Итальянская либеральная партия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Итальянская либеральная партия
итал. Partito Liberale Italiano, PLI
Дата основания:

8 октября 1922

Дата роспуска:

6 февраля 1994

Штаб-квартира:

Италия Италия Рим

Идеология:

Либерализм,[1]
экономический либерализм,[1]
социальный либерализм,[2]
консервативный либерализм,[1][3]
атлантизм,[4]
монархизм (1922—1948)[5]

Интернационал:

Либеральный интернационал
Альянс либералов и демократов за Европу (1976—2010)

Союзники и блоки:

ХДП Италии
ИДСП

Количество членов:

максимум: 173 722 (1958)[6]

Партийная печать:

L'Opinione

К:Политические партии, основанные в 1922 году

К:Исчезли в 1994 году Итальянская либеральная партия (итал. Partito Liberale Italiano, PLI) — праволиберальная[7][8] и умеренно-консервативная[9] правоцентристская[10][11] политическая партия в Италии XX века. Создана в 1922 году в результате объединения праволиберальной партии «Левая» и умеренно-консервативной партии «Правая». В первой половине 1920-х годов, опасаясь прихода к власти социалистов и коммунистов, поддерживала фашистов Бенито Муссолини. В 1926 году была распущена фашистским режимом вместе с другими партиями. Восстановлена в 1943 году. Во время Первой итальянской республики (1947—1993) либералы не пользовались широкой поддержкой итальянских избирателей, но не раз входили в правоцентристские кабинеты Христианско-демократической партии. После скандала «Тангентополи», приведшего к падению Первой республики, партия самораспустилась.

В 1947 году Итальянская либеральная партия стала одним из учредителей Либерального интернационала. Позднее была членом Европейской либерально-демократической и реформистской партии.





История

Предшественники Либеральной партии

История итальянского либерализма начинается в Сардинском королевстве первой половины XIX века. После Февральской революции король Карл Альберт упразднил абсолютную монархию и утвердил 4 марта 1848 года Альбертинский Статут, установив в Пьемонте конституционную парламентскую монархию. Первые выборы в Палату депутатов Сардинского королевства состоялись в 1849 году. В них участвовали только что созданные партии, «Правая», создателем которой стал издатель Камилло Бенсо ди Кавур, глава умеренного крыла пьемонтских консерваторов, и «Левая», основателем которой стал адвокат Урбано Раттацци, лидер пьемонтских либералов. Правые выступали за сильное центральное правительство, ограниченное избирательное право, регрессивное налогообложение и свободную торговлю. Левые в свою очередь добивались демократизации и модернизации государства и страны, поддерживая расширение местного самоуправления, избирательных прав и социальной политики, а также уменьшение роли Католической церкви в жизни страны, в частности развитие светского образования. По вопросу изгнания австрийцев и объединения Италии под эгидой Пьемонта (так называемая «пьемонтизация») обе партии занимали единую позицию.

После создания единого Итальянского королевства в 1861 году эти две партии вплоть до начала XX века доминировали в политической жизни страны. Так, «Правая» неизменно выигрывала парламентские выборы с 1849 по 1876 год, после чего её в роли ведущей партии Палаты депутатов сменила «Левая», имевшая парламентское большинство с 1876 по 1919 год.[12] Почти полвек, с 23 марта 1861 года и до 23 июня 1919 года Совет министров Италии неизменно возглавляли представители «Левой» или «Правой».

Несмотря на конкуренцию и различие в занимаемых позициях, умеренные правые и умеренные левые нередко сотрудничали. Так, в 1864 году разногласия между течениями внутри «Правой» достигли такого накала, что кабинет Альфонсо Ферреро Ламармора смог удержаться у власти лишь благодаря поддержке депутатов от «Левой». В 1876 году часть депутатов от «Правой», недовольных жёстко налогово-бюджетной политикой премьер-министра Марко Мингетти объединились с левыми, что првиело к отставке правительства. Впервые в истории Италии правительство было отправлено в отставку не монархом, а парламентом. Это событие вошло в историю под названием «Парламентская революция» и ознаменовало закат эпохи доминирования «Правой» в итальянской политики. К власти пришёл левый кабинет, а на досрочных выборах того же 1876 года правые получили всего 94 места в Палате депутатов из 508, в три раза меньше чем ранее. Лидер «Левой» 1870-х1880-х годов Агостино Депретис, возглавлявший правительство Италии в 1876—1877, 1878 и 18811887 годах, понимая невозможность образовать прочное правительственное большинство опираясь только на раздираемую конфликтами левую партию, начиная с мая 1881 года стал привлекать на свою сторону правый центр. Стремясь избежать открытой конфронтации между правящим большинством и оппозицией, как слева, так и справа, Депретис пытался заручиться поддержкой отдельных депутатов по локальным вопросам даже если это противоречило партийной программе. Подобная политика, получившая название «трансформизм» (итал. trasformismo), получила широкое распространение в итальянской политике.

Осложнение социально-политической ситуации в Италии в первые два десятилетия XX века, рост доли рабочего класса в населении страны, реформа избирательной системы 1912 года, увеличившая количество избирателей более чем в 3 раза, тяжёлая, хоть и завершившаяся победой Италии, война и ухудшение экономической ситуации в послевоенные годы привели к резкому снижению популярности правоцентристских сил. По итогам выборов 1904 года впервые второй партией Италии по количеству голосов стали не правые, а социалисты, а в 1909 году «Правую» по количеству голосов и мандатов опередили радикалы. В результате в 1913 году правые впервые пошли на выборы не самостоятельно, а вместе с «Левой», образовав коалицию «Либералы». Благодаря объединению и «Пакту Гентилони» (назван так в честь Винченцо Отторино Гентилони, главы Избирательного союза итальянских католиков) праволиберальные силы смогли сохранить за собой большинство в Палате депутатов, но лишь до следующих выборов. Быстрый рост двух массовых партий, Итальянской социалистической и Итальянской народной (предшественника ХДП), привели к тому, что выборы 1919 года завершились для правящей праволиберальной коалиции разгромом. Она не только потеряла большинство в парламенте, но стала всего лишь пятой силой парламента по количеству мандатов.

Создание Либеральной партии. Либералы и фашизм

8 октября 1922 года была создана Итальянская либеральная партия, объединившая остатки «Правой» и «Левой» партий. Поражение на выборах 1919 года, рост леворадикальных настроений и страх перед коммунистическим переворотом, привели к тому, что политический истеблишмент начала 1920-х годов закрывал глаза на растущую активность фашистов Бенито Муссолини. Более того, тогдашнее руководство либералов во главе с Джованни Джолитти (глава правительства в 1920—1921 годах) использовали фашистов для борьбы с ультралевыми, не мешая им силой устанавливать контроль над городским и областными органами власти, а также применять насилие в отношении своих политических оппонентов.

В конце октября 1922 года либералы в большинстве своём поддержали Марш на Рим, приведший к насильственной смена власти в Италия и установлению фашистской диктатуры во главе с Муссолини. Многие члены партии сотрудничали с фашистами, как на центральном уровне, войдя в новое правительство, так и на местном. В ноябре 1923 года либералы голосовали за принятие предложенного фашистами закона Ачербо, согласно которому партия, набравшая наибольшее количество голосов, но не менее 25 %, получала 66 % мест в парламенте. Оставшаяся треть мест распределялась между всеми остальными партиями согласно пропорциональной системе. В выборах 1924 года часть либералов приняли участие единым списком с фашистами, часть во главе с Джолитти пошли самостоятельно. В результате Бенито Муссолини получил лояльный парламент.

В то время многие либералы, в том числе их лидер Джолитти, надеялись, что придя к власти фашисты станут более умеренными и ответственными. Надеждам не суждено было сбыться. Уже вскоре принятие закона, ограничивавшего свободу прессы, убийство фашистами депутата-социалиста Джакомо Маттеотти и другие действия нового режима, явно показали намерение Муссолини уничтожить демократию. В 1925 году Итальянская либеральная партия, как и другие партии, была запрещена. Даже после этого ряд либералов продолжали сотрудничать с авторитарным режимом, получая различные престижные, но не влиятельные, политические должности, например, места в Сенате, который был лишен всякой реальной власти в результате парламентской реформы 1928 года. С другой стороны, многим либералам установление фашистской диктатуры открыло глаза на сущность Муссолини. Так, философ и историк Бенедетто Кроче, один из самых известных представителей либеральной интеллигенции того времени, в 1922 году оправдывал действия фашистов, считая их необходимыми для наведения порядка, но уже в 1924 году стал убеждённым антифашистом, а в 1925 году написал «Манифест антифашистской интеллигенции». Лишь широкая международная известность учёного и политика спасла его от тюремного заключения.

Во время сопротивления многие либералы приняли активное участие в партизанских действиях, воюя в основном в составе автономных образований, таких как автономные бригады (итал.). Большой известностью в Италии пользовался герой антифашистского Сопротивления граф Эдгардо Соньё, убеждённый либерал и монархист, награждённый Золотой медалью за воинскую доблесть, высшей в Италии наградой за доблесть для младших офицеров и солдат.

Восстановление Либеральной партии

Неудачи III Рейха в войне с СССР и в Северной Африке, а также высадка союзных войск в Сицилии сформировали среди итальянской элиты, включая верхушку Фашистской партии, убеждение о необходимости смещения Муссолини и выхода из войны. 25 июля 1943 года дуче был арестован. В этих условиях стал актуален вопрос о восстановлении Либеральной партии. В августе того же 1943 года адвокат Леоне Каттани, в прошлом лидер католической студенческой организации, и фермер Николо Сарандини, начали издание газеты «Либеральное возрождение», позже к ним присоединился журналист Марио Паннунцио. Идею восстановления Либеральной партии поддержали такие авторитетные деятели итальянского либерализма как Бенедетто Кроче, Луиджи Эйнауди, Алессандро Касати и Марчелло Солери, а также несколько молодых, но уже известных, таких как Манлио Брозио, и многие другие представители итальянского политического класса, в том числе Витторио Эмануэле Орландо и не входивший ранее в ряды либералов Франческо Саверио Нитти (оба бывшие премьер-министры).

Благодаря Каттани, Касати и Солери, Либеральная партия приняла участие в формировании и деятельности Комитета национального освобождения. Весной 1944 года Кроче стал министром без портфеля во втором правительстве маршала Бадольо, за что подвергся критике со стороны Сарандини и Паннунцио. Позднее Кроче и Орландо участвовали в правительствах национального единства во главе с Иваноэ Бономи и Ферруччо Парри.

24 июня 1944 года в Неаполе состоялся конгресс Либеральной партии с участием представителей освобождённых территорий. На нём генеральным секретарём был избран Манлио Брозио, которого в декабре сменил Каттани, а президентом партии стал Кроче. В первые годы партия занимала позиции близкие к левому центру, позиционируя себя как антифашистскую. С 9 апреля по 3 мая 1946 года в Риме состоялся III конгресс либералов (первые два прошли в 1922 и 1924 годах). На нём был принят Учредительный акт, в котором говорилось о преемственности политики Либеральной партии эпохи Джолитти. Новым генсеком стал Джованни Кассандро, которого в декабре сменил монархист и консерватор Роберто Лючиферо. Таким образом Либеральная партия сделала резкий поворот вправо, став партией либерально-консервативной, националистической, монархической, антикоммунистической и антисоциалистической. Подобное изменение курса вызвало появление внутри партии оппозиции. В течение 1946 года создаётся ряд либерально-прогрессистских групп («Либеральное возрождение» Панфило Гентиле и Леоне Каттани, Леволиберальное движение Эудженио Моранди и Эрнесто Каттанео, «Либеральная демократия» Паоло Серини и другие), объединяющие в основном либералов из Северной Италии (Бергамо, Генуя, Флоренция, Тренто, Триест, Болонья).

2 июня 1946 года состоялись выборы в Учредительное собрание и конституционный референдум на котором 54,27 % избирателей высказались за отмену монархии. В выборах Либеральная партия участвовала в составе коалиции Национально-демократический союз, в которую помимо либералов вошли демо-прогрессистские Демократическая партия труда и Демократический альянс свободы (Артуро Лабриола), а также центристско-либеральный Национальный союз за реконструкцию (Франческо Саверио Нитти). За коалицию проголосовали 1 560 638 избирателей (6,79 %). Из 41 депутата, избранного от Нацдемсоюза, 18 представляли Либеральную партию. В ходе конституционного референдума подавляющее большинство либералов проголосовали в пользу монархии. 1 июля 1946 года члены Учредительного собрания подавляющим большинством голосов (396 из 504 голосовавших) избрали временным главой государства (первым президентом Италии) либерала Энрико де Никола, ранее Председателя Палаты депутатов Итальянского королевства и сенатора.

Осенью 1946 года к Либеральной партии присоединились часть членов недавно распущенной консервативно-монархической Итальянской демократической партии (итал. Partito Democratico Italiano), среди них Роберто Лючиферо д’Априльяно. Это привело к усилению позиций правого крыла внутри партии.

18 апреля 1948 года прошли первые после принятия Конституции парламентские выборы. В них либералы участвовали в составе Национального блока, в который кроме них вошли правопопулистский Фронт обывателей Гульельмо Джаннини и центристско-либеральный Союза национального возрождения Франческо Саверио Нитти. Блок получил 19 мест в палате депутатов, из них 15 заняли либералы, и 10 мест в Сенате. 12 мая того же года новым президентом Итальянской республики был избран экономист, журналист, сенатор, глава Банка Италии Луиджи Эйнауди, получив 59,4 % голосов.

Тем временем, разногласия между правым и левым крылом Либеральной партии привели к созданию 20 июня 1948 года Независимого либерального движения во главе с Николо Карандини и Марио Феррара. Угроза раскола партии привела к отставке Лючиферо с поста генсекретаря, который занял центрист Бруно Виллабруна. С самого начала он взял курс на реинтеграцию в ряды партии левых и сотрудничество с социал-демократами для укрепления светских демократических сил в условиях растущего влияния христианских демократов, решительно выступая против союза с правыми партиями. В январе 1950 года левый уклон либералов привёл к потере ими представительства в очередном кабинете Де Гаспери. В дальнейшем Виллабруна удалось избавить Либеральную партию от некоторых из лидеров правых монархистов, в том числе от Лючиферо, что позволило начать процесс воссоединения с левыми либералами Николо Карандини. Победу Виллабруна закрепила конференция Независимого либерального движения в Турине 8 декабря 1951 года, на которой было принято решение о самороспуске и объединении с Либеральной партии.

Доминирование левых либералов оказалось недолгим. Вскоре внутри партии вновь начинается рост правого крыла, не консервативно-монархического как раньше, а основанного на идеях экономического либерализма и антисоциалистических настроениях. Уже VI конгресс партии во Флоренции в январе 1953 года показал снижение влияния Виллабруна и подъём Джованни Малагоди, нового лидера правых либералов. Хотя Национальный совет партии 13 декабря 1953 года переизбрал Виллабруна генеральным секретарём, он был вынужден уступить давлению Малагоди и отказаться от политики союза с социал-демократами.

От расцвета до роспуска

В апреле 1954 года новым генсеком Либеральной партии стал банкир Джованни Малагоди, бывший представитель Италии в Организации европейского экономического сотрудничества. При нём партия стала реже обращаться к традициям итальянского либерализма, воплощенных в Бенедетто Кроче, Витторио Эмануэле Орландо и других политических деятелей прошлого, взяв курс на защиту интересов предпринимательского класса, по экономическим вопросам часто солидаризируясь с Конфиндустрией. Либералы выступали против этатизма, чрезмерного налогообложения, национализации и участия государства в хозяйственной деятельности, в защиту частной собственности и свободного предпринимательства. Либеральная партия была одной из самых стойких противников реформы городского планирования, задуманной министром общественных работ Фиорентино Сулло (ХДП).

Экономический либерализм Малагоди, идущий вразрез с традициями итальянского либерализма, исторически выступавшего за государствееную опеку над частным капиталом, привёл к выходу из партии части левых либералов, в том числе Эудженио Скальфари и Марко Паннелла, которых поддержал редактор еженедельника Il Mondo Марио Паннунцио. В 1955 году они основали Радикальную партию либералов и демократов Италии. Из-за критики правительственной политики и отказа сотрудничать с социалистами и левым крылом ХДП либералы 15 лет, с 19 мая 1957 года и до 26 июня 1972 года, оставались в оппозиции, не входя ни в одно правительство.

В то же время, экономический либерализм и уклон вправо позволил партии привлечь новых избирателей из числа городского среднего класса, в том числе отобрать голоса у полевевших христианских демократов и правых партий, таких как Итальянское социальное движение и Национальная монархическая партия. На всеобщих выборах 1963 года Либеральная партия достигла наилучшего результата в своей истории. За кандидатов либералов в Палату депутатов проголосовали 6,97 % избирателей, а на выборах в Сенат — 7,52 %. Итальянская либеральная партия значительно улучшила свои показатели по всей Италии, в частности в Северной Италии, Риме и на Сицилии, где набрала более 10 % голосов.

В июле 1972 года Малагоди покинул пост генсека, став новым президентом партии. Пережив пик популярности в 1968 году, Либеральная партия стала терять поддержку среди избирателей, что было связано с радикализацией итальянской политики в эти годы, постепенным отходом от последовательного либерализма Малагоди и усилением конкуренции со стороны Итальянской республиканской партии, которая в 1970-х годах под руководством Джованни Спадолини переориентировалась с рабочих на образованных избирателей среднего класса. Пытаясь привлечь новых сторонников партия начинает выступать за проведение социальных реформ, в частности во время референдума 1974 года выступили против отмены легализации разводов, что вызвало недовольства консервативно настроенных католиков.

На всеобщих выборах 1976 года Либеральная партия выступила крайне неудачно, потеряв три четверти своих мест в Палате депутатов и в Сенате. Это привело к росту влияния внутри партии левого крыла, выступавшего за отказ от прежнего антисоциалистического курса и за диалог с социалистами. В 1977 году Либеральную партию возглавил депутат от Пьемонта Валерио Дзаноне.

В 1980-х годах Либеральная партия окончательно сместилась в центр и стала частью «пентапартито», коалиции пяти партий, во главе с христианскими демократами, при участии социалистов, социал-демократов и республиканцев, которая стала необходима после кризиса старого центра. Либерал Ренато Альтиссимо был министром здравоохранения в обоих правительствах республиканца Спадолини и пятом кабинете Аминторе Фанфани, а затем министром промышленности, торговли и ремесёл при премьере-социалисте Беттино Кракси.

В 1985 году, после неудачных выборов в Европарламент, Альфредо Бионди, Раффаэле Коста и Эрманно Перелла добились отставки Дзаноне, почти 10 лет руководившего партией. Новым генсеком стал Альфредо Бионди. Уже через год он избирается президентом, оставив пост секретаря Ренато Альтиссимо. Под его руководством либералы успешно выступили на выборах 1992 года. Это был последний успех партии. В Италии уже разгорался скандал «Тангентополи», уничтоживший Первую итальянскую республику, а вместе с ней и Либеральную партию.

В мае 1993 года, из-за подозрений в причастности к незаконному финансированию политических партий в отставку уходит Ренато Альтиссимо, вместо него секретарём стал Раффаэле Коста. Сильный удар по репутации Либеральной партии нанёс скандал с Франческо Де Лоренцо, либеральным министром здравоохранения в 1989—1993 годах. Де Лоренцо стал одним из самых ненавистных политиков в Италии, когда выяснилось что он участвовал в расхищении средств выделенных больницам и брал взятки от фармацевтических компаний. 56 февраля 1994 года в Риме состоялся XXII конгресс Итальянской либеральной партии, как выяснилось последний. Делегаты, шокированные результатами операции «Чистые руки», приняли решение распустить партию.

После роспуска

Уже в 1993 году, до самороспуска Либеральной партии, некоторые её члены, сохраняя при этом членство в партии, попытались найти новые символы и новые формы для либерального движения. В июне 1993 года бывший президент партии Валерио Дзаноне объявил о создании Либерально-демократического союза (итал. Unione Liberaldemocratica), неконсервативного движения, вдохновлённого идеями либеральной демократии. Тогда же Раффаэле Коста, действующий на тот момент генеральный секретарь Либеральной партии, основал Союз центра (итал. Unione di Centro), целью которого было собрать вокруг себя умеренно-либеральных антикоммунистических избирателей. Некоторые члены партии, в частности Паоло Баттистуцци и Джанфранко Пассалаква, присоединились к созданной в 1993 году социально-либеральной партии Демократический альянс (итал. Alleanza Democratica).

Сразу после роспуска некоторые члены Либеральной партии озаботились проблемой координации либералов разошедшихся по различным партиям и движениям. Прогрессивный либерал Раффаэлло Морелли при поддержке консервативного либерала Альфредо Бионди основал Федерацию либералов (итал. Federazione dei Liberali). Именно Федерация унаследовала место Итальянской либеральной партии в Либеральном интернационале и партийный офис на Виа Фраттина в Риме, таким образом, подтверждая своё право быть наследником распущенной партии. Во время всеобщих выборов 1994 года Федерация либералов не стала выдвигать своих кандидатов. Зато в том же году Раффаэлло Морелли попытался объединить либеральные силы Италии под флагом Федерации либералов и выставить единый либеральный список на выборах в Европарламент. Идея провалилась. Федерация всё же приняла участие в европейских выборах, но смогла выставить свой список всего в двух областях и набрав 53 983 голоса (0,16 %) заняла предпоследнее место.

После роспуска Либеральной партии многие её члены продолжили заниматься политикой, участвуя в деятельности разных партий. Самая большая группа, во главе Раффаэле Костой, Альфредо Бионди, Энрико Наном и Эрманно Пелеллой, вступили в Союз центра, ставший частью правоцентристской коалиции «Полюс свобод» Сильвио Берлускони. Другая группа, в частности Антонио Мартино, Джулиано Урбани, Джанкарло Галан, Паоло Романи, Карло Сконьямильо, Джанфранко Чаурро и Пьетро ди Муччио, присоединились к партии Сильвио Берлускони «Вперёд, Италия». Часть либералов, в том числе Габриэле Пальяччи и Джузеппе Базини, организовали либерально-консервативную партию Итальянская либеральная правая (итал. Destra Liberale Italiana , DLI), вскоре объединившись с национально-консервативной Джанфранко Фини Национальный альянс, образовав либеральную фракцию. Другие выбрали для себя Либерально-демократический союз Валерио Дзаноне, присоединившийся к центристской коалиции «Пакт для Италии». Некоторые предпочли сотрудничать с леволиберальной партией «Список Марко Паннелла», а меньшинство вслед за Паоло Баттистуцци и Джанфранко Пассалаква присоединились к Демократическому альянсу. Позднее Пассалаква перешёл в партию Левые демократы, где создал фракцию «Левые либералы» (итал. Sinistra Liberale, SL).

В 1995 году Либерально-демократический союз Дзаноне объединился с Федерацией либералов, которая год спустя стала одним из учредителей левоцентристской коалиции «Оливковое дерево».

В 1997 году либерал Стефано Де Лука, депутат Европарламента от «Вперёд, Италия», объявил о воссоздании Итальянской либеральной партии. К нему присоединились ряд бывших членов Либеральной партии, в том числе Энцо Палумбо, Джузеппе Базини, Ренато Альтиссимо, Джан Никола Аморетти (президент Итальянского монархического союза), Аттилио Бастианини, Сальваторе Грилло, Савино Мелильо, Карла Мартино, Карло Сконьямильо и Альфредо Бионди. Новая Либеральная партия вначале была союзником либерально-социалистической Новой итальянской социалистической партии и вместе с ней входила в коалицию «Дом свобод», но позже отказалась от дальнейших альянсов с Берлускони. В 2012 году к партии Де Лука присоединились некоторые бывшие либералы, в том числе Пелелла и Убальдо Прокаччини.

В 1998 году Союз центра объединился с пратией «Вперёд, Италия!». В 2003 году часть бывших членов Союза центра, в том числе Альфредо Бионди, Раффаэле Коста и Вальтер Дзанетта, образовали внутри партии «Народ свободы» фракцию «Народный либерализм» (итал. Liberalismo Popolare, LP).

В 2001 году Пальяччи и Базини после своего исключения из Национального альянса воссоздали свою партию под названием «Правые либералы — Либералы для Италии» (итал. Destra Liberale – Liberali per l'Italia, DL-LpI), позднее вернувшись к первоначальному названию. В 2011 году группа Пальяччи вступили в партию Берлускони «Народ свободы».[13]

В январе 2008 года «Левые либералы» вместе с другими бывшими либералами, в том числе Валерио Дзаноне, Беатрис Рангони Макиавелли и Андреа Маркуччи, приняли участие в создании фракции «Либералы Демократической партии» (итал. Liberal PD), объединившей всех либералов и социал-либералов в рамках Демократической партии.

Результаты выборов

Светло-розовым цветом выделены выборы в Палату депутатов Итальянского королевства, светло-жёлтым — выборы в Учредительное Собрание Италии, светло-серым — выборы в Палату депутатов Итальянской республики, лазурным — выборы в Сенат Итальянской республики, светло-синим — выборы в Европейский парламент.

Год Список Голоса % Места Изменения
1924 Либералы[~ 1] 233 521 3,26 15 28
1946 Национал-демократы[~ 2] 1 560 638 6,79 18[~ 3] 3
1948 Палата Национальный блок[~ 4] 1 003 727 3,82 15[~ 5] 3
Сенат Национальный блок 1 400 249 6,20 10
1953 Палата Либералы 816 267 3,0 13 2
Сенат Либералы 695 816 2,86 3 7
1958 Палата Либералы 1 047 081 3,54 17 4
Сенат Либералы 1 024 150 3,92 4 1
1963 Палата Либералы 2 144 270 6,97 39 22
Сенат Либералы 2 065 887 7,52 19 15
1968 Палата Либералы 1 850 650 5,82 31 8
Сенат Либералы 1 936 761 6,77 16 3
1972 Палата Либералы 1 300 439 3,89 20 11
Сенат Либералы 1 319 032 4,38 8 8
1976 Палата Либералы 480 122 1,31 5 15
Сенат Либералы 438 265 1,39 2 6
1979 Палата Либералы 712 646 1,94 9 4
Сенат Либералы 691 718 2,21 2
1979 Либералы 1 271 159 3,63 3
1983 Палата Либералы 1 066 980 2,89 16 7
Сенат Либералы 834 771 2,69 6 4
1984 Либералы
Республиканцы
2 140 501 6,09 2[~ 6] 1
1987 Палата Либералы 809 946 2,10 11 5
Сенат Либералы 700 330 2,16 3 3
1989 Либералы
Республиканцы
Федералисты
1 533 053 4,40 0[~ 7] 2
1992 Палата Либералы 1 121 854 2,86 17 6
Сенат Либералы 939 159 2,82 4 1
  1. Правые либералы (национал-либералы) участвовали в выборах в составе блока Национальный список, в который также входили Национальная фашистская партия, правые (консерваторы) и национал-народники (католики-консерваторы)
  2. Коалиция Итальянской либеральной, демо-прогрессистских Демократической партии труда и Демократического альянса свободы (Артуро Лабриола), а также центристско-либерального Национального союза за реконструкцию (Франческо Саверио Нитти)
  3. Всего от Национально-демократического союза избран 41 депутат
  4. Коалиция Итальянской либеральной партии, правопопулистского Фронта обывателей (Гульельмо Джаннини) и центристско-либерального Союза национального возрождения (Франческо Саверио Нитти)
  5. Всего от Национального блока избрано 19 депутатов
  6. Всего было избрано 5 человек, в том числе двое от Либеральной партии
  7. Всего было избрано 4 человека, в том числе три республиканца и один федералист

Электорат

В 1920-х годах либералы составляли политический истеблишмент, который правил Италией на протяжении многих десятилетий. Традиционно партия наиболее высокую поддержку имела в Пьемонте, где появились предшественники Либеральной партии, партии «Левая» и «Правая», и Южной Италии.

После Второй мировой войны ситуация изменилась и либералы больше никогда не имели широкой поддержки среди итальянских избирателей, так и не сумев стать массовой партией и были заменены Христианско-демократической партией в качестве доминирующей политической силы. На первых после войны всеобщих выборах 1946 года Либеральная партия, выступая в составе коалиции Национально-демократический союз, смогла получить лишь 6,79 % голосов избирателей. В то же время либералы получили довольно высокую поддержку на Юге: 22,8 % в Базиликате, 21,0 % в Кампании. 13,6 % в Сицилии, 12,8 % в Калабрии и 10,4 % в Апулии.[14]

Тем не менее, партия вскоре нашла свою основную электоральную базу в представителях предпринимательских кругов и связанной с ними части городского среднего класса больших городов «промышленного треугольника», образованного Турином, Миланом и Генуей. Во второй половине 1950-х—первой половине 1960-х годов, Либеральная партия, благодаря политике своего лидера Джованни Малагоди, выступавшего с позиций экономического либерализма и отрицавшего сотрудничество с левыми, смогла значительно улучшить свои показатели на выборах. Пик был достигнут на выборах 1963 года, когда за либералов отдали свои голоса 6,97 % избирателей, в том числе 18,7 % в Милане, 15,2 % в Турине и 11,5 % в Генуе. Полевение партии в начале 1970-х годов, в частности уход Малагоди с поста генерального секретаря, и конкуренция со стороны Итальянской республиканской партии, наоборот, поправевшей после смены руководства, привели к снижению электоральной поддержки. Худший результат был показан в 1976 году, когда за либералов проголосовали всего навсего 1,31 % избирателей. В конце 1970-х1980-х годах ситуация несколько улучшилась, но больше 2,89 % (1983) партии получить не удавалось. Наибольшую поддержку либералы в то время имели в Пьемонте, особенно провинциях Турин и Кунео (где много лет неоднократно избирались такие деятели либералов как Джованни Джолитти, Луиджи Эйнауди и Раффаэле Коста), и, в меньшей степени, западной Ломбардии, Лигурии и Сицилии.

В 1980-х годах, как и другие партии пятипартийной коалиции (христианские демократы, социалисты, республиканцы и демократические социалисты), либералы укрепили свои позиции на Юге, в то время как на Севере они потеряли часть своих избирателей, во многом из-за создания регионалистской партии Лига Севера. На всеобщих выборах 1992 года, последних перед скандалом Тангентополи, Либеральная партия получила 2,86 % голосов, во многом благодаря росту поддержки на Юге. После падения Первой итальянской республики бывшие либералы, вошедшие в союз с Сильвио Берлускони, больше всего голосов собирали как и ранее в Пьемонте, Лигурии и в Венеции, где Джанкарло Галан трижды избирался президентом провинции.

Руководство

Генеральные секретари

  • октябрь 1922—1924 — Альберто Джованнини
  • 1924—ноябрь 1926 — Квинтино Пирас
  • апрель—июнь 1944 — Джованни Кассандро (для освобождённых территорий)
  • июнь-декабрь 1944 — Манлио Брозио
  • декабрь 1944—март 1945 — Леоне Каттани
  • декабрь 1945—май 1946 — триумвират заместителей секретаря Джованни Кассандро, Антон Данте Кода и Франческо Либонати
  • май 1946—март 1947 — Джованни Кассандро
  • декабрь 1947—октябрь 1948 — Роберто Лючиферо д’Априльяно
  • октябрь 1948—июль 1949 — Бруно Виллабруна (исполняющий обязанности)
  • июль 1949—февраль 1954 — Бруно Виллабруна
  • февраль—апрель 1954 — Алессандро Леоне ди Таваньяско (исполняющий обязанности)
  • апрель 1954—июль 1972 — Джованни Малагоди
  • июль 1972—март 1976 — Аугустино Биньярди
  • февраль 1976—июль 1985 — Валерио Дзаноне
  • июль 1985—май 1986 — Альфредо Бионди
  • май 1986—май 1993 — Ренато Альтиссимо
  • май 1993—март 1994 — Раффаэле Коста

Президенты

Лидеры фракции в Палате депутатов

Конгрессы

Известные члены

  • Джованни Джолитти (1841—1928) — лидер партии «Левая», затем один из создателей и первых лидеров Либеральной партии, один из самых влиятельных и уважаемых деятелей итальянского либерального движения в 1890-х—1920-х годов.
  • Бенедетто Кроче (1866—1952) — философ, историк, литературный критик и писатель, политический деятель, главный идеолог итальянского либерализма ХХ века.
  • Энрико Де Никола (1877—1959) — адвокат, депутат и сенатор, Председатель Палаты депутатов (1920—1924), первый президент Италии (1946—1948), Председатель Сената (1951—1952), Председатель Конституционного суда (1956—1957).
  • Луиджи Эйнауди (1874—1961) — один из самых известных итальянских экономистов и интеллектуалов, политик и журналист, депутат и министр, пожизненный сенатор, управляющий Банком Италии (1945—1948), второй Президент Италии, считается одним из отцов Итальянской Республики.
  • Алессандро Касати (1881—1955) — философ и богослов, публицист, участвовал в Первой мировой войне, сенатор, министр образования в первом правительстве Муссолини, но вскоре прервал сотрудничество с фашизмом, участвовал в восстановлении Либеральной партии, её представитель в Комитете национального освобождения, министр обороны в правительствах Бономи (1944—1945) и президент Верховного совета обороны Италии и председатель делегации Италии в ЮНЕСКО, сенатор, член совета директоров Итальянского института исторических исследований, председатель Национального совета по вопросам образования, входил в руководство Общество Данте Алигьери, Национальной федерации итальянской прессы и Итальянской библиотечной ассоциации.
  • Марчелло Солери (1882—1945) — юрист, мэр Кунео, участник Первой мировой войны, депутат и министр, будучи военным министром в октябре 1922 года предлагал ввести военное положение, чтобы не допустить прихода фашистов к власти, президент Национальной альпинистской ассоциации (1944—1945).
  • Альберто Джованнини (1882—1969) — экономист, один из создателей и первых лидеров Либеральной партии, первый генеральный секретарь (1922—1924), депутат и министр.
  • Бруно Виллабруна (1884—1971) — юрист, антифашист, депутат, мэр Турина, генсек (1948—1954), позднее один из создателей Радикальной партии.
  • Николо Карандини (1895—1972) — граф, участник Первой мировой войны, партизан и антифашист, один из основателей восстановленной Либеральной партии, депутат и министр, дипломат, президент Alitalia (1948—1968), один из создателей левого Независимого либерального движения, позднее участвовал в создании Радикальной партии, один из основателей Итальянского Европейского движения.
  • Манлио Брозио (1897—1980) — адвокат, участник Первой мировой войны и антифашистского движения Сопротивления, генсек Либеральной партии (1944), министр без портфеля первого и второго правительств Бономи, вице-премьер в правительстве Парри, министр обороны первого кабинета Де Гаспери, дипломат (в частности, посол в Москве (1947—1952), генеральный секретарь НАТО (1964—1971), сенатор и лидер либералов в Сенате (1972—1976), председатель Итальянского атлантического комитета.
  • Гаэтано Мартино (1900—1967) — учёный-медик и физиолог, профессор биологической химии и физиологии человека, ректор университетов Мессины (1943—1954) и Ла Сапиенца (1966—1967), депутат, министр, будучи министром иностранных дел активно занимался вопросами евроинтеграции, президент Европейского парламента (1962—1964), президент Либеральной партии (1962—1972), был президентом Итальянского национального корпуса молодых разведчиков (скаутов).
  • Леоне Каттани (1906—1980) — адвокат, антифашист, генеральный секретарь (1944—1945), в 1955 году стал одним из основателей Радикальной партии Марко Паннело.
  • Роберто Лючиферо ди Априльяно (1903—1993) — журналист, сенатор, депутат, один из создателей и руководителей консервативно-монархической Итальянской демократической партии, после её роспуска генсек Либеральной партии (1947—1948), затем лидер парламентской фракции Национальной монархической партии.
  • Джованни Франческо Малагоди (1904—1991) — банкир, представитель Италии в Организации европейского экономического сотрудничества, депутат, сенатор (Председатель Сената в 1987), министр, генеральный секретарь (1954—1972), президент партии (1972—1977) и почётный председатель.
  • Марио Паннунцио (1910—1968) — журналист, киносценарист и художник, основал ряд журналов, закрытых фашистским режимом по политическим причинам, антифашист, участвовал в восстановлении Либеральной партии, редактор газеты «Либеральное возрождение», официального органа партии, выйдя из рядов либералов основал и редактировал еженедельник Il Mondo, один из создателей Радикальной партии.
  • Джованни Кассандро (1913—1989) — юрист, участник антифашистского движения Сопротивления, один из инициаторов воссоздания Либеральной партии, был генеральным секретарем партии на освобождённых территориях (1944), затем генсек (1946—1947), профессором истории права университетов Бари и Ла Сапиенца, судья Конституционного Суда (1955—1967).
  • Эдгардо Соньё (1915—2000) — граф, писатель, офицер-кавалерист, воевал в Испании на стороне Франко, дипломат, герой антифашистского Сопротивления (был награждён Золотой медалью за воинскую доблесть, высшей в Италии наградой за доблесть для младших офицеров и солдат), убеждённый либерал, монархист и антикоммунист, депутат, основатель итальянского филиала французского антикоммунистического движения «Мир и свобода» и одноимённой газеты, в 1974 году вместе с бывшим республиканцем Рандольфо Паччарди был обвинён в заговоре с целью изменить конституцию Италии и ввести президентскую республику, в 1996 году пытался баллотироваться в парламент от Национального альянса, но проиграл.
  • Аугустино Биньярди (1921—1983) — депутат, генеральный секретарь (1972—1976), президент Союза провинциальных фермеров.
  • Антонио Базлини (1926—1995) — химик, бизнесмен и журналист, депутат, автор ряда важных законов, в том числе так называемого «Закона Базлини—Фортуна», разрешившего в Италии разводы, много лет руководил газетой La Tribuna, а позже журналом Alleanza, почётный президент Федерации либералов.
  • Альфредо Бионди (род. в 1928) — адвокат, депутат и сенатор (1968—1972, а затем непрерывно с 1979 до 2008), неоднократно министр, вице-президент Палаты депутатов, генеральный секретарь (1985—1986), президент партии (1986—1994), после роспуска Либеральной партии стал одним из основателей правоцентристского Союза центра, затем входил в партии Сильвио Берлускони «Вперёд, Италия!» и «Народ свободы», с 2011 года президент ассоциации Союз либералов и центра (итал. Unione liberale di centro).
  • Валерио Дзаноне (род. в 1936) — депутат и министр, мэр Турина, генсек (1976—1985), президент партии (1985—1986), после роспуска Либеральной партии основал Либерально-демократический союз, затем председатель Федерации либералов, создатель Ассоциации либеральной демократии.
  • Раффаэле Коста (род. в 1936) — юрист и политолог, с 1971 года издаёт и редактирует политический журнал Il Duemila, депутат (1976—2001) и министр, депутат Европарламента (1999), генеральный секретарь (1993—1994), после роспуска Либеральной партии стал одним из основателей правоцентристского Союза центра, затем входил в партии Сильвио Берлускони «Вперёд, Италия!» и «Народ свободы», президент провинции Кунео (2004—2009).
  • Ренато Альтиссимо (род. в 1940) — вице-президент Конфиндустрии, министр и депутат, генеральный секретарь (1986—1993), в 1993 году признался в незаконном получении денег на политическую деятельность, в 1998 году был приговорён к восьми месяцам тюрьмы, с 2004 года член новой Итальянской либеральной партии.

Напишите отзыв о статье "Итальянская либеральная партия"

Примечания

  1. 1 2 3 Manifesto liberali di Oxford 1997. Agenda liberali per il 21° secolo (итал.)
  2. Isabella Valentini. Partitocrazia e compromesso storico, pag. 70 (итал.)
  3. Repubblica: [ricerca.repubblica.it/repubblica/archivio/repubblica/1988/12/20/il-pli-riparte-dal-polo-laico.html Il PLI riparte dal polo laico]. 20.12.1988 (итал.)
  4. Repubblica: [ricerca.repubblica.it/repubblica/archivio/repubblica/1992/01/22/zanone-non-piace-il-piccone.html A Zanone non piace il piccone]. 22.01.1992 (итал.)
  5. Treccani on-line: [www.treccani.it/enciclopedia/partito-liberale-italiano/ Partito Liberale Italiano] (итал.)
  6. [www.cattaneo.org/archivi/adele/iscritti.xls Gli iscritti ai principali partiti politici italiani della Prima Repubblica dal 1945 al 1991] (xls) (итал.)
  7. James L. Newell; James Newell. [books.google.com/books?id=gJQP0WUt5Z0C&pg=PA27 The Politics of Italy: Governance in a Normal Country]. Cambridge University Press. 28.01.2010. pp. 27-. ISBN 978-0-521-84070-5
  8. Maurizio Cotta; Luca Verzichelli. [books.google.com/books?id=G-FAZHBDqggC&pg=PA38 Political Institutions in Italy]. Oxford University Press. 2007. pp. 38-. ISBN 978-0-19-928470-2
  9. Merriam-Webster’s Collegiate Encyclopedia. [books.google.com/books?id=V2d12iZkgOwC&pg=PA827 Italian Liberal Party (PLI)] Merriam-Webster. 01.10.2000 pp. 827-. ISBN 978-0-87779-017-4
  10. Cinzia Padovani; Giuseppe Richeri. [books.google.com/books?id=aMsiP1HibrkC&pg=PA258 A Fatal Attraction: Public Television and Politics in Italy]. Rowman & Littlefield. pp. 258—. 30.01.2007 ISBN 978-0-7425-1950-3 (англ.)
  11. [books.google.com/books?id=DIkWJ3psB2gC&pg=PA117 Political Systems Of The World]. Allied Publishers. pp. 117—. ISBN 978-81-7023-307-7 (англ.)
  12. Britannica Concise: [concise.britannica.com/ebc/article-9368300/Italian-Liberal-Party Italian Liberal Party]
  13. Milano today: [www.milanotoday.it/politica/turci-pagliuzzi-liberali-pdl.html Pagliuzzi (ex deputato di An) si riavvicina al Pdl]. 25.10.2011 (итал.)
  14. Piergiorgio Corbetta; Maria Serena Piretti. Atlante storico-elettorale d’Italia. Zanichelli, Болонья, 2009

Ссылки

  • [www.erasmo.it/liberale/testi/1466.htm Статья о истории Итальянской либеральной партии] (итал.)
  • [www.fondeinaudiroma.it/ Сайт Фонда Эйнауди, на котором выложена часть исторического архива секретарей Итальянской либеральной партии] (итал.)
  • [www.alleanzacattolica.org/idis_dpf/voci/l_liberalismo.htm Либерализм и Итальянская либеральная партия] (итал.)

Отрывок, характеризующий Итальянская либеральная партия

В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Казаки, пешие, конные солдаты, фуры, ящики, пушки виднелись со всех сторон. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и не испытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство, подобное тому, которое он испытывал и в Слободском дворце во время приезда государя, – чувство необходимости предпринять что то и пожертвовать чем то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем то… С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и ее старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство.


24 го было сражение при Шевардинском редуте, 25 го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26 го произошло Бородинское сражение.
Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть – для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершении очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение.
Ежели бы полководцы руководились разумными причинами, казалось, как ясно должно было быть для Наполеона, что, зайдя за две тысячи верст и принимая сражение с вероятной случайностью потери четверти армии, он шел на верную погибель; и столь же ясно бы должно было казаться Кутузову, что, принимая сражение и тоже рискуя потерять четверть армии, он наверное теряет Москву. Для Кутузова это было математически ясно, как ясно то, что ежели в шашках у меня меньше одной шашкой и я буду меняться, я наверное проиграю и потому не должен меняться.
Когда у противника шестнадцать шашек, а у меня четырнадцать, то я только на одну восьмую слабее его; а когда я поменяюсь тринадцатью шашками, то он будет втрое сильнее меня.
До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения сто тысяч; ста двадцати, а после сражения пятьдесят к ста. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию. Ежели скажут, что, заняв Москву, он думал, как занятием Вены, кончить кампанию, то против этого есть много доказательств. Сами историки Наполеона рассказывают, что еще от Смоленска он хотел остановиться, знал опасность своего растянутого положения знал, что занятие Москвы не будет концом кампании, потому что от Смоленска он видел, в каком положении оставлялись ему русские города, и не получал ни одного ответа на свои неоднократные заявления о желании вести переговоры.
Давая и принимая Бородинское сражение, Кутузов и Наполеон поступили непроизвольно и бессмысленно. А историки под совершившиеся факты уже потом подвели хитросплетенные доказательства предвидения и гениальности полководцев, которые из всех непроизвольных орудий мировых событий были самыми рабскими и непроизвольными деятелями.
Древние оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы все еще не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла.
На другой вопрос: как даны были Бородинское и предшествующее ему Шевардинское сражения – существует точно так же весьма определенное и всем известное, совершенно ложное представление. Все историки описывают дело следующим образом:
Русская армия будто бы в отступлении своем от Смоленска отыскивала себе наилучшую позицию для генерального сражения, и таковая позиция была найдена будто бы у Бородина.
Русские будто бы укрепили вперед эту позицию, влево от дороги (из Москвы в Смоленск), под прямым почти углом к ней, от Бородина к Утице, на том самом месте, где произошло сражение.
Впереди этой позиции будто бы был выставлен для наблюдения за неприятелем укрепленный передовой пост на Шевардинском кургане. 24 го будто бы Наполеон атаковал передовой пост и взял его; 26 го же атаковал всю русскую армию, стоявшую на позиции на Бородинском поле.
Так говорится в историях, и все это совершенно несправедливо, в чем легко убедится всякий, кто захочет вникнуть в сущность дела.
Русские не отыскивали лучшей позиции; а, напротив, в отступлении своем прошли много позиций, которые были лучше Бородинской. Они не остановились ни на одной из этих позиций: и потому, что Кутузов не хотел принять позицию, избранную не им, и потому, что требованье народного сражения еще недостаточно сильно высказалось, и потому, что не подошел еще Милорадович с ополчением, и еще по другим причинам, которые неисчислимы. Факт тот – что прежние позиции были сильнее и что Бородинская позиция (та, на которой дано сражение) не только не сильна, но вовсе не есть почему нибудь позиция более, чем всякое другое место в Российской империи, на которое, гадая, указать бы булавкой на карте.
Русские не только не укрепляли позицию Бородинского поля влево под прямым углом от дороги (то есть места, на котором произошло сражение), но и никогда до 25 го августа 1812 года не думали о том, чтобы сражение могло произойти на этом месте. Этому служит доказательством, во первых, то, что не только 25 го не было на этом месте укреплений, но что, начатые 25 го числа, они не были кончены и 26 го; во вторых, доказательством служит положение Шевардинского редута: Шевардинский редут, впереди той позиции, на которой принято сражение, не имеет никакого смысла. Для чего был сильнее всех других пунктов укреплен этот редут? И для чего, защищая его 24 го числа до поздней ночи, были истощены все усилия и потеряно шесть тысяч человек? Для наблюдения за неприятелем достаточно было казачьего разъезда. В третьих, доказательством того, что позиция, на которой произошло сражение, не была предвидена и что Шевардинский редут не был передовым пунктом этой позиции, служит то, что Барклай де Толли и Багратион до 25 го числа находились в убеждении, что Шевардинский редут есть левый фланг позиции и что сам Кутузов в донесении своем, писанном сгоряча после сражения, называет Шевардинский редут левым флангом позиции. Уже гораздо после, когда писались на просторе донесения о Бородинском сражении, было (вероятно, для оправдания ошибок главнокомандующего, имеющего быть непогрешимым) выдумано то несправедливое и странное показание, будто Шевардинский редут служил передовым постом (тогда как это был только укрепленный пункт левого фланга) и будто Бородинское сражение было принято нами на укрепленной и наперед избранной позиции, тогда как оно произошло на совершенно неожиданном и почти не укрепленном месте.
Дело же, очевидно, было так: позиция была избрана по реке Колоче, пересекающей большую дорогу не под прямым, а под острым углом, так что левый фланг был в Шевардине, правый около селения Нового и центр в Бородине, при слиянии рек Колочи и Во йны. Позиция эта, под прикрытием реки Колочи, для армии, имеющей целью остановить неприятеля, движущегося по Смоленской дороге к Москве, очевидна для всякого, кто посмотрит на Бородинское поле, забыв о том, как произошло сражение.
Наполеон, выехав 24 го к Валуеву, не увидал (как говорится в историях) позицию русских от Утицы к Бородину (он не мог увидать эту позицию, потому что ее не было) и не увидал передового поста русской армии, а наткнулся в преследовании русского арьергарда на левый фланг позиции русских, на Шевардинский редут, и неожиданно для русских перевел войска через Колочу. И русские, не успев вступить в генеральное сражение, отступили своим левым крылом из позиции, которую они намеревались занять, и заняли новую позицию, которая была не предвидена и не укреплена. Перейдя на левую сторону Колочи, влево от дороги, Наполеон передвинул все будущее сражение справа налево (со стороны русских) и перенес его в поле между Утицей, Семеновским и Бородиным (в это поле, не имеющее в себе ничего более выгодного для позиции, чем всякое другое поле в России), и на этом поле произошло все сражение 26 го числа. В грубой форме план предполагаемого сражения и происшедшего сражения будет следующий:

Ежели бы Наполеон не выехал вечером 24 го числа на Колочу и не велел бы тотчас же вечером атаковать редут, а начал бы атаку на другой день утром, то никто бы не усомнился в том, что Шевардинский редут был левый фланг нашей позиции; и сражение произошло бы так, как мы его ожидали. В таком случае мы, вероятно, еще упорнее бы защищали Шевардинский редут, наш левый фланг; атаковали бы Наполеона в центре или справа, и 24 го произошло бы генеральное сражение на той позиции, которая была укреплена и предвидена. Но так как атака на наш левый фланг произошла вечером, вслед за отступлением нашего арьергарда, то есть непосредственно после сражения при Гридневой, и так как русские военачальники не хотели или не успели начать тогда же 24 го вечером генерального сражения, то первое и главное действие Бородинского сражения было проиграно еще 24 го числа и, очевидно, вело к проигрышу и того, которое было дано 26 го числа.
После потери Шевардинского редута к утру 25 го числа мы оказались без позиции на левом фланге и были поставлены в необходимость отогнуть наше левое крыло и поспешно укреплять его где ни попало.
Но мало того, что 26 го августа русские войска стояли только под защитой слабых, неконченных укреплений, – невыгода этого положения увеличилась еще тем, что русские военачальники, не признав вполне совершившегося факта (потери позиции на левом фланге и перенесения всего будущего поля сражения справа налево), оставались в своей растянутой позиции от села Нового до Утицы и вследствие того должны были передвигать свои войска во время сражения справа налево. Таким образом, во все время сражения русские имели против всей французской армии, направленной на наше левое крыло, вдвое слабейшие силы. (Действия Понятовского против Утицы и Уварова на правом фланге французов составляли отдельные от хода сражения действия.)
Итак, Бородинское сражение произошло совсем не так, как (стараясь скрыть ошибки наших военачальников и вследствие того умаляя славу русского войска и народа) описывают его. Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой, почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, то есть в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства.


25 го утром Пьер выезжал из Можайска. На спуске с огромной крутой и кривой горы, ведущей из города, мимо стоящего на горе направо собора, в котором шла служба и благовестили, Пьер вылез из экипажа и пошел пешком. За ним спускался на горе какой то конный полк с песельниками впереди. Навстречу ему поднимался поезд телег с раненными во вчерашнем деле. Возчики мужики, крича на лошадей и хлеща их кнутами, перебегали с одной стороны на другую. Телеги, на которых лежали и сидели по три и по четыре солдата раненых, прыгали по набросанным в виде мостовой камням на крутом подъеме. Раненые, обвязанные тряпками, бледные, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, держась за грядки, прыгали и толкались в телегах. Все почти с наивным детским любопытством смотрели на белую шляпу и зеленый фрак Пьера.
Кучер Пьера сердито кричал на обоз раненых, чтобы они держали к одной. Кавалерийский полк с песнями, спускаясь с горы, надвинулся на дрожки Пьера и стеснил дорогу. Пьер остановился, прижавшись к краю скопанной в горе дороги. Из за откоса горы солнце не доставало в углубление дороги, тут было холодно, сыро; над головой Пьера было яркое августовское утро, и весело разносился трезвон. Одна подвода с ранеными остановилась у края дороги подле самого Пьера. Возчик в лаптях, запыхавшись, подбежал к своей телеге, подсунул камень под задние нешиненые колеса и стал оправлять шлею на своей ставшей лошаденке.
Один раненый старый солдат с подвязанной рукой, шедший за телегой, взялся за нее здоровой рукой и оглянулся на Пьера.
– Что ж, землячок, тут положат нас, что ль? Али до Москвы? – сказал он.
Пьер так задумался, что не расслышал вопроса. Он смотрел то на кавалерийский, повстречавшийся теперь с поездом раненых полк, то на ту телегу, у которой он стоял и на которой сидели двое раненых и лежал один, и ему казалось, что тут, в них, заключается разрешение занимавшего его вопроса. Один из сидевших на телеге солдат был, вероятно, ранен в щеку. Вся голова его была обвязана тряпками, и одна щека раздулась с детскую голову. Рот и нос у него были на сторону. Этот солдат глядел на собор и крестился. Другой, молодой мальчик, рекрут, белокурый и белый, как бы совершенно без крови в тонком лице, с остановившейся доброй улыбкой смотрел на Пьера; третий лежал ничком, и лица его не было видно. Кавалеристы песельники проходили над самой телегой.
– Ах запропала… да ежова голова…
– Да на чужой стороне живучи… – выделывали они плясовую солдатскую песню. Как бы вторя им, но в другом роде веселья, перебивались в вышине металлические звуки трезвона. И, еще в другом роде веселья, обливали вершину противоположного откоса жаркие лучи солнца. Но под откосом, у телеги с ранеными, подле запыхавшейся лошаденки, у которой стоял Пьер, было сыро, пасмурно и грустно.
Солдат с распухшей щекой сердито глядел на песельников кавалеристов.
– Ох, щегольки! – проговорил он укоризненно.
– Нынче не то что солдат, а и мужичков видал! Мужичков и тех гонят, – сказал с грустной улыбкой солдат, стоявший за телегой и обращаясь к Пьеру. – Нынче не разбирают… Всем народом навалиться хотят, одью слово – Москва. Один конец сделать хотят. – Несмотря на неясность слов солдата, Пьер понял все то, что он хотел сказать, и одобрительно кивнул головой.
Дорога расчистилась, и Пьер сошел под гору и поехал дальше.
Пьер ехал, оглядываясь по обе стороны дороги, отыскивая знакомые лица и везде встречая только незнакомые военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак.
Проехав версты четыре, он встретил первого знакомого и радостно обратился к нему. Знакомый этот был один из начальствующих докторов в армии. Он в бричке ехал навстречу Пьеру, сидя рядом с молодым доктором, и, узнав Пьера, остановил своего казака, сидевшего на козлах вместо кучера.
– Граф! Ваше сиятельство, вы как тут? – спросил доктор.
– Да вот хотелось посмотреть…
– Да, да, будет что посмотреть…
Пьер слез и, остановившись, разговорился с доктором, объясняя ему свое намерение участвовать в сражении.
Доктор посоветовал Безухову прямо обратиться к светлейшему.
– Что же вам бог знает где находиться во время сражения, в безызвестности, – сказал он, переглянувшись с своим молодым товарищем, – а светлейший все таки знает вас и примет милостиво. Так, батюшка, и сделайте, – сказал доктор.
Доктор казался усталым и спешащим.
– Так вы думаете… А я еще хотел спросить вас, где же самая позиция? – сказал Пьер.
– Позиция? – сказал доктор. – Уж это не по моей части. Проедете Татаринову, там что то много копают. Там на курган войдете: оттуда видно, – сказал доктор.
– И видно оттуда?.. Ежели бы вы…
Но доктор перебил его и подвинулся к бричке.
– Я бы вас проводил, да, ей богу, – вот (доктор показал на горло) скачу к корпусному командиру. Ведь у нас как?.. Вы знаете, граф, завтра сражение: на сто тысяч войска малым числом двадцать тысяч раненых считать надо; а у нас ни носилок, ни коек, ни фельдшеров, ни лекарей на шесть тысяч нет. Десять тысяч телег есть, да ведь нужно и другое; как хочешь, так и делай.
Та странная мысль, что из числа тех тысяч людей живых, здоровых, молодых и старых, которые с веселым удивлением смотрели на его шляпу, было, наверное, двадцать тысяч обреченных на раны и смерть (может быть, те самые, которых он видел), – поразила Пьера.
Они, может быть, умрут завтра, зачем они думают о чем нибудь другом, кроме смерти? И ему вдруг по какой то тайной связи мыслей живо представился спуск с Можайской горы, телеги с ранеными, трезвон, косые лучи солнца и песня кавалеристов.
«Кавалеристы идут на сраженье, и встречают раненых, и ни на минуту не задумываются над тем, что их ждет, а идут мимо и подмигивают раненым. А из этих всех двадцать тысяч обречены на смерть, а они удивляются на мою шляпу! Странно!» – думал Пьер, направляясь дальше к Татариновой.
У помещичьего дома, на левой стороне дороги, стояли экипажи, фургоны, толпы денщиков и часовые. Тут стоял светлейший. Но в то время, как приехал Пьер, его не было, и почти никого не было из штабных. Все были на молебствии. Пьер поехал вперед к Горкам.
Въехав на гору и выехав в небольшую улицу деревни, Пьер увидал в первый раз мужиков ополченцев с крестами на шапках и в белых рубашках, которые с громким говором и хохотом, оживленные и потные, что то работали направо от дороги, на огромном кургане, обросшем травою.
Одни из них копали лопатами гору, другие возили по доскам землю в тачках, третьи стояли, ничего не делая.
Два офицера стояли на кургане, распоряжаясь ими. Увидав этих мужиков, очевидно, забавляющихся еще своим новым, военным положением, Пьер опять вспомнил раненых солдат в Можайске, и ему понятно стало то, что хотел выразить солдат, говоривший о том, что всем народом навалиться хотят. Вид этих работающих на поле сражения бородатых мужиков с их странными неуклюжими сапогами, с их потными шеями и кое у кого расстегнутыми косыми воротами рубах, из под которых виднелись загорелые кости ключиц, подействовал на Пьера сильнее всего того, что он видел и слышал до сих пор о торжественности и значительности настоящей минуты.


Пьер вышел из экипажа и мимо работающих ополченцев взошел на тот курган, с которого, как сказал ему доктор, было видно поле сражения.
Было часов одиннадцать утра. Солнце стояло несколько влево и сзади Пьера и ярко освещало сквозь чистый, редкий воздух огромную, амфитеатром по поднимающейся местности открывшуюся перед ним панораму.
Вверх и влево по этому амфитеатру, разрезывая его, вилась большая Смоленская дорога, шедшая через село с белой церковью, лежавшее в пятистах шагах впереди кургана и ниже его (это было Бородино). Дорога переходила под деревней через мост и через спуски и подъемы вилась все выше и выше к видневшемуся верст за шесть селению Валуеву (в нем стоял теперь Наполеон). За Валуевым дорога скрывалась в желтевшем лесу на горизонте. В лесу этом, березовом и еловом, вправо от направления дороги, блестел на солнце дальний крест и колокольня Колоцкого монастыря. По всей этой синей дали, вправо и влево от леса и дороги, в разных местах виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск наших и неприятельских. Направо, по течению рек Колочи и Москвы, местность была ущелиста и гориста. Между ущельями их вдали виднелись деревни Беззубово, Захарьино. Налево местность была ровнее, были поля с хлебом, и виднелась одна дымящаяся, сожженная деревня – Семеновская.
Все, что видел Пьер направо и налево, было так неопределенно, что ни левая, ни правая сторона поля не удовлетворяла вполне его представлению. Везде было не доле сражения, которое он ожидал видеть, а поля, поляны, войска, леса, дымы костров, деревни, курганы, ручьи; и сколько ни разбирал Пьер, он в этой живой местности не мог найти позиции и не мог даже отличить ваших войск от неприятельских.
«Надо спросить у знающего», – подумал он и обратился к офицеру, с любопытством смотревшему на его невоенную огромную фигуру.
– Позвольте спросить, – обратился Пьер к офицеру, – это какая деревня впереди?
– Бурдино или как? – сказал офицер, с вопросом обращаясь к своему товарищу.
– Бородино, – поправляя, отвечал другой.
Офицер, видимо, довольный случаем поговорить, подвинулся к Пьеру.
– Там наши? – спросил Пьер.
– Да, а вон подальше и французы, – сказал офицер. – Вон они, вон видны.
– Где? где? – спросил Пьер.
– Простым глазом видно. Да вот, вот! – Офицер показал рукой на дымы, видневшиеся влево за рекой, и на лице его показалось то строгое и серьезное выражение, которое Пьер видел на многих лицах, встречавшихся ему.
– Ах, это французы! А там?.. – Пьер показал влево на курган, около которого виднелись войска.
– Это наши.
– Ах, наши! А там?.. – Пьер показал на другой далекий курган с большим деревом, подле деревни, видневшейся в ущелье, у которой тоже дымились костры и чернелось что то.
– Это опять он, – сказал офицер. (Это был Шевардинский редут.) – Вчера было наше, а теперь его.
– Так как же наша позиция?
– Позиция? – сказал офицер с улыбкой удовольствия. – Я это могу рассказать вам ясно, потому что я почти все укрепления наши строил. Вот, видите ли, центр наш в Бородине, вот тут. – Он указал на деревню с белой церковью, бывшей впереди. – Тут переправа через Колочу. Вот тут, видите, где еще в низочке ряды скошенного сена лежат, вот тут и мост. Это наш центр. Правый фланг наш вот где (он указал круто направо, далеко в ущелье), там Москва река, и там мы три редута построили очень сильные. Левый фланг… – и тут офицер остановился. – Видите ли, это трудно вам объяснить… Вчера левый фланг наш был вот там, в Шевардине, вон, видите, где дуб; а теперь мы отнесли назад левое крыло, теперь вон, вон – видите деревню и дым? – это Семеновское, да вот здесь, – он указал на курган Раевского. – Только вряд ли будет тут сраженье. Что он перевел сюда войска, это обман; он, верно, обойдет справа от Москвы. Ну, да где бы ни было, многих завтра не досчитаемся! – сказал офицер.
Старый унтер офицер, подошедший к офицеру во время его рассказа, молча ожидал конца речи своего начальника; но в этом месте он, очевидно, недовольный словами офицера, перебил его.
– За турами ехать надо, – сказал он строго.
Офицер как будто смутился, как будто он понял, что можно думать о том, сколь многих не досчитаются завтра, но не следует говорить об этом.
– Ну да, посылай третью роту опять, – поспешно сказал офицер.
– А вы кто же, не из докторов?
– Нет, я так, – отвечал Пьер. И Пьер пошел под гору опять мимо ополченцев.
– Ах, проклятые! – проговорил следовавший за ним офицер, зажимая нос и пробегая мимо работающих.
– Вон они!.. Несут, идут… Вон они… сейчас войдут… – послышались вдруг голоса, и офицеры, солдаты и ополченцы побежали вперед по дороге.
Из под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.
Обгоняя Пьера, без шапок бежали навстречу идущим солдаты и ополченцы.
– Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!..
– Смоленскую матушку, – поправил другой.
Ополченцы – и те, которые были в деревне, и те, которые работали на батарее, – побросав лопаты, побежали навстречу церковному шествию. За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчпми. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой, кругом ее, впереди ее, со всех сторон шли, бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных.
Взойдя на гору, икона остановилась; державшие на полотенцах икону люди переменились, дьячки зажгли вновь кадила, и начался молебен. Жаркие лучи солнца били отвесно сверху; слабый, свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение негромко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа с открытыми головами офицеров, солдат, ополченцев окружала икону. Позади священника и дьячка, на очищенном месте, стояли чиновные люди. Один плешивый генерал с Георгием на шее стоял прямо за спиной священника и, не крестясь (очевидно, пемец), терпеливо дожидался конца молебна, который он считал нужным выслушать, вероятно, для возбуждения патриотизма русского народа. Другой генерал стоял в воинственной позе и потряхивал рукой перед грудью, оглядываясь вокруг себя. Между этим чиновным кружком Пьер, стоявший в толпе мужиков, узнал некоторых знакомых; но он не смотрел на них: все внимание его было поглощено серьезным выражением лиц в этой толпе солдат и оиолченцев, однообразно жадно смотревших на икону. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «Спаси от бед рабы твоя, богородице», и священник и дьякон подхватывали: «Яко вси по бозе к тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству», – на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой в Можайске и урывками на многих и многих лицах, встреченных им в это утро; и чаще опускались головы, встряхивались волоса и слышались вздохи и удары крестов по грудям.
Толпа, окружавшая икону, вдруг раскрылась и надавила Пьера. Кто то, вероятно, очень важное лицо, судя по поспешности, с которой перед ним сторонились, подходил к иконе.
Это был Кутузов, объезжавший позицию. Он, возвращаясь к Татариновой, подошел к молебну. Пьер тотчас же узнал Кутузова по его особенной, отличавшейся от всех фигуре.
В длинном сюртуке на огромном толщиной теле, с сутуловатой спиной, с открытой белой головой и с вытекшим, белым глазом на оплывшем лице, Кутузов вошел своей ныряющей, раскачивающейся походкой в круг и остановился позади священника. Он перекрестился привычным жестом, достал рукой до земли и, тяжело вздохнув, опустил свою седую голову. За Кутузовым был Бенигсен и свита. Несмотря на присутствие главнокомандующего, обратившего на себя внимание всех высших чинов, ополченцы и солдаты, не глядя на него, продолжали молиться.
Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру; потом офицеры, и за ними, давя друг друга, топчась, пыхтя и толкаясь, с взволнованными лицами, полезли солдаты и ополченцы.


Покачиваясь от давки, охватившей его, Пьер оглядывался вокруг себя.
– Граф, Петр Кирилыч! Вы как здесь? – сказал чей то голос. Пьер оглянулся.
Борис Друбецкой, обчищая рукой коленки, которые он запачкал (вероятно, тоже прикладываясь к иконе), улыбаясь подходил к Пьеру. Борис был одет элегантно, с оттенком походной воинственности. На нем был длинный сюртук и плеть через плечо, так же, как у Кутузова.
Кутузов между тем подошел к деревне и сел в тени ближайшего дома на лавку, которую бегом принес один казак, а другой поспешно покрыл ковриком. Огромная блестящая свита окружила главнокомандующего.
Икона тронулась дальше, сопутствуемая толпой. Пьер шагах в тридцати от Кутузова остановился, разговаривая с Борисом.
Пьер объяснил свое намерение участвовать в сражении и осмотреть позицию.
– Вот как сделайте, – сказал Борис. – Je vous ferai les honneurs du camp. [Я вас буду угощать лагерем.] Лучше всего вы увидите все оттуда, где будет граф Бенигсен. Я ведь при нем состою. Я ему доложу. А если хотите объехать позицию, то поедемте с нами: мы сейчас едем на левый фланг. А потом вернемся, и милости прошу у меня ночевать, и партию составим. Вы ведь знакомы с Дмитрием Сергеичем? Он вот тут стоит, – он указал третий дом в Горках.
– Но мне бы хотелось видеть правый фланг; говорят, он очень силен, – сказал Пьер. – Я бы хотел проехать от Москвы реки и всю позицию.
– Ну, это после можете, а главный – левый фланг…
– Да, да. А где полк князя Болконского, не можете вы указать мне? – спросил Пьер.
– Андрея Николаевича? мы мимо проедем, я вас проведу к нему.
– Что ж левый фланг? – спросил Пьер.
– По правде вам сказать, entre nous, [между нами,] левый фланг наш бог знает в каком положении, – сказал Борис, доверчиво понижая голос, – граф Бенигсен совсем не то предполагал. Он предполагал укрепить вон тот курган, совсем не так… но, – Борис пожал плечами. – Светлейший не захотел, или ему наговорили. Ведь… – И Борис не договорил, потому что в это время к Пьеру подошел Кайсаров, адъютант Кутузова. – А! Паисий Сергеич, – сказал Борис, с свободной улыбкой обращаясь к Кайсарову, – А я вот стараюсь объяснить графу позицию. Удивительно, как мог светлейший так верно угадать замыслы французов!
– Вы про левый фланг? – сказал Кайсаров.
– Да, да, именно. Левый фланг наш теперь очень, очень силен.
Несмотря на то, что Кутузов выгонял всех лишних из штаба, Борис после перемен, произведенных Кутузовым, сумел удержаться при главной квартире. Борис пристроился к графу Бенигсену. Граф Бенигсен, как и все люди, при которых находился Борис, считал молодого князя Друбецкого неоцененным человеком.
В начальствовании армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепное уважение Кутузову, давать чувствовать, что старик плох и что все дело ведется Бенигсеном. Теперь наступила решительная минута сражения, которая должна была или уничтожить Кутузова и передать власть Бенигсену, или, ежели бы даже Кутузов выиграл сражение, дать почувствовать, что все сделано Бенигсеном. Во всяком случае, за завтрашний день должны были быть розданы большие награды и выдвинуты вперед новые люди. И вследствие этого Борис находился в раздраженном оживлении весь этот день.
За Кайсаровым к Пьеру еще подошли другие из его знакомых, и он не успевал отвечать на расспросы о Москве, которыми они засыпали его, и не успевал выслушивать рассказов, которые ему делали. На всех лицах выражались оживление и тревога. Но Пьеру казалось, что причина возбуждения, выражавшегося на некоторых из этих лиц, лежала больше в вопросах личного успеха, и у него не выходило из головы то другое выражение возбуждения, которое он видел на других лицах и которое говорило о вопросах не личных, а общих, вопросах жизни и смерти. Кутузов заметил фигуру Пьера и группу, собравшуюся около него.
– Позовите его ко мне, – сказал Кутузов. Адъютант передал желание светлейшего, и Пьер направился к скамейке. Но еще прежде него к Кутузову подошел рядовой ополченец. Это был Долохов.
– Этот как тут? – спросил Пьер.
– Это такая бестия, везде пролезет! – отвечали Пьеру. – Ведь он разжалован. Теперь ему выскочить надо. Какие то проекты подавал и в цепь неприятельскую ночью лазил… но молодец!..
Пьер, сняв шляпу, почтительно наклонился перед Кутузовым.
– Я решил, что, ежели я доложу вашей светлости, вы можете прогнать меня или сказать, что вам известно то, что я докладываю, и тогда меня не убудет… – говорил Долохов.
– Так, так.
– А ежели я прав, то я принесу пользу отечеству, для которого я готов умереть.
– Так… так…
– И ежели вашей светлости понадобится человек, который бы не жалел своей шкуры, то извольте вспомнить обо мне… Может быть, я пригожусь вашей светлости.
– Так… так… – повторил Кутузов, смеющимся, суживающимся глазом глядя на Пьера.
В это время Борис, с своей придворной ловкостью, выдвинулся рядом с Пьером в близость начальства и с самым естественным видом и не громко, как бы продолжая начатый разговор, сказал Пьеру:
– Ополченцы – те прямо надели чистые, белые рубахи, чтобы приготовиться к смерти. Какое геройство, граф!
Борис сказал это Пьеру, очевидно, для того, чтобы быть услышанным светлейшим. Он знал, что Кутузов обратит внимание на эти слова, и действительно светлейший обратился к нему:
– Ты что говоришь про ополченье? – сказал он Борису.
– Они, ваша светлость, готовясь к завтрашнему дню, к смерти, надели белые рубахи.
– А!.. Чудесный, бесподобный народ! – сказал Кутузов и, закрыв глаза, покачал головой. – Бесподобный народ! – повторил он со вздохом.
– Хотите пороху понюхать? – сказал он Пьеру. – Да, приятный запах. Имею честь быть обожателем супруги вашей, здорова она? Мой привал к вашим услугам. – И, как это часто бывает с старыми людьми, Кутузов стал рассеянно оглядываться, как будто забыв все, что ему нужно было сказать или сделать.
Очевидно, вспомнив то, что он искал, он подманил к себе Андрея Сергеича Кайсарова, брата своего адъютанта.
– Как, как, как стихи то Марина, как стихи, как? Что на Геракова написал: «Будешь в корпусе учитель… Скажи, скажи, – заговорил Кутузов, очевидно, собираясь посмеяться. Кайсаров прочел… Кутузов, улыбаясь, кивал головой в такт стихов.
Когда Пьер отошел от Кутузова, Долохов, подвинувшись к нему, взял его за руку.
– Очень рад встретить вас здесь, граф, – сказал он ему громко и не стесняясь присутствием посторонних, с особенной решительностью и торжественностью. – Накануне дня, в который бог знает кому из нас суждено остаться в живых, я рад случаю сказать вам, что я жалею о тех недоразумениях, которые были между нами, и желал бы, чтобы вы не имели против меня ничего. Прошу вас простить меня.
Пьер, улыбаясь, глядел на Долохова, не зная, что сказать ему. Долохов со слезами, выступившими ему на глаза, обнял и поцеловал Пьера.
Борис что то сказал своему генералу, и граф Бенигсен обратился к Пьеру и предложил ехать с собою вместе по линии.
– Вам это будет интересно, – сказал он.
– Да, очень интересно, – сказал Пьер.
Через полчаса Кутузов уехал в Татаринову, и Бенигсен со свитой, в числе которой был и Пьер, поехал по линии.


Бенигсен от Горок спустился по большой дороге к мосту, на который Пьеру указывал офицер с кургана как на центр позиции и у которого на берегу лежали ряды скошенной, пахнувшей сеном травы. Через мост они проехали в село Бородино, оттуда повернули влево и мимо огромного количества войск и пушек выехали к высокому кургану, на котором копали землю ополченцы. Это был редут, еще не имевший названия, потом получивший название редута Раевского, или курганной батареи.
Пьер не обратил особенного внимания на этот редут. Он не знал, что это место будет для него памятнее всех мест Бородинского поля. Потом они поехали через овраг к Семеновскому, в котором солдаты растаскивали последние бревна изб и овинов. Потом под гору и на гору они проехали вперед через поломанную, выбитую, как градом, рожь, по вновь проложенной артиллерией по колчам пашни дороге на флеши [род укрепления. (Примеч. Л.Н. Толстого.) ], тоже тогда еще копаемые.
Бенигсен остановился на флешах и стал смотреть вперед на (бывший еще вчера нашим) Шевардинский редут, на котором виднелось несколько всадников. Офицеры говорили, что там был Наполеон или Мюрат. И все жадно смотрели на эту кучку всадников. Пьер тоже смотрел туда, стараясь угадать, который из этих чуть видневшихся людей был Наполеон. Наконец всадники съехали с кургана и скрылись.
Бенигсен обратился к подошедшему к нему генералу и стал пояснять все положение наших войск. Пьер слушал слова Бенигсена, напрягая все свои умственные силы к тому, чтоб понять сущность предстоящего сражения, но с огорчением чувствовал, что умственные способности его для этого были недостаточны. Он ничего не понимал. Бенигсен перестал говорить, и заметив фигуру прислушивавшегося Пьера, сказал вдруг, обращаясь к нему:
– Вам, я думаю, неинтересно?
– Ах, напротив, очень интересно, – повторил Пьер не совсем правдиво.
С флеш они поехали еще левее дорогою, вьющеюся по частому, невысокому березовому лесу. В середине этого
леса выскочил перед ними на дорогу коричневый с белыми ногами заяц и, испуганный топотом большого количества лошадей, так растерялся, что долго прыгал по дороге впереди их, возбуждая общее внимание и смех, и, только когда в несколько голосов крикнули на него, бросился в сторону и скрылся в чаще. Проехав версты две по лесу, они выехали на поляну, на которой стояли войска корпуса Тучкова, долженствовавшего защищать левый фланг.
Здесь, на крайнем левом фланге, Бенигсен много и горячо говорил и сделал, как казалось Пьеру, важное в военном отношении распоряжение. Впереди расположения войск Тучкова находилось возвышение. Это возвышение не было занято войсками. Бенигсен громко критиковал эту ошибку, говоря, что было безумно оставить незанятою командующую местностью высоту и поставить войска под нею. Некоторые генералы выражали то же мнение. Один в особенности с воинской горячностью говорил о том, что их поставили тут на убой. Бенигсен приказал своим именем передвинуть войска на высоту.
Распоряжение это на левом фланге еще более заставило Пьера усумниться в его способности понять военное дело. Слушая Бенигсена и генералов, осуждавших положение войск под горою, Пьер вполне понимал их и разделял их мнение; но именно вследствие этого он не мог понять, каким образом мог тот, кто поставил их тут под горою, сделать такую очевидную и грубую ошибку.
Пьер не знал того, что войска эти были поставлены не для защиты позиции, как думал Бенигсен, а были поставлены в скрытое место для засады, то есть для того, чтобы быть незамеченными и вдруг ударить на подвигавшегося неприятеля. Бенигсен не знал этого и передвинул войска вперед по особенным соображениям, не сказав об этом главнокомандующему.


Князь Андрей в этот ясный августовский вечер 25 го числа лежал, облокотившись на руку, в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров – солдатских кухонь.
Как ни тесна и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.
Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления все, что прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, – говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня – ясной мысли о смерти. – Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество – как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. «Любовь!.. Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. О милый мальчик! – с злостью вслух проговорил он. – Как же! я верил в какую то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. А все это гораздо проще… Все это ужасно просто, гадко!
Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет – и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».
Он поглядел на полосу берез с их неподвижной желтизной, зеленью и белой корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было… чтобы все это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров – все вокруг преобразилось для него и показалось чем то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.
За сараем послышались голоса.
– Кто там? – окликнул князь Андрей.
Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка.
Князь Андрей поспешно встал, выслушал то, что по службе имели передать ему офицеры, передал им еще некоторые приказания и сбирался отпустить их, когда из за сарая послышался знакомый, пришепетывающий голос.
– Que diable! [Черт возьми!] – сказал голос человека, стукнувшегося обо что то.
Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.
– А, вот как! – сказал он. – Какими судьбами? Вот не ждал.
В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость – была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.
– Я приехал… так… знаете… приехал… мне интересно, – сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». – Я хотел видеть сражение.
– Да, да, а братья масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? – сказал князь Андрей насмешливо. – Ну что Москва? Что мои? Приехали ли наконец в Москву? – спросил он серьезно.
– Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.


Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.
– Так ты понял все расположение войск? – перебил его князь Андрей.
– Да, то есть как? – сказал Пьер. – Как невоенный человек, я не могу сказать, чтобы вполне, но все таки понял общее расположение.
– Eh bien, vous etes plus avance que qui cela soit, [Ну, так ты больше знаешь, чем кто бы то ни было.] – сказал князь Андрей.
– A! – сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. – Ну, как вы скажете насчет назначения Кутузова? – сказал он.
– Я очень рад был этому назначению, вот все, что я знаю, – сказал князь Андрей.
– Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая де Толли? В Москве бог знает что говорили про него. Как вы судите о нем?
– Спроси вот у них, – сказал князь Андрей, указывая на офицеров.
Пьер с снисходительно вопросительной улыбкой, с которой невольно все обращались к Тимохину, посмотрел на него.
– Свет увидали, ваше сиятельство, как светлейший поступил, – робко и беспрестанно оглядываясь на своего полкового командира, сказал Тимохин.
– Отчего же так? – спросил Пьер.
– Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть, или сенца там, или что. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? – обратился он к своему князю, – а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали…
– Так отчего же он запрещал?
Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.
– А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, – злобно насмешливо сказал князь Андрей. – Это очень основательно; нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас и что у них больше сил. Но он не мог понять того, – вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, – но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать… Ну, у отца твоего немец лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности; нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец…