История Англии

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Периоды английской истории
Тюдоровский период

(1485—1558)

Елизаветинская эпоха

(1558—1603)

Яковианская эпоха

(1603—1625)

Каролинская эпоха

(1625—1642)

Гражданские войны, республика и Протекторат

(1642—1660)

Реставрация Стюартов и Славная революция

(1660—1688)

Образование Великобритании

(1688—1714)

Георгианская эпоха

(1714—1811)

Регентство

(1811—1830)

Викторианская эпоха

(1837—1901)

Эдвардианская эпоха

(1901—1910)

Первая мировая война

(1914—1918)

Межвоенный период

(1918—1939)

Вторая мировая война

(1939—1945)

История Англии началась с вторжением германских племен англов, саксов, ютов, фризов и созданием ими на территории Британии нескольких раннефеодальных государств. История же самой Британии началась гораздо раньше, с появлением на острове первых гоминид (клектонская культура), или, в более строгом смысле, с появлением первых людей современного типа после окончания последнего оледенения, в эпоху мезолита. C IX—VIII веков до н. э. в Британию активно переселялись кельты, которые сами в I веке н. э. оказались под контролем римлян. Под давлением государства гуннов и ослаблением Римской империи к 410 году с острова ушли римляне и вторглись волнами англосаксы, сформировавшие здесь 7 своих королевств (объединённые затем в одно королевство Англию) и стали главными правителями этих земель (кроме территорий Уэльса и Шотландии). Периодические рейды викингов участились с IX века, и одно время в начале XI века Англией владели даже датские короли. В 1066 году в Англию вторглись отряды норманнов и завоевали страну. На протяжении Средних веков Англия прошла через множество гражданских войн и битв с другими европейскими народами (в том числе Столетняя война). В эпоху Ренессанса Англия управлялась династией Тюдоров. В XII веке Англия завоевала Уэльс, а в начале XVIII века объединилась в союз с Шотландией, сформировав Королевство Великобританию. Во время Индустриальной революции Великобритания управляла огромной империей, имея владения на всех континентах. Но если в территориальном отношении от этой империи мало что осталось (хотя, британские монархи все ещё остаются формальными главами членов т. н. Британского Содружества наций Австралии и Канады), тем не менее её культурное влияние глубоко и широко распространено во многих современных странах.





Содержание

Доисторическая Британия

Палеолит

Первые заселения Британии людьми относятся ко времени после последнего ледникового максимума, к самому началу каменного века — к палеолиту. Археологические данные свидетельствуют о том, что Англия была заселена раньше остальной части Британских островов из-за её более гостепреимного климата во время и между ледниковыми периодами далёкого прошлого. Самое раннее свидетельство, найденное в Воксгрове в Сассексе, датируется 800 000 годом до наших дней. Первопоселенцы были охотниками-собирателями, живущими, охотясь на животных и собирая растения. Низкий уровень моря показывает, что Британия не всегда была отделена от континета, а исследования, показывающие на изменения температуры в течение десятков тысяч лет, означают, что она не была заселена постоянно[1]. Кентский человек (en:Kent's Cavern 4 (KC4) Maxilla) из Кентской пещеры датируется возрастом 41,5—44,2 тысяч лет назад[2].

Мезолит

Последний ледниковый период закончился около 10 000 лет до наших дней, и с тех пор Англия была заселена постоянно. Это происходит в начале Среднего каменного века, или мезолита. Рост уровня моря в последний раз отрезал Британию от континента примерно в 6500 году до наших дней. Населял её в то время исключительно современный род люди, Homo sapiens sapiens, и существующие доказательства предполагают, что их общественный строй постепенно усложнялся, у них появлялись новые способы отношений с окружающей средой. Основными снарядами охоты были простые метательные копья, а возможно и праща. Лук и стрелы тоже были известны в западной Европе, по крайней мере с 9000 года до наших дней. Климат улучшался, и, скорее всего, население росло[3].

Неолит

Новый каменный век, или неолит, начался с появления сельского хозяйства, возможно, принятого с Востока, примерно в 4000 году до н. э. Неизвестно, явилось ли это следствием саморазвития народа или же заимствования со стороны, но эти две модели не являются взаимоисключающими. Люди начали возделывать культуры, выращивать животных и в целом вести более оседлый образ жизни. Для размещения мёртвых строились монументальные коллективные могилы в виде каменных пирамид или длинных курганов, а к концу периода начали строиться сооружения и для других целей, например Стоунхендж, построенный с большой точностью для наблюдения за планетами и звёздами. Также очень хорошо были развиты как художественные, так и утилитарные технологии. Для создания новых пастбищ вырубались обширные лесные площади. Свит-Трек, находящаяся на Сомерсет-Левелс является самой древней дорогой с деревянной мостовой в Европе и одной из самых древних инженерных дорог мира. С помощью дендрохронологии время её постройки относят к зиме 3807-3806 года до н. э.; считается, что её постройка связана с религиозными вопросами[1].

Бронзовый век

В графстве Кембриджшир в районе «Британской Помпеи» найдено колесо диаметром ок. 1 метра, датируемое 1100-800 годом до нашей эры[4].

Кельтская Британия

В период поздней бронзы и раннего железа (800—700 годы до н. э.) начинается переселение с континента на территорию Британских островов племен кельтов (одно из последних вторжений — белги, около 75 года до н. э.). Кельты принесли с собой элементы культуры железного века, сосуществовавшие первоначально с бронзой. За кельтским и кельтизированным населением Британии ещё в античную эпоху закрепилось условное название — «бритты». Накануне римского завоевания бритты находились уже на стадии разложения первобытно-общинного строя и зарождения элементов классового общества. О росте социального неравенства свидетельствовало выделение родовой и военной знати, а также существование патриархального рабства. У бриттов были развиты скотоводство и земледелие; они применяли тяжёлый колёсный плуг, ручную мельницу, гончарный круг, обрабатывали шкуры животных, занимались ткачеством, разрабатывали рудники, вели торговлю с приезжавшими с континента купцами. Племена бриттов объединялись иногда в племенные союзы во главе с военными предводителями («королями»). Из некоторых племенных центров позже выросли римские и средневековые города: Камулодунум (ныне Колчестер), Эборакум (ныне Йорк), Лондиниум (ныне Лондон) и др.

Римская Британия

После завоевания римлянами Галлии в середине I века до н. э., Юлий Цезарь предпринял два похода в Британию (55 и 54 годы до н. э.). Систематическое завоевание Британии Римом началось в 43 году н. э. и завершилось в основном к концу 60-х годов. Британия стала одной из окраинных провинций Римской империи. Романизации подверглись главным образом южная, восточная и отчасти центральная области; запад и север почти не были ей затронуты. Среди местного населения часто поднимались восстания (например, восстание Боудикки в 61 году). Завоевание было закреплено системой укреплённых пунктов (римские лагеря) и военных дорог. Вдоль северных границ были сооружены римские валы.

Ускорив процесс социальной дифференциации, завоевание не привело к коренным изменениям в кельтском обществе. Кризис Римской империи сказался и на судьбах Британии. С конца III века начались набеги саксонских племён. В начале V века римское владычество в Британии прекратилось. Британия снова распалась на ряд независимых областей.

Англосаксонский период

После ухода римлян большая часть острова была завоёвана в V веке племенами англов, саксов и ютов, которые в свою очередь были вытеснены с европейского материка гуннами. Ими были образованы семь крупных королевств (см. Гептархия), которые постепенно были объединены под влиянием Уэссекса в единое королевство Англия. Король Уэссекса Альфред Великий (примерно в 871899) первым стал называть себя королём Англии.

С конца VIII века на Англию стали нападать викинги и даже временно захватили некоторые из её северных и восточных областей. Часть первой половины XI века Англией правили датские короли — наиболее известны Свен Вилобородый (10131014) и Кнуд Великий (10161035).

В 1042 году престол вернулся к саксу Эдуарду Исповеднику, но вскоре после его смерти в Англию успешно вторглись нормандцы под предводительством Вильгельма Завоевателя, победив саксов в битве при Гастингсе 14 октября 1066 года.

Вильгельм Завоеватель

С воцарением нормандского дома в Англии настала эпоха глубоких внутренних перемен. Правда, Вильгельм Завоеватель (10661087 годы) утвердил собранное при Эдуарде общее право англосаксов, но в то же время, для укрепления своего политического могущества, ввёл феодальную систему (см. Книга страшного суда). Англосаксонские обычаи сделались предметом презрения при дворе, и даже в официальных актах введены французские нравы и язык. Всё это вызывало восстания не только англичан, но и норманнов, которые подавлялись с величайшею жестокостью, разорением городов и общин.

Соединение Англии с Нормандией едва ли могло считаться приращением её политического могущества, так как оно повлекло за собою распри в королевской семье и с Францией, продолжавшиеся в течение многих столетий. Старший сын Вильгельма, Роберт, удержал за собою Нормандию, а английская корона досталась второму сыну Вильгельму II Рыжему (10871100 годы).

Завоевательные стремления этого короля, в особенности желание его снова завладеть Нормандией, вовлекли государство в тяжкие войны. Немало смут было порождено также спором короля с папой Урбаном II и архиепископом Ансельмом из-за инвеституры (введения архиепископа в сан). Спор окончился победой короля, и Ансельм принуждён был искать спасения в бегстве. Но своим деспотическим и вероломным характером Вильгельм возбудил к себе народную ненависть, и однажды его нашли в лесу со стрелой в груди.

Престолом завладел его младший брат Генрих I, по прозванию Учёный (11001135 годы), устранив, таким образом, старшего брата, Роберта, находившегося в это время на пути из Палестины, из первого крестового похода. Чтобы найти опору в народе, он издал хартию, в которой обещал восстановить законы Эдуарда и Вильгельма Завоевателя и облегчить многие повинности. Роберт пытался восстановить свои права на английский престол с оружием в руках, но, при посредничестве вернувшегося на родину архиепископа Ансельма, братья заключили между собою соглашение, по которому Роберт удержал за собою Нормандию.

Вскоре, однако, Генрих нарушил договор, начал войну против Роберта и, захватив его в плен, заточил в тюрьме, где он и умер. Нормандия осталась за Англией, несмотря на сопротивление французского короля Людовика VI. Спор с папой тоже был окончен, и Генрих признал за папой Пасхалием II право инвеституры в Английской церкви.

Впрочем, королевская власть очень мало потеряла от этого. Так как единственный сын Генриха погиб во время кораблекрушения, то, с согласия баронов, наследницей престола была объявлена дочь его Матильда, бывшая в то время во втором браке за Жоффруа Плантагенетом, графом Анжуйским. Но после Генриха престолом завладел Стефан (1135—1154 годы), сын сестры Генриха и графа Блуа. Это повело к междоусобию, которое сопровождалось спорами короля с духовенством и набегами шотландцев и жителей Уэльса. В 1153 году сын Матильды (будущий Генрих II) высадился в Англии, и так как в это время Стефан лишился своего старшего сына, а младший не собирался наследовать отцу, то соперники заключили между собою мирный договор, по которому Генрих II был объявлен наследником престола.

Царствование Плантагенетов (Анжуйского дома) (11541485)

Генрих II и Ричард I Львиное Сердце

Генрих II (11541189 годы), первый король из дома Плантагенетов, или Анжу, нашёл страну во власти баронов. Благодаря могуществу своего дома, владевшего одной третьей Франции (от отца и от сына, женатого на наследнице Бретани, он получил Западную, а от жены Элеоноры — Южную Францию), ему удалось восстановить значение королевской власти. Он возвратил короне все некогда принадлежавшие ей поместья и предоставил баронам право выкупать свои ленные обязанности за определённую денежную дань (scutagium — щитные деньги). Это дало короне возможность и право вербовать независимую армию, состоявшую преимущественно из нидерландских искателей приключений, так называемых брабансонов.

Правосудие подверглось в это царствование коренному изменению. Вся страна была разделена на 6 судебных округов, и учреждён королевский суд (Bancum regis, Court of Kings Bench), служивший высшей инстанцией для всех тяжебных дел. Города и корпорации получили важные льготы, способствовавшие их благосостоянию. Во всех этих реформах Генрих нашёл себе деятельного помощника и советника в Томасе Бекете, которого сделал сначала своим канцлером, а потом архиепископом Кентерберийским, но с которым потом рассорился из-за кларендонских конституций.

В 1171 году Генрих покорил Ирландию и ввёл в ней английские учреждения; с этого времени английские короли приняли титул владетелей Ирландии.

В последующие годы своей жизни Генрих испытал много горя в своей собственной семье. Недовольные своими уделами и подстрекаемые матерью, против него восстали его старшие сыновья и нашли поддержку со стороны многих баронов, а также королей французского, Людовика VII, и шотландского, Вильгельма. Последний потерпел (1173 год) жестокое поражение, попался в плен и получил обратно корону только в виде лена; французский король тоже должен был просить мира, после чего покорились мятежные бароны, и между отцом и детьми произошло примирение, которое продолжалось недолго.

Когда новый король французский, Филипп II Август, предъявил притязания на английские владения во Франции, его сторону принял второй сын Генриха, Ричард, и вместе с своим союзником принудил отца заключить позорный мир в Азэ (1189 год) и признать себя вассалом Франции. Вскоре после этого Генрих умер.

В правление сына его, Ричарда I, известного под именем Львиное Сердце (11891199 годы), страна снова стала приходить в упадок. Нуждаясь в деньгах для крестового похода, он вымогал их у своих подданных посредством неслыханных жестокостей.

Великая хартия вольностей

Правление брата Ричарда I, Иоанна Безземельного (11991216 годы) стало одним из самых знаменательных в истории Англии. В это время положены были прочные основы её политической свободе, которая с тех пор, подвергаясь различным испытаниям, никогда уже не исчезала совершенно.

В 1199 году Иоанн вступил на престол Англии и Нормандии, тогда как другие французские провинции присягнули Артуру, его племяннику, сыну его умершего старшего брата Джеффри. Артур был пленён и, вероятно, убит Иоанном, после чего Иоанн оказался вовлечён в войну с Францией, окончившуюся потерей Нормандии, Анжу, Мэна, Турени и др., перешедших во владение французского короля Филиппа II Августа. Таким образом, одним ударом была расторгнута вековая связь между Францией и английским королевским домом. Но сама Англия от этого только выиграла, так как её короли, бывшие до тех пор французами по языку и нравам, стали теснее сближаться с своим народом.

Вслед за тем в 1205 году Иоанн поссорился с папой Иннокентием III. Иннокентий объявил Иоанна низложенным с престола, отдал корону Филиппу и поручил ему поднять крестовый поход против английского короля. Иоанн собрал было большое войско, но, опасаясь попасть в зависимость от своих подданных, подчинился папе в 1213 году и получил обратно в виде папского лена Англию и Ирландию, с платежом ежегодной дани.

В 1214 году он обратился против Франции, перешёл Луару и взял Анжер; в то же время союзники его, император Оттон IV вместе с фландрскими князьями, вторглись во Францию с севера. Но в битве при Бувине союзники потерпели жестокое поражение (27 июля 1214 года), и Иоанн принуждён был отказаться от всех своих прав на земли к северу от Луары.

Возмущённые такой позорной политикой, бароны и горожане взялись за оружие и принудили короля подписать Великую хартию вольностей. Но уже через месяц после этого Иоанн выхлопотал у папы разрешение нарушить договор и вызвал междоусобную войну, в которой народная партия предложила корону наследному принцу Франции, сыну Филиппа II, Людовику VIII. Последний высадился с войском, покорил большую часть страны и короновался в Лондоне, но после смерти Иоанна в 1216 году потерял всех своих приверженцев. Бароны испугались союза с Францией и оказали поддержку герцогу Пембруку, который принял титул протектора и возвёл на трон 9-летнего сына Иоанна, Генриха.

Генрих III

В первые годы царствования Генриха III (12161272 годы) государством управляли опекун его, герцог Пэмбрук и Хьюберт де Бург. В 1227 году Генрих объявил себя совершеннолетним и принял бразды правления в свои руки. Он очень скоро возбудил против себя всеобщее неудовольствие потерей земель на севере от Гаронны, нарушениями хартии и расточительностью двора. Когда в 1258 году ко всем этим причинам неудовольствия присоединился ещё голод, произошло восстание под предводительством Симона де Монфора, (что принудило короля принять Оксфордские постановления), являющиеся дальнейшим развитием Великой хартии. Король, однако, добился от папы в 1262 году буллы, освобождавшую его от соблюдения Оксфордских постановлений, а Людовик IX, на решение которого передана была эта тяжба, тоже высказался в пользу короля.

Но бароны не сложили оружия. Началась открытая междоусобная война; в битве при Льюисе (1264 году) королевские приверженцы были разбиты наголову и рассеяны, сам Генрих III и его сын, принц Эдуард попали в плен. Симон, сделавшийся теперь действительным главой государства, созвал парламент в Лондоне, на котором король ещё раз принёс присягу Великой хартии и обещал полную амнистию всем своим противникам.

В этом парламенте приняли участие, кроме баронов и высших церковных сановников, ещё рыцари от графств и депутаты от городов, то есть те элементы, из которых впоследствии развилась нижняя палата. Но это именно и погубило Симона. Бароны стали подозревать его в демократических замыслах и перешли на сторону короля. Около этого же времени принц Эдуард бежал из плена, собрал вокруг себя своих приверженцев и в битве при Ившеме (1265 год) разбил партию Симона, погибшего в сражении.

Эдуард I

Славная эпоха Эдуарда I (12721307 годы) имела громадное влияние на внутреннее развитие Англии. Для охраны собственности и личности была заведена строгая земская полиция. Законодательство и правосудие улучшились, возникли мировые суды, а суд королевской скамьи приобрёл такие широкие прерогативы, что знать утратила последние остатки своей феодальной власти. Доходы феодального государства оказывались далеко не достаточными для покрытия потребностей короны, а между тем, разрешение чрезвычайных пособий ставило корону в зависимость от баронов. Вследствие этого Эдуард I, следуя примеру Симона де Монфора, привлёк в парламент городских представителей, которые уже в силу необходимости являлись противовесом аристократии и должны были стремиться к укреплению могущества короны.

В 1290 году Эдуард I выгоняет из страны всех евреев, забрав все их имущество.

В 1295 году Эдуард издал формальный закон, по которому каждое графство получило право посылать в парламент 2 рыцарей (Knights), представлявших низшее дворянство, джентри, а каждый город и каждое местечко — по 2 представителя (см. «Модельный парламент»). Этот закон доставил третьему сословию доступ к государственной жизни и заключал в себе зародыш нижней палаты, хотя, надо прибавить, города, число которых вместе с укреплёнными местечками (boroughs) доходило в то время до 120, видели в этом первоначально только новую тяжёлую повинность. Несмотря на значительные суммы, разрешённые парламентом, король продолжал произвольно облагать движимую собственность, что повело в 1297 году к новому расширению народных прав (Эдуард был вынужден подтвердить Великую хартию вольностей).

Во внешней политике Эдуард начал своё царствование покорением Уэльса и даровал родившемуся в это время сыну своему, Эдуарду, титул принца Уэльского, который до сих пор даётся наследникам английского престола. Эдуард ввёл в завоёванной провинции английское управление и переселил туда многих своих баронов. Прекращение шотландской королевской династии Данкельдов в 1290 году послужило для Эдуарда поводом ко вмешательству в дела Шотландии. Из двух претендентов, Роберта Брюса и Иоанна Балиола, он присудил корону последнему, как вассалу Англии; но своим самовластием и несправедливостями вскоре заставил его поднять знамя восстания. В одном из них выступил Роберт Брюс, внук первого претендента.

Эдуард II

Сын и преемник Эдуарда I, Эдуард II (13071327 годы) всю жизнь был игрушкой своих фаворитов. Эдуард должен был признать независимость шотландской короны, и Роберт Брюс остался королём, передав после смерти престол своему сыну Давиду.

Позорная жизнь Эдуарда восстановила в конце концов против него его жену Изабеллу. Она овладела всей страной, и собравшийся в Вестминстере парламент провозгласил низложение короля. На престол вступил Эдуард III под опекой своей матери.

Эдуард III

В могущественное правление Эдуарда III (13271377 годы) Шотландия снова должна была признать над собою (1334 год) верховную власть Англии. Попытка возвратить свою независимость привела, после Битвы при Невиллс-Кроссе (1346 год), к совершённому порабощению шотландцев и 11-летнему пленению их короля Давида Брюса.

В 1337 году с диспута из-за престолонаследие между Эдуардом III и династией Валуа началась Столетняя война. Первый этап её закончился после смерти Эдуарда III и сына его, Чёрного принца, потерей к 1380 году всех английских владений во Франции, за исключением Аквитании и городов Гина и Кале.

Финансовые затруднения, в которых постоянно находился король вследствие военных надобностей, много способствовали укреплению и развитию английской конституции. В первое время царствования Эдуарда общины заседали в парламенте отдельно от джентри и знати. Вскоре, однако, мелкое дворянство соединилось с городскими представителями, и из этого соединения возникла в 1343 году нижняя палата, немедленно принявшая на себя роль законодательного учреждения. Древнее же собрание государственных чинов, в котором бароны и прелаты заседали в качестве непосредственных вассалов (пэры), а другие знатные люди — по назначению от короля, превратилось теперь в верхнюю палату, сохранившую за собою привилегию служить высшим судом в государстве. Опираясь на свой парламент, короли могли дать отпор вымогательствам пап, которые в те времена получали из Англии в 5 раз больше доходов, чем сам король.

При Эдуарде III была отменена ленная подать папе и запрещено апеллировать на национальные суды к папской курии. Но ещё более опасный враг восстал против папы в лице оксфордского богослова Уиклифа, который от национальной оппозиции перешёл к догматической и ополчился против церковной иерархии и её учения. При Эдуарде III во всех судах, официальных сообщениях и актах вместо французского языка преимущественно стал употребляться английский.

Ричард II

После смерти Эдуарда III престол перешёл к его малолетнему внуку Ричарду II (13771399 годы), сыну Чёрного принца. Государством управляло регентство, во главе которого стоял дядя короля, Джон Гонт (Иоанн Ланкастерский).

Неудачные войны с Францией и полное истощение государственной казны всё более и более увеличивали влияние палаты общин. Чтобы покрыть государственный долг, выросший до суммы 100 000 фунтов стерлингов, парламент обложил народ поголовной податью, одинаковой с богатых и бедных. Эта несправедливая мера послужила сигналом к открытому восстанию крестьян (1381 год), под предводительством Уота Тайлера. Король обещал восставшим облегчение, но не выполнил своего обещания. Мятеж был подавлен потоками крови.

Хотя между этим мятежом и учениями Джона Уиклифа не было ничего общего, но духовенство воспользовалось им, чтобы погубить своего врага.

Став совершеннолетним, Ричард первое время жил в ладах с парламентом и сумел приобрести любовь народа, но ненадолго. Заручившись покорной нижней палатой, он заключил ненавистного ему дядю, герцога Глостера, в тюрьму и изменническим образом лишил его жизни. Он самовольно стал взимать незаконные налоги, подкупал судей и на выжатые из народа деньги пировал и роскошествовал со своими любимцами. Страна отвернулась от него, и взоры всех обратились теперь на Генриха, сына герцога Ланкастерского. Король изгнал его и лишил всего имущества. Но в то время, как король усмирял возмутившихся ирландских князей, Генрих вернулся и был приветствован народом как освободитель. Ричард попался в плен, и парламент низложил его, передав престол Генриху Ланкастерскому.

Династия Ланкастеров (13991461 годы)

Царствование Генриха IV (13991413 годы) ознаменовалось целым рядом заговоров и восстаний, но Генрих вышел победителем из всех этих испытаний и упрочил за собою престол.

Так как Ланкастерская династия обязана была своим возвышением церкви и парламенту, то общины воспользовались этим, чтобы расширить и утвердить свои права. В угоду духовенству издан был закон «о сожжении еретиков», направленный преимущественно против сторонников Джона Уиклифа — лоллардов.

Генриху IV наследовал Генрих V (14131422 годы). Немедленно по вступлении на престол он простился с своей прежней бурной жизнью, окружил себя опытными советниками и великодушно возвратил свободу и состояние многим заговорщикам.

Генрих возобновил притязания Эдуарда III на французский престол. Внутренние раздоры, обуревавшие Францию в правление сумасшедшего короля Карла VI, благоприятствовали английскому оружию, и после долгих войн и блестящих успехов, главным образом, после победы при Азенкуре (1415 год), Генриху было вручено (1420 год) бургундской партией регентство, вместе с рукой дочери Карла VI, так что после смерти тестя он становился королём Франции. Но он вскоре умер, оставив наследником обеих корон 9-месячного сына.

Во время малолетства Генриха VI (14221461 годы) государством управляли его дяди — герцог Глостер в Англии и герцог Бедфорд во Франции. Вначале английское оружие успешно действовало против Карла VII, провозглашённого королём на юге Франции. Но благодаря пробуждению французского национального чувства, героизму Жанны д`Арк и настойчивости Карла VII англичане мало-помалу утратили все свои завоевания во Франции, и к 1453 году в их руках оставался один только Кале.

Постыдный исход войн, слабый характер короля, также злоупотребления королевы Маргариты Анжуйской и её любимцев вызвали смуты и сильное неудовольствие в Англии. В Кенте вспыхнул мятеж под предводительством Джона Кэда, напоминавший времена Тайлера. Лондонские горожане усмирили мятежников, и угнетение народа усилилось. Этим воспользовался герцог Ричард Йоркский, наместник Ирландии; собрав вокруг себя своих вассалов, он пошёл с ними на Лондон.

Войны Алой и Белой розы (14551485 годы)

Таким образом началась 30-летняя серия войн за наследство между Йоркской и Ланкастерской династиями, известная под именем войн Алой и Белой розы. Приверженцами Алой розы, или Ланкастеров, были преимущественно северо-западные графства, а также Уэльс и Ирландия, вместе с баронами, тогда как на стороне Белой розы, или Йорков, стояли торговый юго-восток, мещанство, крестьяне и нижняя палата.

В сражении при Нортгемптоне (1460 год) Йорк захватил в плен короля и заставил верхнюю палату признать себя протектором государства и наследником престола. Но королева Маргарита со своими приверженцами неожиданно напала на него при Уэйкфилде, разбила наголову и тут же казнила. Голова его в бумажной короне была выставлена на стенах Йорка.

Тогда мстителем за отца явился старший сын Йорка, Эдуард; он поспешил к Лондону, где граждане радостно приняли его и провозгласили королём (1461 год). Немедленно отправившись навстречу королеве, собравшей на севере громадную армию, он одержал решительную победу при Таутоне, близ Йорка. Генрих VI и Маргарита бежали в Шотландию.

С воцарением Эдуарда IV война продолжалась с прежним ожесточением. Маргарита, бежавшая из Шотландии в Париж, нашла там поддержку Людовика XI и высадилась с войском в Англии, но была отбита Уориком. Новая попытка возвести на престол Генриха VI окончилась тем, что Генрих попался в плен и был заточен в Тауэре.

Освободившись таким образом от самых опасных своих врагов, Эдуард почувствовал, что руки у него развязаны, и обнаружил необузданное самовластие; он рассорился со своим прежним союзником Уориком, который восстал против него и вступил в Лондон. Генрих VI снова был восстановлен на престол, и парламент объявил Эдуарда похитителем власти. Но через полгода Эдуард вернулся, с войсками Карла Смелого, и при Тьюксбери нанёс решительное поражение ланкастерцам. Уорик пал, несчастный Генрих VI погиб в Тауэре, а Маргарита долго терзалась в заточении, пока не была выкуплена Людовиком XI. Последний опасный приверженец Ланкастеров, Генрих Тюдор, бежал в Бретань.

Междоусобная война окончилась. Несмотря на пролитые потоки крови, бедствия её обрушились почти исключительно на лордов и их вассалов. Не менее 80 принцев погибло от руки палача или убийц и в сражениях; целая пятая часть земель перешла, путём казней и конфискаций, в руки короля. Могущество нижней палаты увеличилось за счёт верхней, многие члены которой погибли в междоусобной войне. В общем, однако, привилегии обеих палат были уменьшены в пользу короны. Снова появились произвольные налоги в виде принудительных займов и так называемых «добровольных приношений» (benevolences) со стороны джентри, горожан и купцов. Правосудие было осквернено многочисленными парламентскими приговорами и осуждениями за государственную измену (Bills of attainder) и расширением судебных прерогатив королевского совета.

Династия Йорков (14611485 годы)

По смерти Эдуарда IV (1483 год) королём немедленно был провозглашён старший сын его, малолетний Эдуард V. Но его дядя, герцог Глостерский, Ричард, завладел особой короля и принудил парламент признать его опекуном и наместником королевства. Он силой заставил королеву Елизавету передать ему на воспитание и второго сына её, Ричарда, после чего оба принца содержались под строгим надзором в Тауэре.

В народе стали распускать слухи о незаконности рождения детей Эдуарда IV. Толпа крикунов, предводительствуемая герцогом Бэкингемом, поднесла Ричарду будто бы подписанный всеми сословиями королевства акт, по которому он был признан единственным законным наследником дома Йорков. Через два дня он короновался под именем Ричарда III (14831485 годы). Оба сына Эдуарда IV так и не вышли из Тауэра. Доподлинно неизвестно, что с ними стало, но они почти наверняка были убиты из политических соображений, и скорее всего, именно Ричардом.

Чтобы примирить с собою знать, Ричард выпустил на свободу нескольких дворян и сделал несколько новых назначений. Но вскоре он сбросил с себя личину и выказал кровожадность, испугавшую даже его приверженцев. Взоры народа обратились к единственному отпрыску прежних королей, Генриху Тюдору, жившему во Франции при дворе Карла VIII. 7 августа 1485 года Генрих высадился в Милл-Бэе, беспрепятственно прошёл через Уэльс и соединился со своими сторонниками. Ричард выступил против него с большим войском, и 22 августа произошла решительная битва при Босворте, окончившаяся победой Генриха. Ричард был убит, и на престол вступила династия Тюдоров.

Дом Тюдоров (14851603 годы)

Генрих VII

С воцарением Генриха VII (14851509 годы) в Англии водворяется не только новая династия, но и новый порядок вещей. Народ жаждал спокойствия и мирного развития гражданской жизни, и Генрих умело воспользовался этим настроением, чтобы упрочить свою династию и расширить права короны.

Внешние затруднения были улажены посредством мирных договоров с Францией и Шотландией. Между ними особенно важен договор «о вечном мире» с Шотландией 1502 года, за которым через год последовал брак Якова со старшей дочерью Генриха, Маргаритой; это положило конец беспрерывным войнам между обоими государствами.

Могущество знати было надломлено долголетними войнами, в которых погибла почти вся древняя аристократия Англии. Чтобы по возможности стать вне зависимости от парламента, Генрих прежде всего ввёл самую строгую экономию в государственном хозяйстве. По тому же побуждению он добился закона, которым право назначения себе преемника предоставлялось исключительно королю. Для обуздания аристократии был учреждён чрезвычайный суд «Звёздная палата» (Star Chamber — от комнаты, где заседал этот суд), имевший право без соучастия присяжных вчинять преследование и постановлять приговоры по всем делам, касавшимся короны и фиска. Но, ослабляя могущество высших сословий и парламента (в последние 10 лет его правления парламент был созван всего один раз), Генрих, с другой стороны, принял под своё покровительство буржуазию и обнаружил особую заботливость о развитии торговли и флота, не щадя для этого значительных денежных жертв. Если английский народ не испытал такого же деспотизма, как другие народы Европы, то этим он был обязан преимущественно своему островному положению, не дававшему его королям возможности учредить постоянную армию.

Генрих VIII

Генрих VIII (15091547 годы) продолжал политику своего отца. Он вынудил у парламента (1525 год) большую сумму денег для вторжения во Францию под угрозой казней и семь лет правил без парламента. Когда у него явилась мысль о разводе с своей первой женой, Екатериной Арагонской, он со всем пылом своей необузданной натуры приступил к исполнению этого плана. Сопротивление, встреченное им даже среди собственного духовенства, только усилило его упорство, тем более, что тогда же он влюбился в бойкую придворную красавицу Анну Болейн.

До этого времени Генрих был ревностным католиком. Огнём и мечом ополчался он против последователей Виклифа и против реформации Лютера — и за свои сочинения против последнего удостоился от папы Льва Χ титула защитника веры (defensor fidei). Теперь же, получив от папы отказ в расторжении брака, он решился отложиться сам и отторгнуть свой народ от папского престола. В январе 1533 года Генрих женился на Анне Болейн, а в мае духовный суд признал брак его с Екатериной расторгнутым. Актом о супрематии (Act of Supremacy) король был объявлен единственным верховным главой Английской церкви, а канцлер Томас Кромвель назначен его «генеральным викарием». Король сам начертал религиозные статьи (Articles of Religion), составляющие основу новой веры, или англиканизма. 3атем началось упразднение монастырей и конфискация их имуществ, сопровождавшееся жестокими убийствами монахов и монахинь. Генрих стал теперь выше законов и религии, деспотизм его не знал пределов.

Шесть раз он был женат, и из его несчастных жён две погибли на плахе. Также был казнён знаменитый лорд-канцлер Томас Мор. В 1539 году изданы были «шесть кровавых статей», грозивших жестокими наказаниями каждому, кто письменно или устно стал бы говорить против догмата о пресуществлении, против обедни, исповеди и т. д. Масса народа погибла из-за этих законов, и притом как католики, так и протестанты.

Дети Генриха VIII

Эдуард VI и Мария I

Генриху VIII наследовал 9-летний сын его от Джейн Сеймур, Эдуард VI (15471553 годы), за которого правил его дядя лорд Сомерсет, друг реформации. Архиепископ Кранмер приобрёл особое влияние на государственные дела, римский культ был устранён, и гонения обратились против католиков. Но вскоре во всех частях государства вспыхнули восстания. Церковные имущества после уничтожения монастырей большей частью попали в руки алчных придворных и высшего дворянства. Сомерсет пожелал помочь крестьянам и назначил даже особых комиссаров для разбора их жалоб. Но этим он возбудил против себя гнев дворян, во главе которых стал его злейший враг, граф Уорик, герцог Нортумберлендский. Он низверг протектора и занял его место. Через год Сомерсет погиб на плахе. Крестьянские мятежи были подавлены при помощи немецких и итальянских наёмников.

Около того же времени Кранмер при содействии знаменитейших протестантских богословов, между которыми было много кальвинистов, выработал «42 статьи веры» (с 1563 года «39 статей веры», 39 Articles of faith), составляющих основу Англиканской церкви. В 1553 году парламент, выслушав мнение духовенства, возвёл эти статьи в государственный закон, отменённый только в 1829 году.

Эдуард VI был даровитый, образованный юноша, с доброй, мягкой натурой, от которого можно было многого ожидать в будущем, если бы не его нездоровье. Пользуясь слабостью характера болезненного короля, Уорик уговорил его отстранить сестёр, Марию и Елизавету, от престолонаследия и назначить себе в преемницы дальнюю родственницу, Джейн Грей, ревностную протестантку и невестку Нортумберленда.

Однако после смерти Эдуарда престолом без особого сопротивления овладела дочь Генриха VIII от Екатерины Арагонской, Мария (15531558 годы), а Нортумберленд и Грей были казнены.

Фанатически преданная католицизму, Мария немедленно начала церковную реакцию, ещё более обострившуюся после брака её с Филиппом Испанским, тогда ещё принцем. Начался 5-летний период казней, давших Марии название Кровавой (Bloody). Были возобновлены старые законы против еретиков, к которым были отнесены теперь все протестанты. Парламент терпел эти неистовства, но у него всё же хватило мужества на то, чтобы отказать Марии в субсидиях, которых она требовала для помощи Филиппу против Франции. Мария начала войну на свой страх и потеряла (1558 год) Кале, последнее владение Англии на французской почве. Эта потеря окончательно подорвала её силы, и она вскоре умерла (17 ноября 1558 года).

Елизавета I

Смерть Марии и вступление на престол её единокровной сестры, Елизаветы (15581603 годы), дочери Анны Болейн, были приветствованы нацией с неизъяснимым восторгом. Новая королева, которой было тогда всего 25 лет, славилась своим умом, мужественным характером и образованностью, и уже давно приобрела симпатию народа, который видел в ней мученицу за протестантскую веру. Приблизив к себе искреннего протестанта Уильяма Сесиля, знаменитого лорда Бёрли, и вежливо отклонив сватовство Филиппа II, она сразу показала, что не намерена следовать по стопам своей предшественницы.

Одним из первых планов её было восстановление в несколько смягчённой форме церковных порядков, существовавших при Эдуарде VI. В государственном хозяйстве Елизавета сразу водворила порядок и бережливость, давшие ей возможность обходиться без парламента, который она в душе недолюбливала. За все её 45-летнее царствование потребованные ею субсидии не превысили 3 миллионов фунтов стерлингов. Несмотря на некоторые злоупотребления администрации, тяжесть налогов и таможенных сборов, несмотря на торговые монополии и недостатки правосудия, Англия испытала в правление этой деятельной королевы переворот, оказавший глубокое влияние на всю её последующую историю. Земледелие достигло высокой степени процветания. Промышленность, в которой, если не считать выделки шерстяных материй, англичане далеко уступали немцам и голландцам, быстро стала развиваться. Возникли новые отрасли производства; на рынке начали появляться английские металлические и шёлковые изделия. Внешняя торговля нашла себе неожиданные рынки благодаря необыкновенным успехам мореплавания. Такие отважные моряки, как Дрейк, гроза испанского флота, Фробишер и др., открыли английским судам путь через все моря. Рейли основал первую колонию в Америке, названную Виргинией, в честь королевы-девственницы; Дэйвис открыл пролив, носящий его имя; другие доходили до Новой Земли, Китая и Исландии. Кроме деятельных сношений с Россией, завязаны были сношения с Левантом и Ост-Индией. 31 декабря 1600 года королева даровала первую грамоту Ост-Индской компании.

Внешняя политика велась в согласии с интересами и изменившимся настроением нации; самые страшные удары были направлены против Испании, этого главного оплота католицизма и владычицы морей. Многочисленные экспедиции против испанских флотов и гаваней во всех морях увенчались успехом и обогатили страну неисчислимыми сокровищами; уничтожение испанской Непобедимой Армады 8 августа 1588 года навсегда сломило морское могущество Испании и дало решительный толчок развитию морских сил Англии.

Внутри государства царствование Елизаветы не раз омрачалось смутами и восстаниями, сосредоточивавшимися преимущественно вокруг шотландской королевы Марии Стюарт. С царствования Елизаветы начинается длинный ирландский мартиролог. По постановлению английского парламента, в Ирландии была введена епископальная церковь, и местные церковные имущества были отобраны в пользу нового духовенства, несмотря на то, что большинство населения было и оставалось католическим. Отношение Англии к Шотландии, где политика Елизаветы и вмешательство её в дела Стюартов вызвали сильные смуты, приняли более мирный характер после Бервикского договора (1586 год), заключённого с Яковом VI. Со смертью Елизаветы прекратилась династия Тюдоров, и на престол вступил сын Марии Стюарт, шотландский король Яков VI (в Англии — Яков I), которого Елизавета назначила своим наследником на смертном одре.

Династия Стюартов, революция и реставрация (16031689 годы)

Яков I (16031625 годы)

Яков I (16031625 годы), сын Марии Стюарт и потомок Генриха VII по женской линии, соединил в своём лице все три короны: Англии, Шотландии и Ирландии. При нём положено было начало тому разладу в государстве и церкви, который через 4 десятилетия привёл к революционному ниспровержению королевской власти. Сам Яков, охотно распространявшийся перед парламентом и епископами о неограниченном всемогуществе своей королевской воли, был, в сущности, далеко не тиран, а скорее учёный педант, который в старости стал орудием фаворитов, набивавших себе карманы королевским и казённым добром и думавших только об обогащении себя и своих креатур.

По приезде в Англию Яков был встречен общим желанием перемен. Католики и пуритане одинаково жаждали изменения законов Елизаветы, тяжких для тех и других; но король был против этого. Правда, по отношению к католикам Яков первое время выказывал некоторое миролюбие и значительно смягчил жестокие наказания, угрожавшие им в прошлое царствование. Однако король не пошёл на отмену законов против католиков, изданных Генрихом VIII и Елизаветой, и отказался предоставить им равные с протестантами права. В результате, радикальная часть католиков, осознавшая крах своих надежд на реставрацию католицизма, организовала так называемый «пороховой заговор», цель которого состояла в том, чтобы взорвать парламент в момент открытия его королём, схватить его детей и произвести революцию (1605 год). На католиков начались гонения.

Во внешней политике сначала Яков как будто решился выступить защитником протестантизма на материке и в 1612 году даже выдал свою дочь Елизавету за главу Евангелической унии, Фридриха V Пфальцского; но уже в 1614 году из-за денег, потребовавшихся для этого брака, у него произошло серьёзное столкновение с парламентом. На все денежные требования правительства оппозиция отвечала жалобами на незаконные поборы и на злоупотребления администрации, выказывая полное недоверие к внутренней и внешней политике правительства.

Король распустил парламент и, поддаваясь внушениям своих любимцев, особенно Бэкингема и собственного сына, принца Уэльского Карла, стал думать о союзе с Испанией, откуда ему подавались надежды на брак наследника престола с одной из инфант. Яков почти безучастно пропустил начало Тридцатилетней войны, и когда, наконец, ввиду катастрофы, разразившейся над головой его зятя Фридриха V, злополучного короля Богемии, он созвал в 1621 году парламент, чтобы испросить у него субсидии, то последний отпустил ему очень небольшую сумму, с обещанием увеличить её, когда приготовления к войне будут действительно произведены, и он снова будет созван. В то же время парламент потребовал суда над подкупными чиновниками, начал процесс против министров и осудил их. Между прочим, был лишён должностей и приговорён к денежному штрафу сам канцлер Фрэнсис Бэкон, сознавшийся в торговле правосудием.

Новое столкновение властей произошло из-за вопроса об испанском браке, в котором парламент видел источник великих бедствий в будущем. Яков объявил, что парламент не имеет права вмешиваться в дела, о которых не спрашивают его мнения, а палата общин занесла в свои протоколы, что «её чинам принадлежит право высказываться по всем вопросам, относящимся до общего блага и которые она сочтёт нужным подвергнуть своему обсуждению». Король вырвал этот протест из протокола и распустил парламент. В то же время непродуманная религиозная политика в Шотландии и попытки введения в пресвитерианскую церковь англиканских канонов, вызвали подъём шотландского национального движения против королевской власти. В Ирландии король развернул широкую программу колонизации острова (особенно его северной части) английскими и шотландскими протестантами, при этом ирландцы-католики в массовом порядке изгонялись со своих земель, а ирландские обычаи и право были упразднены, что не могло не вызвать роста оппозиции королю в Ирландии.

Наследный принц Карл, после напрасной поездки в Испанию в сопровождении Бэкингема, обвенчался с Генриеттой-Марией, дочерью французского короля Генриха IV, и благодаря этому браку произошло временное примирение с парламентом. В тот момент, когда Яков скончался, Англия готовилась к войне против Испании и императора.

Карл I

Новый король, Карл I (16251649 годы), вполне разделявший абсолютистские стремления своего отца, не замедлил вступить в борьбу с парламентом. Первый парламент 1625 года был скоро распущен. Но в то же время, желая привлечь к себе симпатии народа, Карл решился выступить с большей энергией во внешней политике. Он сделал попытку образовать большой протестантский союз на материке и отправил экспедицию к Кадису. Ни то, ни другое не удалось, и ему пришлось обратиться снова к парламенту.

Новые выборы 1626 год дали такое же враждебное собрание, как и первое. Парламент обвинил Бэкингема в заговоре против народных вольностей и требовал предания его суду. Король ответил на это, что министр исполнял только его повеления, и вторично распустил парламент.

Последовали новые предприятия и новые неудачи. Бэкингем, чтобы угодить народу, намеревался теперь оказать помощь французским протестантам, запершимся в крепости Ла-Рошель. Для покрытия издержек на эту новую экспедицию король объявил принудительный заём. Тех, кто отказывался платить, сажали в тюрьму, мучили военными постоями и предавали военному суду. Экспедиция к Ла-Рошели окончилась поражением и полным истощением казны.

В таких стеснённых обстоятельствах Карл принуждён был созвать новый парламент (1628 год). Чувствуя свою силу, общины заговорили теперь другим тоном. На требование денег они заявили, что не дадут ни гроша до тех пор, пока не будут устранены поименованные ими злоупотребления, и, чтобы оградить своих членов от произвольных арестов, составили так называемую «Петицию о правах» (Petition of Rights), образующую, наравне с «Великой хартией», одну из главных основ английской конституции. Король долго не соглашался утвердить этот новый закон, но должен был уступить, когда парламент поставил предать Бэкингема суду. Вскоре после того последний был убит, что вызвало великое ликование в народе. Разгневанный король приказал закрыть парламент. Но когда спикер возвестил собранию королевскую волю, его силой усадили обратно в кресло и, заперев двери, приняли предложение главного вождя оппозиции Элиота «признать врагом государства всякого, кто введёт папизм в Англии или станет взимать налоги и пошлины без разрешения парламента». Король посадил в тюрьму Элиота с его товарищами и заявил, что намерен управлять без парламента, «вручёнными ему Богом средствами». Вслед за этим он поспешил заключить мир с Францией и Испанией, чтобы иметь свободные руки для усмирения внутренних врагов.

Настал 11-летний период, в течение которого король управлял без парламента, руководимый умными, энергическими, но беспощадными государственными людьми, архиепископом Кентерберийским Уильямом Лодом и графом Страффордом, бывшим прежде одним из вождей оппозиции, но потом перешедшим на сторону короля. Так как денег все-таки не было, то поборы стали вымогать при помощи военной силы и всевозможных беззаконий. Лица, отказывавшиеся платить произвольные налоги, подвергались преследованиям; суды присяжных были заменены коронными трибуналами, всецело подчинёнными воле своего повелителя.

Король задался целью реформировать пресвитерианство в Шотландии и ввести там элементы англиканского богослужения. В 1637 году Лод отправил туда отделение Высокой комиссии для немедленного водворения выработанной им литургии, по образцу англиканской. Напрасно шотландцы посылали ходатайства к королю об отмене новых порядков; король отвечал, что он скорее умрёт, чем уступит. Тогда 28 февраля 1638 года в Эдинбурге провозглашено было революционное правительство (см. Национальный ковенант), первый шаг которого состоял в возвращении к религиозным традициям, существовавшим в 1580 году. Король отправил в Шотландию маркиза Гамильтона для переговоров, но шотландцы нашли теперь делаемые им уступки недостаточными, и Генеральная ассамблея в Глазго торжественно упразднила епископальное устройство. Обе стороны взялись за оружие (см. «Епископские войны»).

На ведение войны королю нужны были деньги — и вот, после 11-летнего перерыва, парламент снова был созван 13 апреля 1640 года. Но вместо того, чтобы разрешить испрашиваемые королём субсидии, общины прежде всего потребовали отмены всех насильственных мер правительства и полного изменения церковной политики. Напрасно лорды пытались устроить соглашение; король упорствовал и 5 мая распустил парламент.

В августе шотландцы перешли пограничную реку Туид, разбили высланный против них отряд королевских войск и завладели Ньюкаслом. В этом затруднительном положении король созвал в Йорке одну верхнюю палату парламента; но лорды не решались принять на себя ответственность за ведение войны. Вследствие этого король заключил с шотландцами мирный договор в Рипоне (14 октября 1640 года), по которому последние удержали в своих руках графства Камберленд и Дарем, как залог в уплате вознаграждения за военные издержки.

Карлу не оставалось теперь иного выхода, как созвать парламент, который открылся 3 ноября 1640 года и известен в истории под названием «Долгого парламента». Большинство в нём принадлежало пуританам. Между лордами многие также примкнули к оппозиции. Король требовал денег для подавление шотландского мятежа; общины ответили предъявлением длинного списка злоупотреблений правительства. Долго сдерживаемая ненависть к королевским советникам вспыхнула теперь ярким пламенем; общины обвинили Страффорда и Лода в государственной измене и засадили обоих в тюрьму. Сопротивление короля было сломлено. Парламент упразднил Звёздную палату и Высокую комиссию и в феврале 1641 года вытребовал у короля закон, предоставивший парламенту право собираться через каждые 3 года, даже без королевского призыва («Трёхлетний билль»). Несмотря на блестящую защиту Страффорда, ведённую им самим, он был обвинён в покушении на вольность страны и приговорён к смерти. Король подписал смертный приговор, и 12 мая 1641 года Страффорд был казнён.

Карл I пытался теперь наверстать в Шотландии то, что им было утрачено в Англии. В августе он уехал туда в сопровождении наблюдательной комиссии парламента. Но в это время в Ирландии, только что успокоившейся было под строгим управлением Страффорда, вспыхнул религиозный мятеж. Ирландские католики, величавшие себя «королевской армией», восстали 22 октября 1641 года против своих протестантских притеснителей. Палатой общин в это время королю была подана «Великая Ремонстранция», заключавшая в себе больше 200 обвинительных пунктов против правительства и требование, чтобы епископы были исключены из палаты лордов и из судов. Король спокойно выслушал ремонстранцию, но затем, 3 января 1642 года, потребовал у парламента выдачи вождей оппозиции, как виновных в измене. Спикер отказал в их выдачи, ссылаясь на парламентские привилегии. Тогда, по совету королевы, король на другой день лично явился в парламент за преступниками; но «птицы улетели», и он с пустыми руками вернулся назад. На выручку парламента явилась лондонская милиция и тем доставила перевес «круглоголовым», как стали теперь называть пуритан за их коротко остриженные волосы.

Парламент вербовал войска; двор удалился в Йорк и собирал вокруг себя своих сторонников, «кавалеров», а королева со своими сокровищами бросилась на материк за оружием. Парламент выставил 25-тысячную армию под начальством графа Эссекса, тогда как у короля было всего 12 тысяч человек, но зато опытных и хорошо обученных.

В первое время война велась с переменным успехом; королевская армия нуждалась в деньгах, а парламентской недоставало боевой опытности. В июне 1643 года шотландцы заключили союз с парламентом, и в январе 1644 года значительный отряд их соединился с английской парламентской армией.

Со своей стороны, чтобы увеличить средства армии, король созвал контрпарламент в Оксфорде, на который явились 83 лорда, но всего 173 члена нижней палаты. 2 июля 1644 года королевские войска под начальством Руперта, сына курфюрста Фридриха Пфальцского, потерпели жестокое поражение при Марстон-Муре, и только раздоры, начавшиеся в среде армии и в самом парламенте, задержали на время окончательную гибель короля.

В стенах парламента и в его войске мало-помалу стала брать верх ещё слабая численностью, но сильная внутренней мощью партия индепендентов, которая в своих политических и церковных стремлениях шла гораздо дальше, чем желала громадная масса народа. Парламент им одним был обязан своей первой великой победой, тогда как главный начальник войска, Эссекс, был разбит королевскими войсками в Корнуолле. Чтобы вытеснить Эссекса и других пресвитерианских генералов из армии, индепендент Кромвель вынудил у парламента издать «билль о самоотречении», по которому членам парламента запрещалось занимать военные или гражданские должности. Опасаясь перевеса индепендентов, пресвитериане в парламенте стали склоняться в пользу мира, и зимою 16441645 годов начали переговоры с королём в Оксбридже, которые ничем не окончились.

Английская революция и Кромвель

В июне 1645 года Кромвель и Ферфакс выиграли знаменитое сражение при Незби, причём ими была захвачена вся корреспонденция Карла с иностранными державами. Изобличённый в измене, король искал спасения в новых переговорах и уступках, но, потерпев неудачу, тайно покинул Оксфорд в 1646 году, чтобы добровольно передаться в руки шотландцев. Те приняли его почтительно, надеясь найти в нём союзника против ненавистных им индепендентов; но когда Карл отказался подписать «ковенант», обольщая их только обещаниями и сносясь за спиною с их врагами, шотландцы выдали его за 400 000 фунтов английскому парламенту (2 февраля 1647 года).

Имея в своих руках короля, «долгий парламент» нашёл этот момент удобным для того, чтобы распустить войско, состоявшее на добрую половину из индепендентов. Но армия отнюдь не была склонна разыгрывать роль покорного орудия парламента, а потребовала прежде всего осуществления обещанной ей веротерпимости, за которую она проливала свою кровь. Попытка распустить армию не удалась; войско захватило короля и двинулось на Лондон. Кромвель хотя и отрицал своё участие в этом государственном перевороте, но немедленно принял сторону армии и от её имени потребовал удаления 11 членов парламента, секретно договаривавшихся с королём. Это вызвало восстание в Лондоне, которое, однако, было усмирено войсками Ферфакса. Между тем, король пытался бежать во Францию, но был задержан губернатором на острове Уайт. Тогда он завёл оттуда переговоры с Кромвелем о восстановлении своей власти.

Кромвель колебался, но, поняв из перехваченного им письма истинный смысл затеянной с ним королём игры (тот хотел войти в переговоры с шотландцами, а не с армией), окончательно решился покончить с ним. По его требованию палата общин объявила в январе 1648 года всякие дальнейшие переговоры с королём государственной изменой. Это постановление заставило многие провинции взяться за оружие на защиту короля, а шотландцы перешли границу и двинулись на Лондон. Кромвель быстро подавил восстание и разбил вдвое сильнейшее войско шотландцев, дойдя до Эдинбурга. Но парламент воспользовался отсутствием Кромвеля и снова вступил в переговоры с королём, которые точно так же, как и все прежние, окончились ничем.

Рассвирепевшие индепенденты пошли на Лондон; 6 декабря 1648 года два полка под начальством Прайда ворвались в палату общин, арестовали 45 членов из партии пресвитериан, а многих просто прогнали. Из 489 парламентариев осталось 83, пообещавших не принимать предложений короля. «Очищенный» таким образом парламент (названный в насмешку Rump Parliament, то есть «Охвостье» парламента) назначил суд над королём, под председательством судьи Брэдшо. Несмотря на протесты лордов и короля, а также на заступничество шотландцев, Франции и Голландии, 27 января 1649 года суд приговорил короля к смертной казни, как тирана и государственного изменника. 30 января Карл I сложил свою голову на эшафоте.

После казни Карла I власть перешла к армии. Парламент, ряды которого сильно поредели, отменил королевскую власть, упразднил верхнюю палату и назначил для управления страной государственный совет под председательством Брэдшо; в нём заседали Кромвель, Вен, поэт Мильтон и знаменитый адмирал Блейк. Королевское имущество было обращены в национальную собственность.

Взоры новых властелинов обратились прежде всего на совершенно потерянную Ирландию, где партия роялистов успешно вербовала сторонников. Сам Карл II тоже появился в Ирландии, и в ней началось избиение англичан. Парламент отправил туда Кромвеля, с титулом лорда-наместника. Но в самом войске появилась крайняя коммунистическая секта «левеллеров» (уравнителей), требовавшая полного равенства имущества, отмены податей и властей. Кромвель жестоко расправился с этой сектой и затем уже принялся за усмирение Ирландии. Восстание было подавлено с беспримерной свирепостью: мятежники преданы огню и мечу, масса народа отправлена в Вест-Индию на каторгу.

Из Ирландии Кромвель поспешил на расправу с шотландцами, которые пригласили к себе Карла II и, заручившись от него значительными политическими уступками и клятвенным признанием «ковенанта», провозгласили его 1 января 1651 года своим королём. Кромвель вторгся в Шотландию с отборным войском, разбил шотландцев при Данбаре (3 сентября 1650 года) и год спустя (3 сентября 1651 года) истребил армию Карла II при Вустере. Сам Карл едва спасся во Францию.

С Шотландией поступили, как с завоёванной страной: она была присоединена к республике, лишилась своего собственного представительного собрания и должна была посылать представителей в английский парламент.

Та же участь постигла Ирландию, где Айртон, а после его смерти — Ладлоу, довершили дело усмирения.

Вслед за этим у молодой республики начались раздоры с генеральными штатами Нидерландов по поводу полушутя предложенного объединения, торговли и раздела колоний. Английский парламент издал 9 октября 1651 года Навигационный акт, которым дозволялось привозить товары в Англию только на её собственных судах или на судах её колоний.

Этот акт угрожал торговому могуществу Нидерландов, приобретённому ею благодаря упадку английского флота при Стюартах. Голландцы отправили военный флот в Ла-Манш, под начальством своих знаменитых морских героев Тромпа и Рюйтера, и в мае 1652 года между обеими республиками загорелась формальная война. Главным героем этой войны был адмирал Блейк, и ему Англия обязана восстановлением своего морского превосходства; сами голландцы признали её первою морскою державою.

Между тем давнишний разлад между парламентом и армией привёл, наконец, к полному разрыву. Парламент выразил желание сократить ряды войска, а армия жаловалась на злоупотребление в судах и администрации, требовала нового парламента и новых выборов в более демократическом духе. Кромвель 20 апреля 1653 года явился с солдатами в залу заседаний и разогнал парламент «во славу Божию». Так окончил своё существование «долгий парламент».

Вслед за этим был разогнан Государственный Совет, и Кромвель созвал новый парламент из так называемых «святых», то есть людей, славившихся своим благочестием (баребонский парламент, названный так по имени своего главного представителя — кожевника Бэрбона[5]). Но Кромвелю не совсем легко было ладить со своими «святыми», и в декабре он распустил собрание, приняв, однако, из его рук титул лорда-протектора с чисто королевской властью.

Почти вся Европа теперь искала дружбы лорда-протектора, а Людовик XIV заключил с ним формальный союз. Война с Нидерландами была окончена от Вестминстерским договором 5 апреля 1654 года, по которому Навигационный акт остался в силе, а голландцы обещались изгнать Стюартов и лишить штатгальтерства родственную с ними Оранскую династию.

После этого Кромвель созвал новый парламент, состоявший из 400 англичан и валлийцев, 30 ирландцев и 30 шотландцев, но уже через 6 месяцев опять распустил его, недовольный поднятыми им конституционными вопросами. По новому устройству, данному Кромвелем стране, роялисты были обложены 10-процентным подоходным налогом и вся страна была разделена на 12 округов, подчинённых генералам, с неограниченною властью во всех делах гражданских и военных.

Религиозные преследования затихли, и всем, за исключением католиков, даровано было право молиться Богу на свой образец, лишь бы они не касались политики.

Внешняя политика Кромвеля заслужила похвалы даже его непримиримых врагов, кавалеров. В союзе с Францией он объявил войну Испании (16551660), во время которой англичане завладели Ямайкой и (1658 год) Дюнкерком. Однако, ненависть народа к диктатуре все более и более росла, в особенности после того, как Кромвель исключил из созванного им в 1656 году парламента 160 пресвитериан и строгих республиканцев. В марте 1657 года парламент хотел поднести ему королевскую корону и, когда он, из страха перед войском, не отважился принять её, предоставил ему право назначить себе преемника. Тогда же учреждена была верхняя палата, состоявшая из 61 назначенного протектором лица. Когда, согласно постановлениям новой конституции, парламент выразил желание снова принять в свою среду 140 исключённых депутатов, Кромвель неожиданно распустил его.

Кромвель скончался 3 сентября 1658 года. Государственный совет немедленно утвердил в достоинстве протектора его сына Ричарда. Но как только был созван парламент, начальники армии восстали против него и против протектора, и 24 мая 1659 года Ричард добровольно отрёкся от власти, получив за это крупную сумму и обещание уплаты всех его долгов.

Генералы Флитвуд, Ламберт и Десборо захватили в свои руки высшие должности и для упрочения военного деспотизма избрали «комитет общественной безопасности», сосредоточивавший в своих руках все правительственные дела. Но этой анархии неожиданно был положен конец вмешательством генерала Монка. Он командовал войсками в Шотландии и давно уже тяготился диктатурой лондонских полков. Созвав свою армию, он объявил ей, что идёт на Лондон, чтобы восстановить древние права и вольности, но умолчал о том, что истинная цель его — восстановить прежнюю династию. 3 февраля 1660 года он без боя занял столицу, где в это время заседало «охвостье» — остатки долгого парламента. Монк вступил с ним в соглашение, по которому изгнанные Кромвелем пресвитериане снова заняли свои депутатские места. Индепенденты потеряли теперь большинство и должны были удалиться. Господству армии настал конец. Немедленно была отменены все законы против Стюартов, и парламент добровольно разошёлся, назначив новые выборы на 25 апреля.

Новый парламент, в котором большинство состояло из роялистов, вступил в переговоры с Карлом II и, получив от него обещание общей амнистии, свободы вероисповеданий и уважения к приобретённым правам, провозгласил его 8 мая королём всех трёх соединённых королевств. 29 мая 1660 года Карл II совершил свой торжественный въезд в Лондон и был встречен искренней радостью всех партий, утомлённых анархией и военным деспотизмом.

Эпоха Реставрации (16601689 годы)

Карл II (16601685 годы)

По восшествии на престол Карл II сразу показал, что Стюарты в изгнании ничего не забыли и ничему не научились. Вопреки амнистии, казнили и изгоняли «цареубийц», выбрасывали из могил кости вождей революции. Конфискованные имущества возвращались роялистам; постановления республики были сожжены рукою палача. Войско было распущено; повсюду восстанавливали епископат. Новый английский парламент 1661 года, в котором большинство принадлежало англиканам, снова призвал епископов в верхнюю палату, принял так называемый корпорационный акт, лишивший пресвитериан и республиканцев даже городских должностей, и вновь провозгласил англиканство господствующей государственной религией. Главным проводником всех этих мер был канцлер Кларендон.

С другой стороны, как бы в противовес взявшему верх в парламенте англиканизму, при дворе стала обнаруживаться сильная склонность к католицизму. Восстановив королевскую власть, парламент не был намерен, однако, поступиться собственными прерогативами. Общины высказывали явное намерение, не довольствуясь одним утверждением испрашиваемых сумм, присвоить себе контроль и над способом их расходования. Вследствие этого король, постоянно нуждавшийся в деньгах для удовлетворения своей безумной расточительности, уступил Людовику XIV обратно Дюнкерк, за 5 млн ливров. В угоду ему же он, по пустому поводу, начал войну с Нидерландами, окончившуюся постыдно для Англии.

Для успокоения умов в январе 1668 года Карл заключил тройственный союз со Швецией и Нидерландами, с целью защиты протестантизма в Европе. Но уже в середине 1669 года неожиданно составилось пресловутое министерство «кабаль» («cabal» означает «заговор», и по случайному совпадению начальные буквы фамилий министров образовали именно это слово Клиффорда, Эшли, Бэкингема, Арлингтона и Лодердейля), которое на деньги Людовика XIV и в союзе с братом короля, герцогом Йоркским, систематически стремилось к водворению католицизма в Англии и восстановлению абсолютной монархии. В силу тайного договора с Францией оно без всякой причины объявило в 1672 году войну Нидерландам, принёсшую Англии один только позор.

В это же время события в королевском семействе ещё более усилили опасения и недовольство протестантов. Герцог Йоркский, наследник престола, открыто перешёл в католицизм и женился на католической принцессе, Марии Моденской. Под видом провозглашения веротерпимости была издана так называемая «индульгенция», которой, без разрешения парламента, отменялись уголовные наказания против нонконформистов, но которая должна была служить первым шагом к введению католицизма. Так понял это парламент и в 1673 году заставил короля взять назад индульгенцию и вместо неё издать «Присяжный акт» (Test act), по которому на государственной службе могли быть терпимы только те, кто признавал короля главой церкви, причащался по-англикански и отвергал пресуществление. Брат короля Яков принуждён был сложить свои должности. В то же время парламент покончил и с «кабалью», привлекши министров к ответственности за войну с Нидерландами.

Во главе нового министерства стал граф Денби, который своей политикой внёс в страну ещё большие замешательства. Ненависть к католикам вспыхнула со страшной силой, когда в 1678 году Тит Оутс начал публично объявлять о заговоре католиков, будто бы замышлявших убить короля и возвести на престол Якова. Парламент исключил из своей среды всех католиков, объявил Якова лишённым прав на престолонаследие (см. Билль об отводе) и требовал суда над министрами. Карл распустил парламент, из крайне роялистического превратившийся под конец чуть не в революционный, и назначил новые выборы.

В новой палате оппозиции принадлежало большинство. Герцог Йоркский был отослан за границу. Оппозиция вступила в кабинет, главой которого стал Шефтсбери (прежде Эшли), и требовала от короля устранения Якова от престолонаследия. Но в этом вопросе король неожиданно выказал несвойственную ему твёрдость и снова распустил парламент, который, прежде чем разойтись, издал 27 мая 1679 года знаменитый «Habeas Corpus Act», ограждающий личную неприкосновенность граждан. Вслед за этим Шефтсбери был лишён своих должностей.

Однако и новый парламент сказался так же малосговорчивым, как и его предшественник. В ноябре 1680 года нижняя палата вновь приняла билль о лишении Якова права на престол; но он был отвергнут лордами. Приверженцы билля получили название вигов, а противники его стали известны под именем тори.

Для намерений двора как нельзя более кстати пришёлся новый заговор на жизнь короля (Rye House Plot), открытый в 1681 году. Хотя участники в этом заговоре были все люди без имени и влияния, но правительство сумело запутать в него вождей оппозиции и предало их суду; лорд Рассел и Элджернон Сидни были казнены. Вскоре, в 1685 году, Карл II умер.

Яков II (16851688 годы)

Яков II вступил на престол среди общего безмолвия, водворившегося вследствие преследований последних лет, не встретив ни малейшего сопротивления. Он дал обещание свято соблюдать законы и государственную религию. Вновь избранный парламент, состоявший почти исключительно из чистых тори, по первому же его требованию разрешил ему чрезвычайные субсидии на подавление восстаний Аргайла в Шотландии и герцога Монмута, внебрачного сына Карла II, в Англии. Оба восстания были усмирены с бесчеловечной жестокостью. Монмут и Аргайл попались в руки короля и были казнены.

Этот быстрый успех придал Якову смелость открыто приступить к осуществлению своих планов. Под предлогом предупреждения новых мятежей он увеличил армию и назначил на офицерские места многих католиков, освободив их от соблюдения Присяжного акта. Многие высокие должности были заняты папистами. Опасаясь сопротивления парламента, Яков распустил его и собственною властью издал закон о веротерпимости (1687 год), предоставлявший католикам равные права с членами государственной церкви. Эта мера должна была служить началом полного торжества католицизма. Негодование народа не имело границ, и оно ещё более усилилось, когда разнеслась весть, что королева родила сына, который немедленно был передан на попечение иезуитов. Рождение наследника отстраняло от престола протестантских дочерей Якова, на которых нация возлагала свои последние надежды. Это-то и переполнило чашу народного терпения.

Тори и виги формально обратились к зятю короля, штатгальтеру голландскому, Вильгельму Оранскому, умоляя его встать на защиту протестантства в Англии и прав своей жены Марии, дочери Якова. 5 ноября 1688 года Вильгельм высадился с 15 000 человек в Торбее, при восторженных криках народа. После некоторых колебаний на его сторону перешли войско и флот. Уже 18 декабря он без всякого кровопролития вступил в Лондон, тогда как покинутый всеми король должен был бежать. Вильгельм принял регентство и созвал последний парламент Карла II для решения вопроса о престолонаследии. 13 февраля 1689 года парламент признал Якова II лишённым престола и передал корону принцессе Марии, совместно с её супругом, с тем, однако, чтобы правительственная власть принадлежала Вильгельму и чтобы после смерти бездетной четы корона перешла к принцессе Анне. Но вместе с тем Вильгельм должен был подписать так называемую «Декларацию права» (Declaration of Right), чуть позже ставшую «Биллем о правах» (Bill of Rights), заключающую в себе точное определение границ королевской власти. 11 апреля Вильгельм был признан и шотландским парламентом, под условием отмены епископата и верховной власти короля в делах церкви.

Правление Вильгельма Оранского

Новая революция отнюдь не была простой переменой династии, а положила начало приобретению парламентом новых прав. Виги пользовались при Вильгельме громадным влиянием на государственные дела. Это ожесточало тори и увеличивало ряды приверженцев изгнанного короля, так называемых якобитов. Парламент 1689 года принял «Акт о веротерпимости», доставивший религиозную свободу всем диссентерам, кроме унитариев. Правда, благодеяния его не были распространены на католиков, но зато, по крайней мере, последние не подвергались больше преследованиям.

В Ирландии, однако, вспыхнул мятеж, быстро принявший весьма значительные размеры. В марте 1689 года там высадился Яков со вспомогательным французским корпусом в 5 тысяч человек. Он овладел Дублином и созвал ирландский парламент. Но уже в июле 1690 года Вильгельм лично нанёс ему жестокое поражение на реке Бойн. Окончательное покорение Ирландии последовало не раньше 1691 года, после того как генерал Черчилль (впоследствии герцог Мальборо) вторично разбил армию Якова близ Агрима, взял штурмом Лимерик и принудил Якова бежать во Францию. Ирландцы признали Вильгельма III, но с условием предоставления им такой же свободы вероисповедания, как при Карле II.

При Стюартах Франция стала опасной соперницей Англии на море. Людовик XIV всячески старался вредить Англии, оказывал поддержку Стюартам и дал у себя приют изгнанному королю. Поэтому война с Францией была весьма популярна в Англии, но она принесла мало славы и ещё меньше выгод. По Рисвикскому миру (1697 год) Англия добилась от Людовика только признания Вильгельма королём и обещание отказаться от поддержки Якова II. Яков II умер в 1701 году, и Людовик XIV признал его сына законным королём Англии. Это оскорбление вызвало страшное негодование всех партий, и когда Вильгельм потребовал новых субсидий для участия в Войне за испанское наследство, парламент охотно дал ему средства на организацию 45-тысячной армии. Но во время приготовлений к войне Вильгельм умер, 8 марта 1702 года.

Анна

С вступлением на престол Анны (17021714 годы) началась Война за испанское наследство, продолжавшаяся 11 лет (17021713 годы). Героем её был сподвижник Вильгельма, герцог Мальборо, находивший себе сильную поддержку в вигах и в привязанности королевы к его жене. Но война утомила нацию, которая жаловалась на увеличение податей и постоянно возраставший государственный долг. Главным виновником затягивания войны считали Мальборо; в 1710 году против него составилась придворная интрига, и он был свергнут. Опала распространилась и на министерство вигов, не пользовавшихся расположением королевы, и так как на новых выборах в парламент большинство высказалось в пользу тори, то министерство было низвергнуто. Его место заняли тори, с Оксфордом и Болингброком во главе.

Новые министры немедленно открыли переговоры о мире с Францией. Результатом переговоров был Утрехтский мир (11 апреля 1713 года), по которому Англия получила от Франции часть её владений в Северной Америке: Гудзонов залив, всю Новую Шотландию и Ньюфаундленд, а от Испании — Гибралтар и Минорку. Сверх того, Франция и Испания дали англичанам важные торговые привилегии в своих землях. Французская морская сила была уничтожена, тогда как британский флот стал первым в Европе.

Образование Великобритании

Во внутренней жизни народа самым главным событием, ознаменовавшим собою царствование Анны, было окончательное присоединение Шотландии, которая одно время благодаря якобитским проискам приняла слишком независимое положение. Парламенты обеих стран образовали государство Великобритания актом об унии, вступившим в силу 1 мая 1707 года.

См. также

Напишите отзыв о статье "История Англии"

Примечания

  1. 1 2 Francis Pryor, Britain BC, 2003.
  2. [antropogenez.ru/single-news/article/147/ Древнейший сапиенс Европы!.. И опять древнейший сапиенс Европы!!!]
  3. V Gaffney, S Fitch and D Smith 2009, Europe’s Lost World: The Rediscovery of Doggerland.
  4. [www.cam.ac.uk/research/news/most-complete-bronze-age-wheel-to-date-found-at-must-farm-near-peterborough Most complete Bronze Age wheel to date found at Must Farm near Peterborough]
  5. Баребонский парламент // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.

Литература

Отрывок, характеризующий История Англии

«Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтобы отмстить за австрийскую, ульмскую армию. Это те же баталионы, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы с тех пор преследовали постоянно до этого места. Позиции, которые мы занимаем, – могущественны, и пока они будут итти, чтоб обойти меня справа, они выставят мне фланг! Солдаты! Я сам буду руководить вашими баталионами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашей обычной храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идет речь о чести французской пехоты, которая так необходима для чести своей нации.
Под предлогом увода раненых не расстроивать ряда! Каждый да будет вполне проникнут мыслию, что надо победить этих наемников Англии, воодушевленных такою ненавистью против нашей нации. Эта победа окончит наш поход, и мы можем возвратиться на зимние квартиры, где застанут нас новые французские войска, которые формируются во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня.
Наполеон».


В 5 часов утра еще было совсем темно. Войска центра, резервов и правый фланг Багратиона стояли еще неподвижно; но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, долженствовавшие первые спуститься с высот, для того чтобы атаковать французский правый фланг и отбросить его, по диспозиции, в Богемские горы, уже зашевелились и начали подниматься с своих ночлегов. Дым от костров, в которые бросали всё лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережевывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались против огней, бросая в дрова остатки балаганов, стулья, столы, колеса, кадушки, всё лишнее, что нельзя было увезти с собою. Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали в голенища трубочки, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Офицеры застегивались, надевали шпаги и ранцы и, покрикивая, обходили ряды; обозные и денщики запрягали, укладывали и увязывали повозки. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхами, крестились, отдавали последние приказания, наставления и поручения остающимся обозным, и звучал однообразный топот тысячей ног. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и от усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали.
Солдат в движении так же окружен, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни прошел, в какие бы странные, неведомые и опасные широты ни вступил он, вокруг него – как для моряка всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля – всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения, Бог знает как и откуда, в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего то решительного и торжественного и вызывает их на несвойственное им любопытство. Солдаты в дни сражений возбужденно стараются выйти из интересов своего полка, прислушиваются, приглядываются и жадно расспрашивают о том, что делается вокруг них.
Туман стал так силен, что, несмотря на то, что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собою. Кусты казались громадными деревьями, ровные места – обрывами и скатами. Везде, со всех сторон, можно было столкнуться с невидимым в десяти шагах неприятелем. Но долго шли колонны всё в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды, по новой, непонятной местности, нигде не сталкиваясь с неприятелем. Напротив того, то впереди, то сзади, со всех сторон, солдаты узнавали, что идут по тому же направлению наши русские колонны. Каждому солдату приятно становилось на душе оттого, что он знал, что туда же, куда он идет, то есть неизвестно куда, идет еще много, много наших.
– Ишь ты, и курские прошли, – говорили в рядах.
– Страсть, братец ты мой, что войски нашей собралось! Вечор посмотрел, как огни разложили, конца краю не видать. Москва, – одно слово!
Хотя никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами (колонные начальники, как мы видели на военном совете, были не в духе и недовольны предпринимаемым делом и потому только исполняли приказания и не заботились о том, чтобы повеселить солдат), несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда, идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу всё в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, – весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. Ежели бы русское войско было одно, без союзников, то, может быть, еще прошло бы много времени, пока это сознание беспорядка сделалось бы общею уверенностью; но теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники.
– Что стали то? Аль загородили? Или уж на француза наткнулись?
– Нет не слыхать. А то палить бы стал.
– То то торопили выступать, а выступили – стали без толку посереди поля, – всё немцы проклятые путают. Эки черти бестолковые!
– То то я бы их и пустил наперед. А то, небось, позади жмутся. Вот и стой теперь не емши.
– Да что, скоро ли там? Кавалерия, говорят, дорогу загородила, – говорил офицер.
– Эх, немцы проклятые, своей земли не знают, – говорил другой.
– Вы какой дивизии? – кричал, подъезжая, адъютант.
– Осьмнадцатой.
– Так зачем же вы здесь? вам давно бы впереди должно быть, теперь до вечера не пройдете.
– Вот распоряжения то дурацкие; сами не знают, что делают, – говорил офицер и отъезжал.
Потом проезжал генерал и сердито не по русски кричал что то.
– Тафа лафа, а что бормочет, ничего не разберешь, – говорил солдат, передразнивая отъехавшего генерала. – Расстрелял бы я их, подлецов!
– В девятом часу велено на месте быть, а мы и половины не прошли. Вот так распоряжения! – повторялось с разных сторон.
И чувство энергии, с которым выступали в дело войска, начало обращаться в досаду и злобу на бестолковые распоряжения и на немцев.
Причина путаницы заключалась в том, что во время движения австрийской кавалерии, шедшей на левом фланге, высшее начальство нашло, что наш центр слишком отдален от правого фланга, и всей кавалерии велено было перейти на правую сторону. Несколько тысяч кавалерии продвигалось перед пехотой, и пехота должна была ждать.
Впереди произошло столкновение между австрийским колонновожатым и русским генералом. Русский генерал кричал, требуя, чтобы остановлена была конница; австриец доказывал, что виноват был не он, а высшее начальство. Войска между тем стояли, скучая и падая духом. После часовой задержки войска двинулись, наконец, дальше и стали спускаться под гору. Туман, расходившийся на горе, только гуще расстилался в низах, куда спустились войска. Впереди, в тумане, раздался один, другой выстрел, сначала нескладно в разных промежутках: тратта… тат, и потом всё складнее и чаще, и завязалось дело над речкою Гольдбахом.
Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша слова одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что было опоздано, и, главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперед и опять останавливались, не получая во время приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности, не находя своих частей войск. Так началось дело для первой, второй и третьей колонны, которые спустились вниз. Четвертая колонна, при которой находился сам Кутузов, стояла на Праценских высотах.
В низах, где началось дело, был всё еще густой туман, наверху прояснело, но всё не видно было ничего из того, что происходило впереди. Были ли все силы неприятеля, как мы предполагали, за десять верст от нас или он был тут, в этой черте тумана, – никто не знал до девятого часа.
Было 9 часов утра. Туман сплошным морем расстилался по низу, но при деревне Шлапанице, на высоте, на которой стоял Наполеон, окруженный своими маршалами, было совершенно светло. Над ним было ясное, голубое небо, и огромный шар солнца, как огромный пустотелый багровый поплавок, колыхался на поверхности молочного моря тумана. Не только все французские войска, но сам Наполеон со штабом находился не по ту сторону ручьев и низов деревень Сокольниц и Шлапаниц, за которыми мы намеревались занять позицию и начать дело, но по сю сторону, так близко от наших войск, что Наполеон простым глазом мог в нашем войске отличать конного от пешего. Наполеон стоял несколько впереди своих маршалов на маленькой серой арабской лошади, в синей шинели, в той самой, в которой он делал итальянскую кампанию. Он молча вглядывался в холмы, которые как бы выступали из моря тумана, и по которым вдалеке двигались русские войска, и прислушивался к звукам стрельбы в лощине. В то время еще худое лицо его не шевелилось ни одним мускулом; блестящие глаза были неподвижно устремлены на одно место. Его предположения оказывались верными. Русские войска частью уже спустились в лощину к прудам и озерам, частью очищали те Праценские высоты, которые он намерен был атаковать и считал ключом позиции. Он видел среди тумана, как в углублении, составляемом двумя горами около деревни Прац, всё по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другой скрывались в море тумана. По сведениям, полученным им с вечера, по звукам колес и шагов, слышанным ночью на аванпостах, по беспорядочности движения русских колонн, по всем предположениям он ясно видел, что союзники считали его далеко впереди себя, что колонны, двигавшиеся близ Працена, составляли центр русской армии, и что центр уже достаточно ослаблен для того, чтобы успешно атаковать его. Но он всё еще не начинал дела.
Нынче был для него торжественный день – годовщина его коронования. Перед утром он задремал на несколько часов и здоровый, веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором всё кажется возможным и всё удается, сел на лошадь и выехал в поле. Он стоял неподвижно, глядя на виднеющиеся из за тумана высоты, и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика. Маршалы стояли позади его и не смели развлекать его внимание. Он смотрел то на Праценские высоты, то на выплывавшее из тумана солнце.
Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману (как будто он только ждал этого для начала дела), он снял перчатку с красивой, белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским высотам, которые всё более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину.


В 8 часов Кутузов выехал верхом к Працу, впереди 4 й Милорадовичевской колонны, той, которая должна была занять места колонн Пржебышевского и Ланжерона, спустившихся уже вниз. Он поздоровался с людьми переднего полка и отдал приказание к движению, показывая тем, что он сам намерен был вести эту колонну. Выехав к деревне Прац, он остановился. Князь Андрей, в числе огромного количества лиц, составлявших свиту главнокомандующего, стоял позади его. Князь Андрей чувствовал себя взволнованным, раздраженным и вместе с тем сдержанно спокойным, каким бывает человек при наступлении давно желанной минуты. Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста. Как это случится, он не знал, но он твердо был уверен, что это будет. Местность и положение наших войск были ему известны, насколько они могли быть известны кому нибудь из нашей армии. Его собственный стратегический план, который, очевидно, теперь и думать нечего было привести в исполнение, был им забыт. Теперь, уже входя в план Вейротера, князь Андрей обдумывал могущие произойти случайности и делал новые соображения, такие, в которых могли бы потребоваться его быстрота соображения и решительность.
Налево внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидными войсками. Там, казалось князю Андрею, сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и «туда то я буду послан, – думал он, – с бригадой или дивизией, и там то с знаменем в руке я пойду вперед и сломлю всё, что будет предо мной».
Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему всё думалось: может быть, это то самое знамя, с которым мне придется итти впереди войск.
Ночной туман к утру оставил на высотах только иней, переходивший в росу, в лощинах же туман расстилался еще молочно белым морем. Ничего не было видно в той лощине налево, куда спустились наши войска и откуда долетали звуки стрельбы. Над высотами было темное, ясное небо, и направо огромный шар солнца. Впереди, далеко, на том берегу туманного моря, виднелись выступающие лесистые холмы, на которых должна была быть неприятельская армия, и виднелось что то. Вправо вступала в область тумана гвардия, звучавшая топотом и колесами и изредка блестевшая штыками; налево, за деревней, такие же массы кавалерии подходили и скрывались в море тумана. Спереди и сзади двигалась пехота. Главнокомандующий стоял на выезде деревни, пропуская мимо себя войска. Кутузов в это утро казался изнуренным и раздражительным. Шедшая мимо его пехота остановилась без приказания, очевидно, потому, что впереди что нибудь задержало ее.
– Да скажите же, наконец, чтобы строились в батальонные колонны и шли в обход деревни, – сердито сказал Кутузов подъехавшему генералу. – Как же вы не поймете, ваше превосходительство, милостивый государь, что растянуться по этому дефилею улицы деревни нельзя, когда мы идем против неприятеля.
– Я предполагал построиться за деревней, ваше высокопревосходительство, – отвечал генерал.
Кутузов желчно засмеялся.
– Хороши вы будете, развертывая фронт в виду неприятеля, очень хороши.
– Неприятель еще далеко, ваше высокопревосходительство. По диспозиции…
– Диспозиция! – желчно вскрикнул Кутузов, – а это вам кто сказал?… Извольте делать, что вам приказывают.
– Слушаю с.
– Mon cher, – сказал шопотом князю Андрею Несвицкий, – le vieux est d'une humeur de chien. [Мой милый, наш старик сильно не в духе.]
К Кутузову подскакал австрийский офицер с зеленым плюмажем на шляпе, в белом мундире, и спросил от имени императора: выступила ли в дело четвертая колонна?
Кутузов, не отвечая ему, отвернулся, и взгляд его нечаянно попал на князя Андрея, стоявшего подле него. Увидав Болконского, Кутузов смягчил злое и едкое выражение взгляда, как бы сознавая, что его адъютант не был виноват в том, что делалось. И, не отвечая австрийскому адъютанту, он обратился к Болконскому:
– Allez voir, mon cher, si la troisieme division a depasse le village. Dites lui de s'arreter et d'attendre mes ordres. [Ступайте, мой милый, посмотрите, прошла ли через деревню третья дивизия. Велите ей остановиться и ждать моего приказа.]
Только что князь Андрей отъехал, он остановил его.
– Et demandez lui, si les tirailleurs sont postes, – прибавил он. – Ce qu'ils font, ce qu'ils font! [И спросите, размещены ли стрелки. – Что они делают, что они делают!] – проговорил он про себя, все не отвечая австрийцу.
Князь Андрей поскакал исполнять поручение.
Обогнав всё шедшие впереди батальоны, он остановил 3 ю дивизию и убедился, что, действительно, впереди наших колонн не было стрелковой цепи. Полковой командир бывшего впереди полка был очень удивлен переданным ему от главнокомандующего приказанием рассыпать стрелков. Полковой командир стоял тут в полной уверенности, что впереди его есть еще войска, и что неприятель не может быть ближе 10 ти верст. Действительно, впереди ничего не было видно, кроме пустынной местности, склоняющейся вперед и застланной густым туманом. Приказав от имени главнокомандующего исполнить упущенное, князь Андрей поскакал назад. Кутузов стоял всё на том же месте и, старчески опустившись на седле своим тучным телом, тяжело зевал, закрывши глаза. Войска уже не двигались, а стояли ружья к ноге.
– Хорошо, хорошо, – сказал он князю Андрею и обратился к генералу, который с часами в руках говорил, что пора бы двигаться, так как все колонны с левого фланга уже спустились.
– Еще успеем, ваше превосходительство, – сквозь зевоту проговорил Кутузов. – Успеем! – повторил он.
В это время позади Кутузова послышались вдали звуки здоровающихся полков, и голоса эти стали быстро приближаться по всему протяжению растянувшейся линии наступавших русских колонн. Видно было, что тот, с кем здоровались, ехал скоро. Когда закричали солдаты того полка, перед которым стоял Кутузов, он отъехал несколько в сторону и сморщившись оглянулся. По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору. Вся его фигура и манера вдруг изменились. Он принял вид подначальственного, нерассуждающего человека. Он с аффектацией почтительности, которая, очевидно, неприятно поразила императора Александра, подъехал и салютовал ему.
Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло. Он был, после нездоровья, несколько худее в этот день, чем на ольмюцком поле, где его в первый раз за границей видел Болконский; но то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных, серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости.
На ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский и Новосильцев, и князь Болконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые, молодые люди, на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади государя. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что то. «Верно, в котором часу они выехали», подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которую он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отобранные молодцы ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.
Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый Кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи.
– Что ж вы не начинаете, Михаил Ларионович? – поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.
– Я поджидаю, ваше величество, – отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.
Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.
– Поджидаю, ваше величество, – повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это поджидаю ). – Не все колонны еще собрались, ваше величество.
Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.
– Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, – сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его, если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.
– Потому и не начинаю, государь, – сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что то дрогнуло. – Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном лугу, – выговорил он ясно и отчетливо.
В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить этак», выразили эти лица.
Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.
– Впрочем, если прикажете, ваше величество, – сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.
Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению.
Войско опять зашевелилось, и два батальона Новгородского полка и батальон Апшеронского полка тронулись вперед мимо государя.
В то время как проходил этот Апшеронский батальон, румяный Милорадович, без шинели, в мундире и орденах и со шляпой с огромным султаном, надетой набекрень и с поля, марш марш выскакал вперед и, молодецки салютуя, осадил лошадь перед государем.
– С Богом, генерал, – сказал ему государь.
– Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilite, sire, [Право, ваше величество, мы сделаем, что будет нам возможно сделать, ваше величество,] – отвечал он весело, тем не менее вызывая насмешливую улыбку у господ свиты государя своим дурным французским выговором.
Милорадович круто повернул свою лошадь и стал несколько позади государя. Апшеронцы, возбуждаемые присутствием государя, молодецким, бойким шагом отбивая ногу, проходили мимо императоров и их свиты.
– Ребята! – крикнул громким, самоуверенным и веселым голосом Милорадович, видимо, до такой степени возбужденный звуками стрельбы, ожиданием сражения и видом молодцов апшеронцев, еще своих суворовских товарищей, бойко проходивших мимо императоров, что забыл о присутствии государя. – Ребята, вам не первую деревню брать! – крикнул он.
– Рады стараться! – прокричали солдаты.
Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левой ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, что говорил, думал, чувствовал в этот день тот, кто ехал на ней.
Государь с улыбкой обратился к одному из своих приближенных, указывая на молодцов апшеронцев, и что то сказал ему.


Кутузов, сопутствуемый своими адъютантами, поехал шагом за карабинерами.
Проехав с полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома (вероятно, бывшего трактира) подле разветвления двух дорог. Обе дороги спускались под гору, и по обеим шли войска.
Туман начинал расходиться, и неопределенно, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему.
– Посмотрите, посмотрите, – говорил этот адъютант, глядя не на дальнее войско, а вниз по горе перед собой. – Это французы!
Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг, неожиданно перед нами.
– Это неприятель?… Нет!… Да, смотрите, он… наверное… Что ж это? – послышались голоса.
Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.
«Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову. «Надо остановить апшеронцев, – закричал он, – ваше высокопревосходительство!» Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу всё бросилось бежать.
Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой.
Болконский только старался не отставать от нее и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним. Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него.
– Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.
– Раны не здесь, а вот где! – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их! – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.
Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.
Войска бежали такой густой толпой, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел! что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенной более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.
– Остановите этих мерзавцев! – задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.
Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат.
Солдаты без команды стали стрелять.
– Ооох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что ж это?
Но прежде чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.
– Ребята, вперед! – крикнул он детски пронзительно.
«Вот оно!» думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.
– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним.
Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в 20 ти шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его – на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали.
«Что они делают? – думал князь Андрей, глядя на них: – зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».
Действительно, другой француз, с ружьем на перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкой палкой кто то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел.
«Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но всё таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, я, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!…»


На правом фланге у Багратиона в 9 ть часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10 ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (что было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, что было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.
Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего невыражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его.
– А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? – сказал Ростов, держа руку у козырька.
– Можете передать его величеству, – поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков.
Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё кажется легко, весело и возможно.
Все желания его исполнялись в это утро; давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии Багратионовых войск, еще не вступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерией Уварова и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба всё усиливалась.
В свежем, утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул.
Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками.
Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, что делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, что делалось: двигались там в дыму какие то люди, двигались и спереди и сзади какие то холсты войск; но зачем? кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности.
«Ну, еще, еще наддай!» – обращался он мысленно к этим звукам и опять пускался скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело.
«Уж как это там будет, не знаю, а всё будет хорошо!» думал Ростов.
Проехав какие то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело.
«Тем лучше! посмотрю вблизи», подумал он.
Он поехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше.
«Мне до этого дела нет!» подумал он. Не успел он проехать нескольких сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли всё тем же аллюром, но они всё прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову всё слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу.
Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: «марш, марш!» произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и всё таки не успел миновать их.
Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная, тяжелая, пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: «Ура!» и оглянувшись увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно французскими, кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда то стали стрелять пушки, и всё застлалось дымом.
В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек.
«Что мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!» подумал Ростов и поскакал дальше.
Поровнявшись с гвардейской пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров – неестественную, воинственную торжественность.
Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, назвавший его по имени.
– Ростов!
– Что? – откликнулся он, не узнавая Бориса.
– Каково? в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! – сказал Борис, улыбаясь той счастливой улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне.
Ростов остановился.
– Вот как! – сказал он. – Ну что?
– Отбили! – оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. – Ты можешь себе представить?
И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.
– Ты куда? – спросил Борис.
– К его величеству с поручением.
– Вот он! – сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было его высочество, вместо его величества.
И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.
– Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, – сказал Ростов и тронул было лошадь.
– Граф, граф! – кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, – граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.
Берг еще что то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.
Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.
«Что это может быть? – подумал Ростов. – Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, – подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. – Что бы это ни было, однако, – подумал он, – теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе».
Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.
– Что такое? Что такое? По ком стреляют? Кто стреляет? – спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.
– А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! – отвечали ему по русски, по немецки и по чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, что тут делалось.
– Бей немцев! – кричал один.
– А чорт их дери, – изменников.
– Zum Henker diese Ruesen… [К чорту этих русских…] – что то ворчал немец.
Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.
«Боже мой! что ж это такое? – думал Ростов. – И здесь, где всякую минуту государь может увидать их… Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, – думал он. – Только поскорее, поскорее проехать их!»
Мысль о поражении и бегстве не могла притти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.


Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск.
Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты, всех родов войск, раненые и нераненые. Всё это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах.
– Где государь? где Кутузов? – спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа.
Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе.
– Э! брат! Уж давно все там, вперед удрали! – сказал Ростову солдат, смеясь чему то и вырываясь.
Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге, и что государь опасно ранен.
– Не может быть, – сказал Ростов, – верно, другой кто.
– Сам я видел, – сказал денщик с самоуверенной усмешкой. – Уж мне то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так то видал. Бледный, пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей и Илью Иваныча знать; кажется, с другим как с царем Илья кучер не ездит.
Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему.
– Да вам кого нужно? – спросил офицер. – Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку.
– Не убит, ранен, – поправил другой офицер.
– Да кто? Кутузов? – спросил Ростов.
– Не Кутузов, а как бишь его, – ну, да всё одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там всё начальство собралось, – сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо.
Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Что ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?
– Этой дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, – закричал ему солдат. – Тут убьют!
– О! что говоришь! сказал другой. – Куда он поедет? Тут ближе.
Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют.
«Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова.
Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4 й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему. Не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.
В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.
«И это я мог бы быть на его месте?» подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет.
Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя.
Он мог бы… не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им… «Что я наделал?» подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что Кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними.
Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами.
– Тит, а Тит! – сказал берейтор.
– Чего? – рассеянно отвечал старик.
– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.
Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтобы они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.


На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.
К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять чувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что то боли в голове.
«Где оно, это высокое небо, которое я не знал до сих пор и увидал нынче?» было первою его мыслью. «И страдания этого я не знал также, – подумал он. – Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.
Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей стреляющих по плотине Аугеста и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.
– De beaux hommes! [Красавцы!] – сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.
– Les munitions des pieces de position sont epuisees, sire! [Батарейных зарядов больше нет, ваше величество!] – сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.
– Faites avancer celles de la reserve, [Велите привезти из резервов,] – сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).
– Voila une belle mort, [Вот прекрасная смерть,] – сказал Наполеон, глядя на Болконского.
Князь Андрей понял, что это было сказано о нем, и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно всё равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, что бы ни говорил об нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.
– А! он жив, – сказал Наполеон. – Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт!
Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Лану, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору.
Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить.
Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, – были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил:
– Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ.
– Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, – сказал другой офицер.
– Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, – сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире.
Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, 19 летний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер.
Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.
– Кто старший? – сказал он, увидав пленных.
Назвали полковника, князя Репнина.
– Вы командир кавалергардского полка императора Александра? – спросил Наполеон.
– Я командовал эскадроном, – отвечал Репнин.
– Ваш полк честно исполнил долг свой, – сказал Наполеон.
– Похвала великого полководца есть лучшая награда cолдату, – сказал Репнин.
– С удовольствием отдаю ее вам, – сказал Наполеон. – Кто этот молодой человек подле вас?
Князь Репнин назвал поручика Сухтелена.
Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь:
– II est venu bien jeune se frotter a nous. [Молод же явился он состязаться с нами.]
– Молодость не мешает быть храбрым, – проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.
– Прекрасный ответ, – сказал Наполеон. – Молодой человек, вы далеко пойдете!
Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.
– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?
Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему.
Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.
Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников:
– Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак; пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, – и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.
На лице его было сиянье самодовольства и счастия.
Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.
Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.
«Хорошо бы это было, – подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, – хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!… Но кому я скажу это! Или сила – неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, – великое всё или ничего, – говорил он сам себе, – или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего то непонятного, но важнейшего!»
Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.
Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Напoлеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеона, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением.
– C'est un sujet nerveux et bilieux, – сказал Ларрей, – il n'en rechappera pas. [Это человек нервный и желчный, он не выздоровеет.]
Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей.


В начале 1806 года Николай Ростов вернулся в отпуск. Денисов ехал тоже домой в Воронеж, и Ростов уговорил его ехать с собой до Москвы и остановиться у них в доме. На предпоследней станции, встретив товарища, Денисов выпил с ним три бутылки вина и подъезжая к Москве, несмотря на ухабы дороги, не просыпался, лежа на дне перекладных саней, подле Ростова, который, по мере приближения к Москве, приходил все более и более в нетерпение.
«Скоро ли? Скоро ли? О, эти несносные улицы, лавки, калачи, фонари, извозчики!» думал Ростов, когда уже они записали свои отпуски на заставе и въехали в Москву.
– Денисов, приехали! Спит! – говорил он, всем телом подаваясь вперед, как будто он этим положением надеялся ускорить движение саней. Денисов не откликался.
– Вот он угол перекресток, где Захар извозчик стоит; вот он и Захар, и всё та же лошадь. Вот и лавочка, где пряники покупали. Скоро ли? Ну!
– К какому дому то? – спросил ямщик.
– Да вон на конце, к большому, как ты не видишь! Это наш дом, – говорил Ростов, – ведь это наш дом! Денисов! Денисов! Сейчас приедем.
Денисов поднял голову, откашлялся и ничего не ответил.
– Дмитрий, – обратился Ростов к лакею на облучке. – Ведь это у нас огонь?
– Так точно с и у папеньки в кабинете светится.
– Еще не ложились? А? как ты думаешь? Смотри же не забудь, тотчас достань мне новую венгерку, – прибавил Ростов, ощупывая новые усы. – Ну же пошел, – кричал он ямщику. – Да проснись же, Вася, – обращался он к Денисову, который опять опустил голову. – Да ну же, пошел, три целковых на водку, пошел! – закричал Ростов, когда уже сани были за три дома от подъезда. Ему казалось, что лошади не двигаются. Наконец сани взяли вправо к подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый карниз с отбитой штукатуркой, крыльцо, тротуарный столб. Он на ходу выскочил из саней и побежал в сени. Дом также стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях никого не было. «Боже мой! все ли благополучно?» подумал Ростов, с замиранием сердца останавливаясь на минуту и тотчас пускаясь бежать дальше по сеням и знакомым, покривившимся ступеням. Всё та же дверная ручка замка, за нечистоту которой сердилась графиня, также слабо отворялась. В передней горела одна сальная свеча.
Старик Михайла спал на ларе. Прокофий, выездной лакей, тот, который был так силен, что за задок поднимал карету, сидел и вязал из покромок лапти. Он взглянул на отворившуюся дверь, и равнодушное, сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно испуганное.
– Батюшки, светы! Граф молодой! – вскрикнул он, узнав молодого барина. – Что ж это? Голубчик мой! – И Прокофий, трясясь от волненья, бросился к двери в гостиную, вероятно для того, чтобы объявить, но видно опять раздумал, вернулся назад и припал к плечу молодого барина.
– Здоровы? – спросил Ростов, выдергивая у него свою руку.
– Слава Богу! Всё слава Богу! сейчас только покушали! Дай на себя посмотреть, ваше сиятельство!
– Всё совсем благополучно?
– Слава Богу, слава Богу!
Ростов, забыв совершенно о Денисове, не желая никому дать предупредить себя, скинул шубу и на цыпочках побежал в темную, большую залу. Всё то же, те же ломберные столы, та же люстра в чехле; но кто то уж видел молодого барина, и не успел он добежать до гостиной, как что то стремительно, как буря, вылетело из боковой двери и обняло и стало целовать его. Еще другое, третье такое же существо выскочило из другой, третьей двери; еще объятия, еще поцелуи, еще крики, слезы радости. Он не мог разобрать, где и кто папа, кто Наташа, кто Петя. Все кричали, говорили и целовали его в одно и то же время. Только матери не было в числе их – это он помнил.
– А я то, не знал… Николушка… друг мой!
– Вот он… наш то… Друг мой, Коля… Переменился! Нет свечей! Чаю!
– Да меня то поцелуй!
– Душенька… а меня то.
Соня, Наташа, Петя, Анна Михайловна, Вера, старый граф, обнимали его; и люди и горничные, наполнив комнаты, приговаривали и ахали.
Петя повис на его ногах. – А меня то! – кричал он. Наташа, после того, как она, пригнув его к себе, расцеловала всё его лицо, отскочила от него и держась за полу его венгерки, прыгала как коза всё на одном месте и пронзительно визжала.
Со всех сторон были блестящие слезами радости, любящие глаза, со всех сторон были губы, искавшие поцелуя.
Соня красная, как кумач, тоже держалась за его руку и вся сияла в блаженном взгляде, устремленном в его глаза, которых она ждала. Соне минуло уже 16 лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления. Она смотрела на него, не спуская глаз, улыбаясь и задерживая дыхание. Он благодарно взглянул на нее; но всё еще ждал и искал кого то. Старая графиня еще не выходила. И вот послышались шаги в дверях. Шаги такие быстрые, что это не могли быть шаги его матери.
Но это была она в новом, незнакомом еще ему, сшитом без него платье. Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь рыдая. Она не могла поднять лица и только прижимала его к холодным снуркам его венгерки. Денисов, никем не замеченный, войдя в комнату, стоял тут же и, глядя на них, тер себе глаза.
– Василий Денисов, друг вашего сына, – сказал он, рекомендуясь графу, вопросительно смотревшему на него.
– Милости прошу. Знаю, знаю, – сказал граф, целуя и обнимая Денисова. – Николушка писал… Наташа, Вера, вот он Денисов.
Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую фигуру Денисова и окружили его.
– Голубчик, Денисов! – визгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его. Все смутились поступком Наташи. Денисов тоже покраснел, но улыбнулся и взяв руку Наташи, поцеловал ее.
Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы все собрались в диванную около Николушки.
Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд, и не спускали с него восторженно влюбленных глаз. Брат и сестры спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за то, кому принести ему чай, платок, трубку.
Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он всё ждал чего то еще, и еще, и еще.
На другое утро приезжие спали с дороги до 10 го часа.
В предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары со шпорами были только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду для бритья и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами.
– Гей, Г'ишка, т'убку! – крикнул хриплый голос Васьки Денисова. – Ростов, вставай!
Ростов, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.
– А что поздно? – Поздно, 10 й час, – отвечал Наташин голос, и в соседней комнате послышалось шуршанье крахмаленных платьев, шопот и смех девичьих голосов, и в чуть растворенную дверь мелькнуло что то голубое, ленты, черные волоса и веселые лица. Это была Наташа с Соней и Петей, которые пришли наведаться, не встал ли.
– Николенька, вставай! – опять послышался голос Наташи у двери.
– Сейчас!
В это время Петя, в первой комнате, увидав и схватив сабли, и испытывая тот восторг, который испытывают мальчики, при виде воинственного старшего брата, и забыв, что сестрам неприлично видеть раздетых мужчин, отворил дверь.
– Это твоя сабля? – кричал он. Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, оглядываясь за помощью на товарища. Дверь пропустила Петю и опять затворилась. За дверью послышался смех.
– Николенька, выходи в халате, – проговорил голос Наташи.
– Это твоя сабля? – спросил Петя, – или это ваша? – с подобострастным уважением обратился он к усатому, черному Денисову.
Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог с шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях – свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную, и у них начался разговор. Они не успевали спрашивать друг друга и отвечать на вопросы о тысячах мелочей, которые могли интересовать только их одних. Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, чтобы было смешно то, что они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом.
– Ах, как хорошо, отлично! – приговаривала она ко всему. Ростов почувствовал, как под влиянием жарких лучей любви, в первый раз через полтора года, на душе его и на лице распускалась та детская улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома.
– Нет, послушай, – сказала она, – ты теперь совсем мужчина? Я ужасно рада, что ты мой брат. – Она тронула его усы. – Мне хочется знать, какие вы мужчины? Такие ли, как мы? Нет?
– Отчего Соня убежала? – спрашивал Ростов.
– Да. Это еще целая история! Как ты будешь говорить с Соней? Ты или вы?
– Как случится, – сказал Ростов.
– Говори ей вы, пожалуйста, я тебе после скажу.
– Да что же?
– Ну я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу для нее. Вот посмотри. – Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями) красную метину.
– Это я сожгла, чтобы доказать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала.
Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в тот свой семейный, детский мир, который не имел ни для кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бесполезно: он понимал и не удивлялся этому.
– Так что же? только? – спросил он.
– Ну так дружны, так дружны! Это что, глупости – линейкой; но мы навсегда друзья. Она кого полюбит, так навсегда; а я этого не понимаю, я забуду сейчас.
– Ну так что же?
– Да, так она любит меня и тебя. – Наташа вдруг покраснела, – ну ты помнишь, перед отъездом… Так она говорит, что ты это всё забудь… Она сказала: я буду любить его всегда, а он пускай будет свободен. Ведь правда, что это отлично, благородно! – Да, да? очень благородно? да? – спрашивала Наташа так серьезно и взволнованно, что видно было, что то, что она говорила теперь, она прежде говорила со слезами.
Ростов задумался.
– Я ни в чем не беру назад своего слова, – сказал он. – И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия?
– Нет, нет, – закричала Наташа. – Мы про это уже с нею говорили. Мы знали, что ты это скажешь. Но это нельзя, потому что, понимаешь, ежели ты так говоришь – считаешь себя связанным словом, то выходит, что она как будто нарочно это сказала. Выходит, что ты всё таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то.
Ростов видел, что всё это было хорошо придумано ими. Соня и вчера поразила его своей красотой. Нынче, увидав ее мельком, она ему показалась еще лучше. Она была прелестная 16 тилетняя девочка, очевидно страстно его любящая (в этом он не сомневался ни на минуту). Отчего же ему было не любить ее теперь, и не жениться даже, думал Ростов, но теперь столько еще других радостей и занятий! «Да, они это прекрасно придумали», подумал он, «надо оставаться свободным».
– Ну и прекрасно, – сказал он, – после поговорим. Ах как я тебе рад! – прибавил он.
– Ну, а что же ты, Борису не изменила? – спросил брат.
– Вот глупости! – смеясь крикнула Наташа. – Ни об нем и ни о ком я не думаю и знать не хочу.
– Вот как! Так ты что же?
– Я? – переспросила Наташа, и счастливая улыбка осветила ее лицо. – Ты видел Duport'a?
– Нет.
– Знаменитого Дюпора, танцовщика не видал? Ну так ты не поймешь. Я вот что такое. – Наташа взяла, округлив руки, свою юбку, как танцуют, отбежала несколько шагов, перевернулась, сделала антраша, побила ножкой об ножку и, став на самые кончики носков, прошла несколько шагов.
– Ведь стою? ведь вот, – говорила она; но не удержалась на цыпочках. – Так вот я что такое! Никогда ни за кого не пойду замуж, а пойду в танцовщицы. Только никому не говори.
Ростов так громко и весело захохотал, что Денисову из своей комнаты стало завидно, и Наташа не могла удержаться, засмеялась с ним вместе. – Нет, ведь хорошо? – всё говорила она.
– Хорошо, за Бориса уже не хочешь выходить замуж?
Наташа вспыхнула. – Я не хочу ни за кого замуж итти. Я ему то же самое скажу, когда увижу.
– Вот как! – сказал Ростов.
– Ну, да, это всё пустяки, – продолжала болтать Наташа. – А что Денисов хороший? – спросила она.
– Хороший.
– Ну и прощай, одевайся. Он страшный, Денисов?
– Отчего страшный? – спросил Nicolas. – Нет. Васька славный.
– Ты его Васькой зовешь – странно. А, что он очень хорош?
– Очень хорош.
– Ну, приходи скорей чай пить. Все вместе.
И Наташа встала на цыпочках и прошлась из комнаты так, как делают танцовщицы, но улыбаясь так, как только улыбаются счастливые 15 летние девочки. Встретившись в гостиной с Соней, Ростов покраснел. Он не знал, как обойтись с ней. Вчера они поцеловались в первую минуту радости свидания, но нынче они чувствовали, что нельзя было этого сделать; он чувствовал, что все, и мать и сестры, смотрели на него вопросительно и от него ожидали, как он поведет себя с нею. Он поцеловал ее руку и назвал ее вы – Соня . Но глаза их, встретившись, сказали друг другу «ты» и нежно поцеловались. Она просила своим взглядом у него прощения за то, что в посольстве Наташи она смела напомнить ему о его обещании и благодарила его за его любовь. Он своим взглядом благодарил ее за предложение свободы и говорил, что так ли, иначе ли, он никогда не перестанет любить ее, потому что нельзя не любить ее.
– Как однако странно, – сказала Вера, выбрав общую минуту молчания, – что Соня с Николенькой теперь встретились на вы и как чужие. – Замечание Веры было справедливо, как и все ее замечания; но как и от большей части ее замечаний всем сделалось неловко, и не только Соня, Николай и Наташа, но и старая графиня, которая боялась этой любви сына к Соне, могущей лишить его блестящей партии, тоже покраснела, как девочка. Денисов, к удивлению Ростова, в новом мундире, напомаженный и надушенный, явился в гостиную таким же щеголем, каким он был в сражениях, и таким любезным с дамами и кавалерами, каким Ростов никак не ожидал его видеть.


Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными – как милый, приятный и почтительный молодой человек; знакомыми – как красивый гусарский поручик, ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы.
Знакомство у Ростовых была вся Москва; денег в нынешний год у старого графа было достаточно, потому что были перезаложены все имения, и потому Николушка, заведя своего собственного рысака и самые модные рейтузы, особенные, каких ни у кого еще в Москве не было, и сапоги, самые модные, с самыми острыми носками и маленькими серебряными шпорами, проводил время очень весело. Ростов, вернувшись домой, испытал приятное чувство после некоторого промежутка времени примеривания себя к старым условиям жизни. Ему казалось, что он очень возмужал и вырос. Отчаяние за невыдержанный из закона Божьего экзамен, занимание денег у Гаврилы на извозчика, тайные поцелуи с Соней, он про всё это вспоминал, как про ребячество, от которого он неизмеримо был далек теперь. Теперь он – гусарский поручик в серебряном ментике, с солдатским Георгием, готовит своего рысака на бег, вместе с известными охотниками, пожилыми, почтенными. У него знакомая дама на бульваре, к которой он ездит вечером. Он дирижировал мазурку на бале у Архаровых, разговаривал о войне с фельдмаршалом Каменским, бывал в английском клубе, и был на ты с одним сорокалетним полковником, с которым познакомил его Денисов.