Испанские Нидерланды

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
 История Бельгии, Нидерландов и Люксембургапор
Австразия Фризское королевство
ок. 600 — 734
Франкская империя
ок. 800 — 843
 
графство Фландрия
IX век — 1384
Лотарингия, затем Нижняя Лотарингия 855—954—977 годы

Княжество- епископство Льеж
+

Княжество Stavelot- Malmedy
+

Герцогство Бульонское

X век
— 1795
Другие феодальные государства
Графство Люксембург
963—1384
X—XIV века

Бургундские Нидерланды
Герцогство Люксембург
1384—1443
1384-1482
 


Габсбургские Нидерланды
1482—1795
(Семнадцать провинций, Бургундский округ)

Испанские (Южные) Нидерланды
1549—1713
 
Республика Соединённых провинций
1581—1795

Австрийские Нидерланды
1713—95
епископство Льеж (революция)
1789—92

Бельгийские соединённые штаты 1790
   


Первая французская республика
1795—1804

Батавская республика
1795—1806
Первая французская империя
1804—15

Голландское королевство
1806—10
 

Объединённое королевство Нидерланды
с 1815 года
   

Королевство Бельгия
с 1830 года

Великое герцогство Люксембург
с 1839 года
Королевство Нидерланды

Испа́нские Нидерла́нды (исп. Países Bajos Españoles, нидерл. Spaanse Nederlanden, фр. Pays-Bas espagnols) — название Габсбургских Нидерландов с 1556 года до разделения Северных и Южных Нидерландов в 1585 году. Между 1543 и 1581 годами к этой геополитической единице также применяли название Семнадцать провинций[1].

После гибели в 1482 году Марии Бургундской, дочери последнего герцога Бургундии Карла Смелого, большая часть Бургундских Нидерландов перешла к её сыну Филиппу I Красивому Габсбургу, женатому на Хуане, наследнице испанских монархов Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской.

После смерти Филиппа I его сын Карл V не только получил наследственные владения дома Габсбургов в Австрии, но и добился от кóртесов Арагона и Кастилии признания себя королём Испании (см. Восстание комунерос). Сознавая затруднительность управления столь обширными владениями, он в 1522 году отписал наследственные (австрийские) земли Габсбургов своему младшему брату Фердинанду I (см Брюссельское соглашение, с чего началась младшая ветвь Габсбургского дома). Остальные владения Карла V вместе с испанской короной наследовал его сын Филипп II. Таким образом Нидерланды стали частью владений старшей — испанской — ветви Габсбургского дома.





Политическая история

Образование государства

Прежде чем оказаться под контролем Испании, Нидерландские провинции были объединены под одной короной герцогов Бургундских, а затем Карла V. Родившийся в Генте в 1500 году, в 1516 он принял испанскую корону как Карл I, а в 1519 году стал императором «Священной Римской империи». В результате под властью Габсбургов оказались огромные территории — Германия, Австрия, Нидерланды, часть Италии, Испания и её колонии в Америке. Правителем Семнадцати провинций Карл V был в период 1515—1555 годов[1].

В административной структуре округов Священной Римской империи земли Нидерландов входили в состав Бургундского округа. В 1548 году Карл решил изменить статус этой административной единицы с тем, чтобы более тесно объединить различные его земли. На имперском рейхстаге в Аугсбурге Бургундский округ (включая Фрисландию и ряд других земель, присоединённых при Карле V к нидерландским владениям Габсбургов) был объявлен единым нераздельным комплексом земель в составе 17 провинций. Округ получил независимость, в частности, от имперского рейхстага, решения которого перестали быть для него обязательными[2].

В следующем, 1549 году Карл V издал эдикт «Прагматическая санкция», по которому Нидерланды стали отдельным государством, независимым от Священной Римской империи и Королевства Франции. Высший суверенитет над Нидерландами был передан государям из Габсбургского дома. Управление Нидерландами было передано наместнику (генеральный штатгальтер, статхаудер), при котором имелся Государственный совет. Большинство в этом совете принадлежало местной, нидерландской аристократии. Высшим сословно-представительным органом стали Генеральные штаты. Большая часть центральных органов управления Нидерландов была сосредоточена в Брюсселе. Позже, в 1581 году он стал фактической столицей государства[3].

«С точки зрения международного права Нидерланды стали независимым государством, оставаясь связанными с другими государствами во владениях дома Габсбургов только в сфере внешней политики.»[4]

Для Карла V это не было самоцелью. Утверждая Прагматическую санкцию на Генеральных штатах, император был уверен, что контроль над Семнадцатью провинциями останется в руках дома Габсбургов. По сравнению с испанской короной они представляли гораздо большую ценность. В правление Карла из 5 миллионов золотых годового дохода всего королевства 2 миллиона поступали из нидерландских провинций, в то время как Америка и Испания по отдельности обеспечивали только по 1 миллиону, то есть, вчетверо(???) меньше[1].

Царствование Филиппа II

От своего суверенитета над неавстрийскими владениями, включая Нидерланды, Карл V отрёкся 25 октября 1555 года в пользу своего сына Филиппа. 16 января 1556 он аналогично передал ему и испанскую корону. В итоге раздела империи Филипп II получил Испанию, Королевство обеих Сицилий, Нидерланды, Франш-Конте, Милан, владения в Америке и Африке. Укрепляя вертикаль власти (абсолютизм), Филипп лишил Арагон и Кастилию, а также Каталонию — экономически наиболее важные для империи регионы — значительной части средневековых вольностей[1].

В то время, как Карл V был уроженцем Нидерландов, Филипп II был для этой страны иностранцем, воспитанным в Испании. К этому добавился конфликт с централизованным правительством и религиозный раскол, в котором король как католик начал решительную борьбу с «протестантской ересью». Эта политика Филиппа II вызвала недовольство, а затем и выступление оппозиционно настроенных слоёв нидерландского дворянства и аристократии. В оппозицию королю стали принц Вильгельм Оранский, граф Эгмонт, граф Горн и др.[1]

Оппозиция организовались в Союз соглашения («Компромисс»), от имени которого 5 апреля 1566 в Брюсселе испанской наместнице Маргарите Пармской была вручена петиция с требованиями прекратить религиозные гонения, отбирать исторические «вольности» и созвать для решения возникших проблем Генеральные штаты[1]. В ответном манифесте 25 августа 1566 года наместница пошла на ряд уступок. Она пообещала амнистию членам союза дворян. Они полностью приняли её условия, распустили свой союз, и вместе с правительственными войсками приступили к вооружённому подавлению восстания, стремясь выслужиться за прежние «грехи». 25 августа принц Оранский докладывал в письме Маргарите Пармской, что по его приказу на рыночной площади были повешены два иконоборца, а ещё двенадцать подверглись различным наказаниям[3]. Тем не менее, оставшееся царствование Филиппа II было отмечено чередой массовых волнений и беспорядков — началась Нидерландская буржуазная революция (хронология основных событий по БСЭ)[5]:

  • В августе 1566 года во Фландрии началось Иконоборческое восстание.
  • Летом 1567 года в Нидерланды вступили испанские войска под командованием герцога Альбы (Фернандо Альварес де Толедо).
  • в 1568 и 1572 годах бежавший в Германию Вильгельм Оранский, опираясь на помощь немецких протестантских князей и французских гугенотов, дважды вторгался в Нидерланды с войсками. В обоих акциях принц потерпел военное поражение.
  • 1 апреля 1572 года после взятиями морскими гёзами г. Брилле началось всеобщее восстание в Голландии и Зеландии. Летом того же года, собравшись в Дордрехте, представительные органы (штаты) этих восставших провинций приняли ряд важных решений по организации власти.
  • Осенью 1572 года Вильгельму Оранскому была вручена высшая исполнительная власть и верховное военное командование. Оборона Харлема в декабре 1572 — июле 1573 года, Алкмара в 1573 году и Лейдена в октябре 1573 — октябре 1574 года закончились поражениями от испанской армии. Однако в 1573 году испанское правительство было вынуждено отозвать Альбу из Нидерландов.
  • В 1574 году в Дордрехте прошло заседание синода, который заложил прочные организационные основы кальвинистской церкви на севере страны. Кальвинизм стал духовным знаменем, под которым развернулась борьба за ликвидацию испанского господства и феодального произвола.
  • После победоносного антииспанского восстания 4 сентября 1576 года в Брюсселе центр антииспанского движения переместился на южные провинции.
  • Осенью 1576 года были собраны Генеральные штаты всех нидерландских провинций, и 8 ноября 1576 года было обнародовано Гентское умиротворение (фр. la Pacification de Gand, см. Нидерландская революция) — соглашение между северной (кальвинистскими) и южной (католическими) провинциями.
  • 12 февраля 1577 года Генеральные штаты заключили с новым испанским наместником доном Хуаном Австрийским Вечный эдикт — соглашение о примирении с испанским королём на условиях признания им Гентского умиротворения.
  • Однако уже 24 июня 1577 года дон Хуан захватил крепость Намюр и стал собирать силы для подавления нидерландской революции.
  • В сентябре 1577 года в Брюссель из Голландии прибыл Вильгельм Оранский, которого избрали рувардом (правителем) Брабанта. Руководство политической жизнью страны перешло в его руки.
  • В октябре 1578 года умер испанский наместник дон Хуан, которого сменил искусный политик и полководец Александр Фарнезе.
  • Осенью 1578 года восстание провинции Геннегау, которое возглавили католические дворяне. К ним присоединились дворяне Артуа, Дуэ и Орши. 6 января 1579 они заключили между собой Аррасскую унию и фактически отложились от революционных протестантских провинций.
  • В ответ на это провинции Севера подписали 23 января 1579 года Утрехтскую унию, к которой позже присоединились протестантские города Фландрии и Брабанта.
  • 17 мая 1579 года аррассцы заключили сепаратный договор с Филиппом II.
  • 15 июня 1580 Филипп II издал указ, объявлявший принца Оранского вне закона.
  • 26 июля 1581 года Генеральные штаты ответили на это встречным актом о низложении Филиппа II и объявили Нидерланды независимыми от Испании.


Напишите отзыв о статье "Испанские Нидерланды"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 Нидерланды в XVI и первой половине XVII века // Эпоха Реформации. Европа / редколл.: Бадак А. Н. и др. (всего 26 чел.). — М.: АСТ, 2002. — С. 44–96. — ISBN 985-13-0267-8.
  2. P. J. F. Koop. [members.quicknet.nl/p.j.f.koop/rh/Staatsvorming.htm De rechtshistorische betekenis van het Keizerschap van Karel V voor de Nederlandse staatsvorming]. — Amsterdam: Vrije Universiteit Amsterdam. Faculteit der Rechtsgeleerdheid, 1998. — С. 5. HET VERDRAG VAN AUGSBURG VAN 26 JUNI 1548. — ISBN 985-13-0267-8.
  3. 1 2 Чистозвонов А. Н. Нидерландская буржуазная революция XVI в. — М., 1958. — С. 54–56.
  4. Wils Lode, Histoire des nations belges, page 64.
  5. Чистозвонов А. Н. [dic.academic.ru/dic.nsf/bse/113723/Нидерландская/ Нидерландская буржуазная революция 16 века] (рус.) // Большая советская энциклопедия, 3-е изд : Спр(энц) / Гл.ред. А. М. Прохоров. — М.: Сов. энциклопедия, 1974. — Т. 17: Морший-Никиш. — С. 615: ил., карт.

Литература

  • Эпоха Реформации. Европа / редколл.: Бадак А. Н. и др. (всего 26 чел.). — М.: АСТ, 2002. — С. 624. — ISBN 985-13-0267-8.
  • Лаворини М. Эпоха Реформации. Европа = Carlo V. Il Sovrano Di Tre Continenti. — М.: Ниола-Пресс, 2010. — С. 128. — (Тайны истории). — 5000 экз. — ISBN 978-5-366-00568-5.
  • Чистозвонов А. Н. Нидерландская буржуазная революция XVI в. — М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1958.
  • Чистозвонов А. Н. [dic.academic.ru/dic.nsf/bse/113723/Нидерландская/ Нидерландская буржуазная революция 16 века] (рус.) // Большая советская энциклопедия, 3-е изд : Спр(энц) / Гл.ред. А. М. Прохоров. — М.: Сов. энциклопедия, 1974. — Т. 17: Морший-Никиш. — С. 615: ил., карт.
  • P. J. F. Koop. [members.quicknet.nl/p.j.f.koop/rh/Staatsvorming.htm De rechtshistorische betekenis van het Keizerschap van Karel V voor de Nederlandse staatsvorming]. — Amsterdam: Vrije Universiteit Amsterdam. Faculteit der Rechtsgeleerdheid, 1998. — ISBN 985-13-0267-8.


Отрывок, характеризующий Испанские Нидерланды

– С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, – заступнически прошептал денщицкий голос. – Уж вы капитана разбудите сначала.
– Очень важное, от генерала Дохтурова, – сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого то:
– Ваше благородие, ваше благородие – кульер.
– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.
– Известие верное, – сказал Болховитинов. – И пленные, и казаки, и лазутчики – все единогласно показывают одно и то же.
– Нечего делать, надо будить, – сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. – Петр Петрович! – проговорил он. Коновницын не шевелился. – В главный штаб! – проговорил он, улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына, с лихорадочно воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно спокойное и твердое выражение.
– Ну, что такое? От кого? – неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.
– Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.
Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем то другим. В душе его было глубокое, невысказанное убеждение, что все будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.
Петр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12 го года – Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытой дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одной из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.
Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной мысли, пришедшей ему в голову о том, как теперь взволнуется все это гнездо штабных, влиятельных людей при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.
Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын, молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо идти к светлейшему.


Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.
Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.
С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.
«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины богатыри!» – думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблоко, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще не разъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.
«Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Все маневры, все наступления! – думал он. – К чему? Все отличиться. Точно что то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешься толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело.
И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что, когда они выдумали две три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»
Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна ли была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны, французы заняли Москву. С другой стороны, несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц, и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, что делала эта молодежь генералов, то самое, за что он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности, в которых выразится эта верная, уже свершившаяся погибель Наполеона. Он придумывал эти случайности так же, как и молодежь, но только с той разницей, что он ничего не основывал на этих предположениях и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения наполеоновской армии, всей или частей ее – к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов, но одного, чего он не мог предвидеть, это того, что совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, – метания, которое сделало возможным то, о чем все таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы – все подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своей шестидесятилетней опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают все противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Все остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m me Stael, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.
В ночь 11 го октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом.
В соседней комнате зашевелилось, и послышались шаги Толя, Коновницына и Болховитинова.
– Эй, кто там? Войдите, войди! Что новенького? – окликнул их фельдмаршал.
Пока лакей зажигал свечу, Толь рассказывал содержание известий.
– Кто привез? – спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своей холодной строгостью.
– Не может быть сомнения, ваша светлость.
– Позови, позови его сюда!
Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, что занимало его.
– Скажи, скажи, дружок, – сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. – Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Воистину так? А?
Болховитинов подробно доносил сначала все то, что ему было приказано.
– Говори, говори скорее, не томи душу, – перебил его Кутузов.
Болховитинов рассказал все и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что то, но вдруг лицо его сщурилось, сморщилось; он, махнув рукой на Толя, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.
– Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю тебя, господи! – И он заплакал.


Со времени этого известия и до конца кампании вся деятельность Кутузова заключается только в том, чтобы властью, хитростью, просьбами удерживать свои войска от бесполезных наступлений, маневров и столкновений с гибнущим врагом. Дохтуров идет к Малоярославцу, но Кутузов медлит со всей армией и отдает приказания об очищении Калуги, отступление за которую представляется ему весьма возможным.
Кутузов везде отступает, но неприятель, не дожидаясь его отступления, бежит назад, в противную сторону.
Историки Наполеона описывают нам искусный маневр его на Тарутино и Малоярославец и делают предположения о том, что бы было, если бы Наполеон успел проникнуть в богатые полуденные губернии.
Но не говоря о том, что ничто не мешало Наполеону идти в эти полуденные губернии (так как русская армия давала ему дорогу), историки забывают то, что армия Наполеона не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе несла уже тогда неизбежные условия гибели. Почему эта армия, нашедшая обильное продовольствие в Москве и не могшая удержать его, а стоптавшая его под ногами, эта армия, которая, придя в Смоленск, не разбирала продовольствия, а грабила его, почему эта армия могла бы поправиться в Калужской губернии, населенной теми же русскими, как и в Москве, и с тем же свойством огня сжигать то, что зажигают?
Армия не могла нигде поправиться. Она, с Бородинского сражения и грабежа Москвы, несла в себе уже как бы химические условия разложения.
Люди этой бывшей армии бежали с своими предводителями сами не зная куда, желая (Наполеон и каждый солдат) только одного: выпутаться лично как можно скорее из того безвыходного положения, которое, хотя и неясно, они все сознавали.
Только поэтому, на совете в Малоярославце, когда, притворяясь, что они, генералы, совещаются, подавая разные мнения, последнее мнение простодушного солдата Мутона, сказавшего то, что все думали, что надо только уйти как можно скорее, закрыло все рты, и никто, даже Наполеон, не мог сказать ничего против этой всеми сознаваемой истины.
Но хотя все и знали, что надо было уйти, оставался еще стыд сознания того, что надо бежать. И нужен был внешний толчок, который победил бы этот стыд. И толчок этот явился в нужное время. Это было так называемое у французов le Hourra de l'Empereur [императорское ура].
На другой день после совета Наполеон, рано утром, притворяясь, что хочет осматривать войска и поле прошедшего и будущего сражения, с свитой маршалов и конвоя ехал по середине линии расположения войск. Казаки, шнырявшие около добычи, наткнулись на самого императора и чуть чуть не поймали его. Ежели казаки не поймали в этот раз Наполеона, то спасло его то же, что губило французов: добыча, на которую и в Тарутине и здесь, оставляя людей, бросались казаки. Они, не обращая внимания на Наполеона, бросились на добычу, и Наполеон успел уйти.