История (Геродот)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

«История» (иначе «Музы») — книга греческого историка Геродота, первое полностью сохранившееся историческое и вообще прозаическое произведение в европейской литературе.





Общая характеристика

Сочинение Геродота — не история в современном смысле слова. Хотя основным сюжетом для неё стала история греко-персидских войн (вторая половина представляет собой последовательный исторический рассказ о греко-персидских войнах, заканчивающийся на известии о занятии эллинами Сеста в 479 г. до н. э.), автор попутно создаёт настоящую энциклопедию, содержащую географические, этнографические, естественно-исторические и литературные сведения. Первая половина содержит в себе рассказы о возвышении Персидского царства, о Вавилонии, Ассирии, Египте, Скифии, Ливии и проч.

Единство изложения достигается в известной мере и тем ещё, что с первых слов и до конца историк старается проследить борьбу между варварами и эллинами:

Геродот из Галикарнаса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом

Этот первостепенный по своей важности труд античной историографии дошёл до нас во множестве списков X—XV вв. на греческом языке и был впервые опубликован (в переводе на латынь) Лоренцо Валлой в конце XV в. н. э. Самые древние рукописи Х—XI веков известны по так называемым stirps Florentina. Рукописи XIV века известны по stirps Romana. Кроме того, существуют папирусные отрывки труда Геродота, относящиеся ко II—III вв. н. э.[1][2]

Одной из главных проблем, встающих перед исследователем, изучающим наследие этого греческого автора, становится вопрос о тех задачах, которые ставились при написании этого труда в целом и того или иного логоса в частности. Некоторые историки, например Э. Д. Фролов, считают, что Геродот работал по строго продуманному плану, в связи с чем указывают на наличие у него «главной темы, сводящейся к росту персидского могущества и развитию греко-персидского конфликта».[2]

Однако такой антиковед, как С. Я. Лурье, был убеждён, что труд Геродота первоначально представлял собой лишь географическое и этнографическое описание земель, в которых он, много путешествуя, побывал, и лишь затем начал оформляться в идейно цельное произведение. Основанием для такого предположения служит то обстоятельство, что сам Геродот придавал значение самостоятельных произведений тем частям своего труда, которые обладают тематическим единством. Он постоянно ссылается на отдельные логосы: египетский, скифский и т.п., которые, как и предполагает большинство исследователей, были написаны им до создания своего универсального труда. Именно поэтому, как считает С. Я. Лурье, основной задачей Геродота, помимо описания греко-персидских войн, было «дать отчёт о своем путешествии с указанием величайших и главнейших сооружений греков и варваров».[3] В частности, Египту Геродот уделил больше внимания, чем другим странам, «потому что в этой стране более диковинного и достопримечательного сравнительно со всеми другими странами»[4].

Но только интересом к «достопримечательностям» сложно объяснить свойственный Геродоту историзм: попытку дать, во-первых, хронологически стройную, а во-вторых, наиболее правдоподобную версию изложенных событий. Правда, как отмечает С. Я. Лурье, Геродот не всегда мог увидеть границу между сказочным материалом, относящимся к незапамятным временам, и историческим фактам ближайшего времени — в обоих случаях он, руководствуясь рассудком, пытается выбрать наиболее правдоподобную версию.[5] В основу подобного подхода к истории легло, с одной стороны, представление о любом, даже самом фантастическом мифе как о искаженной домыслами исторической правде, а с другой — традиция критического отношения к источнику — чаще всего эпическому преданию — на основе личного опыта, ведущая ко многочисленным искажениям и домыслам при попытке интерпретации событий недавнего прошлого.

То же самое касается и попыток Геродота выстроить стройную хронологию описываемых событий: опираясь в основном на устную традицию, он зачастую просто не располагал достоверными данными — особенно когда речь шла о событиях глубокой древности. В связи с этим описание Геродота в значительной мере расходится с данными памятников, что дало повод к суровой критике автора.

Однако, несмотря на все свои недостатки (излишнее доверие к источникам, мифологические и фольклорные элементы, отсутствие достоверной хронологии, объяснение исторических фактов действием иррациональных сил)[6], из-за объёма и самого характера изложенного материала «История» Геродота остаётся непревзойдённым источником по истории Ойкумены VI—V вв. до н. э.

План книги

Книга первая. Клио

Книга вторая. Эвтерпа

Описание Египта и Ливии. Легенда о том, как Псамметих I установил, что фригийцы являются древнейшим народом. Рассказ о насамонах и пигмеях (32). Пирамида Хеопса (124—125). Также в этой книге Геродотом даётся перечень правителей Египта, отличающийся от традиционно цитируемого античными авторами Манефона. Сведения Геродота о египетских фараонах до эфиопской (кушитской) XXV династии (ок. 722—655 гг. до н. э.) восходят к двум различным преданиям — из первого взяты рассказы о Нитокрии (Нейт-икерти, VI династия), о царях XII династии Сесострисе (Сенусерте III) и Мериде (Аменемхете III); второе предание является источником народных сказок о Рампсините (Рамсесе III) и царях IV династии Хеопсе (Хуфу), Хефрене (Хафра) и Микерине (Менкаура).

Часть Оригинал имени Прочтение Соответствие Династия
4, 99, 100 Μῖν Мин «Скорпион» II ?, Нармер ?, Аха ? 0 и I
100 Νίτωκρις Нитокрия Нейт-икерти VI
13, 101 Μοῖρις Мерид Аменемхет III XII
102-104, 106—108, 110, 111, 137 Σέσωστρις Сесострис Сенусерт III XII
111 Φερῶν Ферон  ??? (возможно искажённое «фараон»)
112, 114, 115, 118 Πρωτεύς Протей Сетнахт ? XX
121, 122, 124 Ῥαμψίνιτος Рампсинит Рамсес III XX
124, 126, 127, 129 Χέωψ Хеопс Хуфу IV
127 Χεφρήν Хефрен Хафра IV
129-131, 133, 134, 136 Μυκερῖνος Микерин Менкаура IV
136 Ἄσυχις Асихис Шепсескаф ? Шешонк I ? IV и XXII
137, 140, 141 Ἄνυσις Анисий Тефнахт ?, Бакенренеф ? XXIV
141 Σεθώς Сетос Тахарка ? XXV
152 Νεκώς Нехо Нехо I XXVI
137, 139, 152 Σαβακῶς Сабак Шабака XXV
2, 28, 30, 151—154, 157, 158 Ψαμμήτιχος Псамметих Псамметих I XXVI
158, 159 Νεκώς Нехо Нехо II XXVI
159-161 Ψάμμις Псаммий Псамметих II XXVI
161-163, 169 Ἀπρίης Априй Уахибра XXVI
43, 134, 145, 154, 162, 163, 169, 172—178, 180—182 Ἄμασις Амасид Яхмос II XXVI

Книга третья. Талия

Книга четвёртая. Мельпомена

Книга пятая. Терпсихора

Книга шестая. Эрато

Книга седьмая. Полигимния

  • VII, 1-7 — Смерть Дария. Восшествие Ксеркса (486 до н. э.).
  • 8-19 — Совещание у Ксеркса. Сон Ксеркса.
  • 20-54 — Ксеркс в Азии.
    • 46-52 — Диалог Ксеркса и Артабана.
  • 55-57 — Переправа через Геллеспонт (лето 480 г. до н. э.).
  • 58-126 — Ксеркс в Европе.
    • 60-99 — Описание армии персов.
    • 101—104 — Диалог Ксеркса и Демарата.
  • 127—133,196-201 — Ксеркс в Фессалии.
    • 134—174 — События в Элладе. Посольства.
      • 153—167 — Посольство в Сикелию.
        • 157—162 — Диалог Гелона и послов.
    • 175—183 — Сражение у Артемисия.
    • 184—187 — Подсчет сил Ксеркса.
    • 188—195 — Буря. Морское сражение.
  • 202—239 — Фермопилы. Фермопильское сражение (сентябрь 480 г. до н. э.).

Книга восьмая. Урания

  • VIII, 1-23 — Морская битва у Артемисия (480 до н. э.).
  • 24-39 — Ксеркс у Фермопил, в Беотии.
    • 36-39 — Дельфы.
  • 40-64 — Эллинский флот у Саламина.
    • 50-55 — Взятие Афин персами.
  • 65-70 — Персы в Аттике.
  • 71-82 — Перед битвой.
  • 83-96 — Саламинская битва (480 до н. э.).
  • 97-107 — Бегство Ксеркса.
  • 108—112 — Эллинский флот.
  • 113—120 — Возвращение Ксеркса.
  • 121—125 — Эллинский флот. Награждения.
  • 126—130 — Персы. Зимовка.
  • 131—132 — Эллинский флот.
    • 133—135 — Мис.
    • 136—139 — Македония.
  • 140—144 — Александр в Афинах.

Книга девятая. Каллиопа

  • IX, 1-5 — Мардоний в Беотии и Аттике.
  • 6-17 — Подготовка к битве.
  • 18-24 — Атака персидской конницы.
  • 25-38 — Подготовка к битве.
  • 39 — Захват персами обоза.
  • 40-48 — Совещания.
  • 49-58 — Атаки конницы. Перемещения сил.
  • 59-70 — Битва при Платеях (479 до н. э.).
    • 71-75 — Отличившиеся воины.
  • 76-85 — Раздел добычи. Погребение павших.
  • 86-89 — Взятие Фив. Отступление персов.
  • 90-107 — Битва при Микале (27 августа 479 до н. э.).
  • 108—113 — Ксеркс и дочь Масиста.
  • 114—121 — Осада Сеста (479—478 до н. э.).
  • 122 — Совет Кира.

Напишите отзыв о статье "История (Геродот)"

Примечания

  1. [www.pereplet.ru/gorm/fomenko/vassoev.htm А. Л. Вассоевич. ПО ПОВОДУ СТАТЬИ М. М. ПОСТНИКОВА И «КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ» ПУБЛИКАЦИЙ ЕГО ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ. Вопросы истории естествознания и техники. 1984, № 2]
  2. 1 2 Фролов Э.Д. Факел Прометея. Очерки античной общественной мысли. Л., 1991. С. 110.
  3. Лурье С.Я. Геродот. М.—Л., 1947, с. 125.
  4. Herod. II, 35
  5. Лурье С.Я. Геродот. М.; Л., 1947. С. 148.
  6. В своём труде Геродот уделяет большое внимание действию различных предсказаний и предзнаменований. Подробнее см.: Лурье С. Я. Указ. соч., с. 44.

Ссылки

  • [ancientrome.ru/antlitr/herodot/index.htm «История» Геродота на сайте «История Древнего Рима». Перевод Г. А. Стратановского, 1972]
  • [www.vehi.net/istoriya/grecia/gerodot/index.shtml Геродот, «История». Перевод Г. А. Стратановского]
  • [www.mikrosapoplous.gr/en/texts1en.html Ancient Greek Texts: Herodotus, History]

Отрывок, характеризующий История (Геродот)

В день именин Элен у князя Василья ужинало маленькое общество людей самых близких, как говорила княгиня, родные и друзья. Всем этим родным и друзьям дано было чувствовать, что в этот день должна решиться участь именинницы.
Гости сидели за ужином. Княгиня Курагина, массивная, когда то красивая, представительная женщина сидела на хозяйском месте. По обеим сторонам ее сидели почетнейшие гости – старый генерал, его жена, Анна Павловна Шерер; в конце стола сидели менее пожилые и почетные гости, и там же сидели домашние, Пьер и Элен, – рядом. Князь Василий не ужинал: он похаживал вокруг стола, в веселом расположении духа, подсаживаясь то к тому, то к другому из гостей. Каждому он говорил небрежное и приятное слово, исключая Пьера и Элен, которых присутствия он не замечал, казалось. Князь Василий оживлял всех. Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрусталь посуды, наряды дам и золото и серебро эполет; вокруг стола сновали слуги в красных кафтанах; слышались звуки ножей, стаканов, тарелок и звуки оживленного говора нескольких разговоров вокруг этого стола. Слышно было, как старый камергер в одном конце уверял старушку баронессу в своей пламенной любви к ней и ее смех; с другой – рассказ о неуспехе какой то Марьи Викторовны. У середины стола князь Василий сосредоточил вокруг себя слушателей. Он рассказывал дамам, с шутливой улыбкой на губах, последнее – в среду – заседание государственного совета, на котором был получен и читался Сергеем Кузьмичем Вязмитиновым, новым петербургским военным генерал губернатором, знаменитый тогда рескрипт государя Александра Павловича из армии, в котором государь, обращаясь к Сергею Кузьмичу, говорил, что со всех сторон получает он заявления о преданности народа, и что заявление Петербурга особенно приятно ему, что он гордится честью быть главою такой нации и постарается быть ее достойным. Рескрипт этот начинался словами: Сергей Кузьмич! Со всех сторон доходят до меня слухи и т. д.
– Так таки и не пошло дальше, чем «Сергей Кузьмич»? – спрашивала одна дама.
– Да, да, ни на волос, – отвечал смеясь князь Василий. – Сергей Кузьмич… со всех сторон. Со всех сторон, Сергей Кузьмич… Бедный Вязмитинов никак не мог пойти далее. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только что скажет Сергей … всхлипывания… Ку…зьми…ч – слезы… и со всех сторон заглушаются рыданиями, и дальше он не мог. И опять платок, и опять «Сергей Кузьмич, со всех сторон», и слезы… так что уже попросили прочесть другого.
– Кузьмич… со всех сторон… и слезы… – повторил кто то смеясь.
– Не будьте злы, – погрозив пальцем, с другого конца стола, проговорила Анна Павловна, – c'est un si brave et excellent homme notre bon Viasmitinoff… [Это такой прекрасный человек, наш добрый Вязмитинов…]
Все очень смеялись. На верхнем почетном конце стола все были, казалось, веселы и под влиянием самых различных оживленных настроений; только Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола; на лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка, не зависящая от Сергея Кузьмича, – улыбка стыдливости перед своими чувствами. Что бы ни говорили и как бы ни смеялись и шутили другие, как бы аппетитно ни кушали и рейнвейн, и соте, и мороженое, как бы ни избегали взглядом эту чету, как бы ни казались равнодушны, невнимательны к ней, чувствовалось почему то, по изредка бросаемым на них взглядам, что и анекдот о Сергее Кузьмиче, и смех, и кушанье – всё было притворно, а все силы внимания всего этого общества были обращены только на эту пару – Пьера и Элен. Князь Василий представлял всхлипыванья Сергея Кузьмича и в это время обегал взглядом дочь; и в то время как он смеялся, выражение его лица говорило: «Так, так, всё хорошо идет; нынче всё решится». Анна Павловна грозила ему за notre bon Viasmitinoff, а в глазах ее, которые мельком блеснули в этот момент на Пьера, князь Василий читал поздравление с будущим зятем и счастием дочери. Старая княгиня, предлагая с грустным вздохом вина своей соседке и сердито взглянув на дочь, этим вздохом как будто говорила: «да, теперь нам с вами ничего больше не осталось, как пить сладкое вино, моя милая; теперь время этой молодежи быть так дерзко вызывающе счастливой». «И что за глупость всё то, что я рассказываю, как будто это меня интересует, – думал дипломат, взглядывая на счастливые лица любовников – вот это счастие!»
Среди тех ничтожно мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило всё и парило над всем их искусственным лепетом. Шутки были невеселы, новости неинтересны, оживление – очевидно поддельно. Не только они, но лакеи, служившие за столом, казалось, чувствовали то же и забывали порядки службы, заглядываясь на красавицу Элен с ее сияющим лицом и на красное, толстое, счастливое и беспокойное лицо Пьера. Казалось, и огни свечей сосредоточены были только на этих двух счастливых лицах.
Пьер чувствовал, что он был центром всего, и это положение и радовало и стесняло его. Он находился в состоянии человека, углубленного в какое нибудь занятие. Он ничего ясно не видел, не понимал и не слыхал. Только изредка, неожиданно, мелькали в его душе отрывочные мысли и впечатления из действительности.
«Так уж всё кончено! – думал он. – И как это всё сделалось? Так быстро! Теперь я знаю, что не для нее одной, не для себя одного, но и для всех это должно неизбежно свершиться. Они все так ждут этого , так уверены, что это будет, что я не могу, не могу обмануть их. Но как это будет? Не знаю; а будет, непременно будет!» думал Пьер, взглядывая на эти плечи, блестевшие подле самых глаз его.
То вдруг ему становилось стыдно чего то. Ему неловко было, что он один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он с своим некрасивым лицом какой то Парис, обладающий Еленой. «Но, верно, это всегда так бывает и так надо, – утешал он себя. – И, впрочем, что же я сделал для этого? Когда это началось? Из Москвы я поехал вместе с князем Васильем. Тут еще ничего не было. Потом, отчего же мне было у него не остановиться? Потом я играл с ней в карты и поднял ее ридикюль, ездил с ней кататься. Когда же это началось, когда это всё сделалось? И вот он сидит подле нее женихом; слышит, видит, чувствует ее близость, ее дыхание, ее движения, ее красоту. То вдруг ему кажется, что это не она, а он сам так необыкновенно красив, что оттого то и смотрят так на него, и он, счастливый общим удивлением, выпрямляет грудь, поднимает голову и радуется своему счастью. Вдруг какой то голос, чей то знакомый голос, слышится и говорит ему что то другой раз. Но Пьер так занят, что не понимает того, что говорят ему. – Я спрашиваю у тебя, когда ты получил письмо от Болконского, – повторяет третий раз князь Василий. – Как ты рассеян, мой милый.
Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. «Ну, что ж, коли вы все знаете», говорил сам себе Пьер. «Ну, что ж? это правда», и он сам улыбался своей кроткой, детской улыбкой, и Элен улыбается.
– Когда же ты получил? Из Ольмюца? – повторяет князь Василий, которому будто нужно это знать для решения спора.
«И можно ли говорить и думать о таких пустяках?» думает Пьер.
– Да, из Ольмюца, – отвечает он со вздохом.
От ужина Пьер повел свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать ее от ее серьезного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили, запрещая ей провожать себя. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении с счастьем Пьера. Старый генерал сердито проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Эка, старая дура, – подумал он. – Вот Елена Васильевна так та и в 50 лет красавица будет».
– Кажется, что я могу вас поздравить, – прошептала Анна Павловна княгине и крепко поцеловала ее. – Ежели бы не мигрень, я бы осталась.
Княгиня ничего не отвечала; ее мучила зависть к счастью своей дочери.
Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной, где они сели. Он часто и прежде, в последние полтора месяца, оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но он никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чье то чужое место. Не для тебя это счастье, – говорил ему какой то внутренний голос. – Это счастье для тех, у кого нет того, что есть у тебя. Но надо было сказать что нибудь, и он заговорил. Он спросил у нее, довольна ли она нынешним вечером? Она, как и всегда, с простотой своей отвечала, что нынешние именины были для нее одними из самых приятных.
Кое кто из ближайших родных еще оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошел к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго вопросительно посмотрел на него, как будто то, что он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дернул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся.
– Ну, что, Леля? – обратился он тотчас же к дочери с тем небрежным тоном привычной нежности, который усвоивается родителями, с детства ласкающими своих детей, но который князем Василием был только угадан посредством подражания другим родителям.
И он опять обратился к Пьеру.
– Сергей Кузьмич, со всех сторон , – проговорил он, расстегивая верхнюю пуговицу жилета.
Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василия; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущен. Вид смущенья этого старого светского человека тронул Пьера; он оглянулся на Элен – и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «что ж, вы сами виноваты».
«Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», думал Пьер, и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чем состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает.
Когда князь Василий вошел в гостиную, княгиня тихо говорила с пожилой дамой о Пьере.
– Конечно, c'est un parti tres brillant, mais le bonheur, ma chere… – Les Marieiages se font dans les cieux, [Конечно, это очень блестящая партия, но счастье, моя милая… – Браки совершаются на небесах,] – отвечала пожилая дама.
Князь Василий, как бы не слушая дам, прошел в дальний угол и сел на диван. Он закрыл глаза и как будто дремал. Голова его было упала, и он очнулся.
– Aline, – сказал он жене, – allez voir ce qu'ils font. [Алина, посмотри, что они делают.]
Княгиня подошла к двери, прошлась мимо нее с значительным, равнодушным видом и заглянула в гостиную. Пьер и Элен так же сидели и разговаривали.
– Всё то же, – отвечала она мужу.
Князь Василий нахмурился, сморщил рот на сторону, щеки его запрыгали с свойственным ему неприятным, грубым выражением; он, встряхнувшись, встал, закинул назад голову и решительными шагами, мимо дам, прошел в маленькую гостиную. Он скорыми шагами, радостно подошел к Пьеру. Лицо князя было так необыкновенно торжественно, что Пьер испуганно встал, увидав его.
– Слава Богу! – сказал он. – Жена мне всё сказала! – Он обнял одной рукой Пьера, другой – дочь. – Друг мой Леля! Я очень, очень рад. – Голос его задрожал. – Я любил твоего отца… и она будет тебе хорошая жена… Бог да благословит вас!…
Он обнял дочь, потом опять Пьера и поцеловал его дурно пахучим ртом. Слезы, действительно, омочили его щеки.
– Княгиня, иди же сюда, – прокричал он.
Княгиня вышла и заплакала тоже. Пожилая дама тоже утиралась платком. Пьера целовали, и он несколько раз целовал руку прекрасной Элен. Через несколько времени их опять оставили одних.
«Всё это так должно было быть и не могло быть иначе, – думал Пьер, – поэтому нечего спрашивать, хорошо ли это или дурно? Хорошо, потому что определенно, и нет прежнего мучительного сомнения». Пьер молча держал руку своей невесты и смотрел на ее поднимающуюся и опускающуюся прекрасную грудь.
– Элен! – сказал он вслух и остановился.
«Что то такое особенное говорят в этих случаях», думал он, но никак не мог вспомнить, что такое именно говорят в этих случаях. Он взглянул в ее лицо. Она придвинулась к нему ближе. Лицо ее зарумянилось.
– Ах, снимите эти… как эти… – она указывала на очки.
Пьер снял очки, и глаза его сверх той общей странности глаз людей, снявших очки, глаза его смотрели испуганно вопросительно. Он хотел нагнуться над ее рукой и поцеловать ее; но она быстрым и грубым движеньем головы пeрехватила его губы и свела их с своими. Лицо ее поразило Пьера своим изменившимся, неприятно растерянным выражением.