Когда он проснулся на другой день утром, дворецкий пришел доложить, что от графа Растопчина пришел нарочно посланный полицейский чиновник – узнать, уехал ли или уезжает ли граф Безухов.
Человек десять разных людей, имеющих дело до Пьера, ждали его в гостиной. Пьер поспешно оделся, и, вместо того чтобы идти к тем, которые ожидали его, он пошел на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота.
С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился.


Ростовы до 1 го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе.
После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть, и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь, в это лето, с жестокой ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, все ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что то сражаются и что то в этом находят радостного, – тогда матери показалось, что его то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Что мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» – думала она.
В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.
Несмотря на то, что уже с 20 го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28 августа приехал Петя. Болезненно страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из под своего крылышка, Петя понял ее замыслы и, инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с ней, избегал ее и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, к которой он всегда имел особенную, почти влюбленную братскую нежность.
По обычной беспечности графа, 28 августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из рязанской и московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30 го.
С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.


31 го августа, в субботу, в доме Ростовых все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые.
Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь, на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу, между разбросанными платьями, лентами, шарфами, и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.
Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальные все таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.
– Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да?
И когда Дуняша охотно обещалась ей все сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, что бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.
Девушки, лакеи, ключница, няня, повар, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.
Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.
Бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот, и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, что говорила ключница.
– Что ж, у вас, значит, никого и нет в Москве? – говорила Мавра Кузминишна. – Вам бы покойнее где на квартире… Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.
– Не знаю, позволят ли, – слабым голосом сказал офицер. – Вон начальник… спросите, – и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.
Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.
– Можно раненым у нас в доме остановиться? – спросила она.
Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Кого вам угодно, мамзель? – сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– О, да, отчего ж, можно, – сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
– Можно, он сказал, можно! – шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, – сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
– Да что, – отвечал камердинер, вздыхая, – и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, – говорила Мавра Кузминишна. – А что, очень нездоровы? – прибавила она.
Камердинер махнул рукой.
– Не чаем довезти! У доктора спросить надо. – И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Хорошо, – сказал доктор.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
– Господи Иисусе Христе! – проговорила она.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Господа ничего не скажут… – говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.


Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, что ожидает Москву.
Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, то есть сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили исполу, а за мужицкую лошадь платили пятьсот рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.
В степенном и старом доме Ростовых распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено; и в отношении цен вещей оказалось то, что тридцать подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1 го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что, отдай одну подводу, не было причины не отдать другую, все – отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.
Проснувшись утром 1 го числа, граф Илья Андреич потихоньку вышел из спальни, чтобы не разбудить к утру только заснувшую графиню, и в своем лиловом шелковом халате вышел на крыльцо. Подводы, увязанные, стояли на дворе. У крыльца стояли экипажи. Дворецкий стоял у подъезда, разговаривая с стариком денщиком и молодым, бледным офицером с подвязанной рукой. Дворецкий, увидав графа, сделал офицеру и денщику значительный и строгий знак, чтобы они удалились.
– Ну, что, все готово, Васильич? – сказал граф, потирая свою лысину и добродушно глядя на офицера и денщика и кивая им головой. (Граф любил новые лица.)
– Хоть сейчас запрягать, ваше сиятельство.
– Ну и славно, вот графиня проснется, и с богом! Вы что, господа? – обратился он к офицеру. – У меня в доме? – Офицер придвинулся ближе. Бледное лицо его вспыхнуло вдруг яркой краской.
– Граф, сделайте одолжение, позвольте мне… ради бога… где нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой нет… Мне на возу… все равно… – Еще не успел договорить офицер, как денщик с той же просьбой для своего господина обратился к графу.
– А! да, да, да, – поспешно заговорил граф. – Я очень, очень рад. Васильич, ты распорядись, ну там очистить одну или две телеги, ну там… что же… что нужно… – какими то неопределенными выражениями, что то приказывая, сказал граф. Но в то же мгновение горячее выражение благодарности офицера уже закрепило то, что он приказывал. Граф оглянулся вокруг себя: на дворе, в воротах, в окне флигеля виднелись раненые и денщики. Все они смотрели на графа и подвигались к крыльцу.
– Пожалуйте, ваше сиятельство, в галерею: там как прикажете насчет картин? – сказал дворецкий. И граф вместе с ним вошел в дом, повторяя свое приказание о том, чтобы не отказывать раненым, которые просятся ехать.
– Ну, что же, можно сложить что нибудь, – прибавил он тихим, таинственным голосом, как будто боясь, чтобы кто нибудь его не услышал.
В девять часов проснулась графиня, и Матрена Тимофеевна, бывшая ее горничная, исполнявшая в отношении графини должность шефа жандармов, пришла доложить своей бывшей барышне, что Марья Карловна очень обижены и что барышниным летним платьям нельзя остаться здесь. На расспросы графини, почему m me Schoss обижена, открылось, что ее сундук сняли с подводы и все подводы развязывают – добро снимают и набирают с собой раненых, которых граф, по своей простоте, приказал забирать с собой. Графиня велела попросить к себе мужа.
– Что это, мой друг, я слышу, вещи опять снимают?
– Знаешь, ma chere, я вот что хотел тебе сказать… ma chere графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это все дело наживное; а каково им оставаться, подумай!.. Право, у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть. Знаешь, думаю, право, ma chere, вот, ma chere… пускай их свезут… куда же торопиться?.. – Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая нибудь постройка галереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, – и привыкла, и долгом считала всегда противоборствовать тому, что выражалось этим робким тоном.
Она приняла свой покорно плачевный вид и сказала мужу:
– Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и все наше – детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на сто тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри: вон напротив, у Лопухиных, еще третьего дня все дочиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.
Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
– Папа! об чем вы это? – сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
– Ни о чем! Тебе что за дело! – сердито проговорил граф.
– Нет, я слышала, – сказала Наташа. – Отчего ж маменька не хочет?
– Тебе что за дело? – крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Папенька, Берг к нам приехал, – сказала она, глядя в окно.


Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, – сказал граф, – что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Один предвечный бог, папаша, – сказал Берг, – может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они – оно, – поправился он, – показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, – сказал он скороговоркой. – Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! – И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого то вопроса, смотрела на него.
– Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! – сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… – «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? – сказал Берг.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Я не понимаю, что делают люди, – сказала графиня, обращаясь к мужу, – мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
Граф хотел что то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– А у меня к вам, папаша, большая просьба, – сказал он.
– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.