Ихэтуаньское восстание

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Ихэтуаньское восстание

Подавление Ихэтуаньского восстания
Дата

2 ноября 18997 сентября 1901

Место

Северный Китай, Приамурье

Итог

Подавление восстания; подписание Заключительного протокола

Противники
Япония
Россия
Великобритания
Франция
США
Германия
Италия
Австро-Венгрия Австро-Венгрия
Империя Цин
Ихэтуани
Командующие
Е. Алексеев
Н. Линевич
Э. Сеймур
А. фон Вальдерзее
Того Хэйхатиро
Не Шичэн
Жунлу
Ма Фусян
Дун Фусян
Цзайсюнь
Ган И
Ван Хэ
Силы сторон
20 840
13 150
12 020
3520
3420
900
80
75
Цинская империя:
70 000
Ихэтуани:
большинство восставших
Потери
до 300 убитых[1]
13 убитых[2]
неизвестно
 
Ихэтуаньское восстание

Ихэтуа́ньское восста́ние (Боксёрское восста́ние) (кит. трад. 義和團運動, упр. 义和团运动, пиньинь: Yìhétuán yùndòng, палл.: Ихэтуань юньдун) — восстание ихэтуаней (буквально — «отрядов гармонии и справедливости») против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая с 1898 года[3] (официально о начале восстания было объявлено в 1899 году) по 1901 год. Сначала пользовалось поддержкой властей Китая, но через некоторое время императрица Цыси перешла на сторону Альянса восьми держав, который и подавил восстание.

В результате восстания Китай попал в ещё бо́льшую зависимость от иностранных государств, что сказалось на его политическом и экономическом развитии в первой половине XX века.

Название в России того периода: Китайский поход, Китайская война.





Предпосылки

Предпосылки кризиса

С начала XIX века в Китай начали проникать западноевропейские государства, прежде всего Британия, стремившиеся установить контроль над китайскими рынками. Цинская империя ничего не могла противопоставить технологически превосходящим её державам, в результате чего потерпела ряд дипломатических и военных поражений и к концу XIX века фактически находилась в положении полуколонии.

Защититься от европейского проникновения Китаю не помогла ни традиционная закрытость общества, ни «политика самоусиления», которая проводилась по аналогии с реформами императора Мэйдзи в Японии.

Начался раздел Китая с поражения империи в Первой опиумной войне, по итогам которой китайскому правительству был навязан первый неравноправный договор. С середины XIX века и до начала XX Китай подписал около 13 неравноправных договоров с Японией, США и странами Европы. В результате государство потеряло многие морские порты, оказалось изолированным во внешней политике, в страну хлынул поток миссионеров, которые не всегда относились с должным уважением к местной культуре и религиозным традициям Китая.

Крайне болезненную реакцию населения вызвало иностранное проникновение в северные районы — в провинции Чжили, Шаньдун и в Маньчжурии, где изменения в экономике и социальном положении были слишком серьёзными. Из-за строительства железных дорог, введения почтово-телеграфной связи, роста импорта фабричных товаров потеряли работу многочисленные труженики традиционных видов транспорта и связи: лодочники, возчики, носильщики, погонщики, охранники и смотрители посыльных служб. Кроме того, строительство КВЖД и ЮМЖД грозило оставить без заработка многие тысячи людей, занятых извозным промыслом. Трассы прокладываемых дорог уничтожали поля, разрушали дома и кладбища. Проникновение европейских, русских, японских и американских товаров на внутренний рынок Китая ускорило разрушение ручной промышленности.

Все эти факторы вызвали социальный взрыв в начале 1890-х гг. на севере Китая, который был ускорен катастрофическим ухудшением жизни крестьянства северных провинций в результате стихийных бедствий (на протяжении ряда лет здесь повторялись засухи, которые наряду с эпидемиями холеры истолковывались как последствия появления «заморских дьяволов» или «белых чертей»)[4][5].

Правительство империи во главе с императрицей Цыси отказалось от проведения либеральных реформ, что и послужило ещё одной предпосылкой для народного восстания против «европеизации» КитаяК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4233 дня].

Ихэтуани

В таких условиях в 1898 году на севере Китая начали активно действовать множество стихийно сформировавшихся отрядов с различными названиями: «Ихэцюань» («Кулак во имя справедливости и согласия»), «Ихэтуань» («Отряды справедливости и мира»), «Иминьхуэй» («Союз справедливых»), «Дадаохуэй» («Союз больших мечей») и др. Когда борьба против иностранцев достигла наибольшего накала и перекинулась из провинции Шаньдун и Чжили на северо-восточные провинции, наиболее распространёнными названиями отрядов повстанцев становятся «Ихэцюань» и «Ихэтуань», которые, по сути дела, отождествлялись. Членов общества называли туань (отряды) и цюань (кулаки). Сами же ихэтуани считали себя «священными воинами», «справедливыми людьми» и «священными отрядами».

Отряды появились почти одновременно, и у них были общие объединяющие их признаки — это прежде всего неприязнь к иностранцам, главным образом к миссионерам, а также к китайцам-христианам. Большинство отрядов соблюдали религиозно-мистические ритуалы, заимствованные от традиционных подпольных сект. Многие участники данной организации регулярно занимались физическими упражнениями (цюань), напоминавшими кулачный бой, за что впоследствии и были прозваны европейцами «боксёрами»[6].

В их отрядах были бедные крестьяне, разорившиеся ремесленники, потерявшие работу транспортные рабочие и демобилизованные солдаты, а также женщины и подростки, что особенно поражало иностранцев. Не все жители Китая поддерживали ихэтуаней, так как те иногда совершали нападения на селения, занимаясь грабежами. Позже Цыси назвала их «лжеихэтуанями», поручив правительству расследовать их деятельность и наказать.

Некоторые ихэтуани считали себя неуязвимыми для пуль и снарядов, что даже было закреплено в уставе. По их мнению, ихэтуань, нарушивший волю командования или богов, терял такие способности, а духи отворачивались от него[7]. Любой ихэтуань должен был придерживаться десяти правил, прописанных в уставе. Устав был написан при поддержке официального правительства империи. Согласно ему, каждый ихэтуань должен был подчиняться верховному командованию, помогать своим товарищам-ихэтуаням, придерживаться буддизма, не совершать преступлений, всегда принимать участие в бою, не нападать на других ихэтуаней, не мародёрствовать, всё захваченное имущество сдать местным властям для пополнения казны, а также убивать христиан. Если христианин оказывался китайцем, ему предоставляли выбор: отречься от его веры или умереть.

За соблюдением устава была установлена строгая слежка, любое неподчинение командованию наказывалось, однако не все ихэтуани соблюдали устав.

Ход событий

Начало восстания

К концу 1890-х годов в стране образовалось множество секретных сообществ[8]. К ноябрю 1897 года начались столкновения повстанцев в нескольких деревнях на севере Цинской империи с китайскими и иностранными войсками, достигшие пика во время Юйского инцидента. Со временем восстали жители соседних уездов. Ситуация усугублялась произволом германских солдат, которые опустошали целые провинции, что раздражало местных жителей[9]. К началу лета 1898 года столкновения становились всё масштабнее, появились первые жертвы среди мирного населения. Урегулирование конфликтов между иностранными войсками и местными жителями возлагалось на местных чиновников, которые в свою очередь ничего не могли предпринять. В сентябре ситуация на севере страны полностью вышла из-под контроля. На фоне Ихэтуаньского восстания повсюду происходили грабежи, налёты, убийства.

2 ноября 1899 года лидер недавно возникшего движения ихэтуаней призвал весь китайский народ бороться с иностранцами и династией Цин[10]. Именно эта дата считается началом Ихэтуаньского восстания, хотя де-факто оно началось ещё в 1898 году. Восстание совпало с проведением «ста дней реформ» Гуансюя. Эти реформы вызвали недовольство в правящих кругах страны, и вскоре тот был фактически отстранён от власти и помещён под домашний арест. Власть снова оказалась в руках императрицы Цыси[10]. Цыси разделила мнение бунтовщиков: «пусть каждый из нас приложит все усилия, чтобы защитить свой дом и могилы предков от грязных рук чужеземцев. Донесём эти слова до всех и каждого в наших владениях». В отличие от неё, отстранённый от управления империей Гуансюй плохо отнёсся к повстанцам, так как те действовали не только против иностранцев, но и против его буржуазных реформ. Император считал крестьянство своей опорой, но радикализировавшиеся ихэтуани не могли стать союзниками в проведении реформ.

На севере страны китайские войска, направленные туда для подавления выступлений, потерпели череду поражений, и армия отступала к Пекину. В сложившейся ситуации между правительством Цинской империи и повстанцами было заключено перемирие. Ихэтуани отказались от антиправительственных лозунгов, сосредоточив силы на изгнании иностранцев из государства. К тому моменту центр восстания переместился в провинцию Чжили, а количество восставших достигло 100 000 человек[10].

Это обеспокоило работников дипломатических и миссионерских миссий в Пекине. Зимой в Китай начали прибывать подкрепления российских войск, вслед за чем начались учения и манёвры. В начале весны наблюдалось относительное затишье. Чёткого плана действий ихэтуани не имели, но они хотели очистить от иностранцев Пекин. Поэтому, взяв под контроль всю провинцию Чжили, повстанцы начали проводить агитацию в соседних провинциях и обучать армию для похода на столицу.

Интервенция коалиционных сил

В мае ситуация обострилась. Ихэтуани сожгли храм и школу русской православной миссии на севере Китая, отец Сергий спасся и бежал в Россию. В городах Ляоян, Инкоу, Гирин и Куанчэнцзы прошли массовые манифестации китайцев, а в Мукдене произошла череда убийств и нападений на иностранцев и китайцев-христиан. Российская империя в связи с антихристианскими погромами направляла в Китай всё больше войск. 12 мая 1900 года из Порт-Артура и Владивостока на север Цинской империи прибыло подкрепление. На третий день столкновений начались поджоги зданий европейских миссий и христианских храмов, которых сгорело восемь. 14 мая того же года было сожжено здание Русской Православной Миссии в Бэйгуане. 16 мая в Дагу прибыла объединённая эскадра, состоящая из кораблей европейских государств. Её возглавил британский вице-адмирал Эдвард Хобарт Сеймур.[10]. В первые несколько месяцев восстания российскими войсками на Тихом океане и в Квантунской области командовал вице-адмирал Евгений Алексеев. До прибытия подкреплений из России он один руководил подавлением бунтов на севере страны.

26 мая ихэтуани, завершив подготовку, двинулись на Пекин. Через два дня, 28 мая, Цыси в своём послании к повстанцам выразила поддержку ихэтуаням. Все иностранцы города к тому времени перебрались в Посольский квартал. 2 июня началась осада европейских концессий в Тяньцзине.

10 июня 1900 года русские войска под командованием Алексеева направились в Чжили для подавления восстания. В тот же день по тревожной депеше британского посланника, после совещания с союзными командирами, Сеймур выступил из Дагу в Пекин с небольшим международным десантом, в том числе и 100 российских матросов при офицере. С присоединившимися в пути у Сеймура собралось 2.004 матросов и 106 офицеров, в том числе российских — 312 нижних чинов и 7 офицеров. Отряд, двигаясь по железной дороге, должен был часто останавливаться для исправления пути и стычек с ихэтуанями. Он застрял, не дойдя до Пекина, среди восставших масс.

Ихэтуани опередили интервентов, и уже 11 июня того же года вошли в Пекин, учинив убийства иностранцев. К ним присоединились китайские войска, которыми был убит советник японского посольства Сугияма[10]. Наступление ихэтуаней на столицу Китая и убийства христиан были «раздуты» западной прессой, поэтому поведение восставших европейцам казалось необоснованным, зверским и крайне негуманным[11].

На это тут же отреагировали все государства, имевшие «сферы влияния» в Китае. К берегам Китая отправился Императорский флот Японии под командованием Хэйхатиро Того, российский Тихоокеанский флот, Королевский военно-морской флот Великобритании, ВМС США, ВМФ Франции и несколько военных кораблей Австро-Венгрии. 16 июня 1900 года в порту города Дагу, где базировался союзнический флот, состоялось совещание генералов стран-членов коалиции. Было принято решение предъявить китайскому правительству ультиматум о сдаче всех приморских городов и укреплений. В тот же день в Инкоу высадились российские войска. 17 июня произошёл штурм фортов Дагу союзными войсками после того, как береговая артиллерия китайцев открыла огонь по кораблям союзников[10][12]. Теперь действия коалиции были гораздо решительнее.

Вмешательство в конфликт императрицы и интервенция европейских держав

20 июня 1900 года ихэтуани начали осаду посольского квартала в Пекине. Артиллерия повстанцев открыла огонь по дипломатическим посольствам европейских государств, где находилось около 900 гражданских лиц и 525 солдат. В ходе обстрела погиб германский посол в Цинской империи фон Кеттлер (англ.)[13]. Однако, по другой информации, он был убит ещё 7 июня[14]. 21 июня того же года империя Цин официально объявила войну союзным государствам. Была издана «Декларация о войне»[10]: «Иностранцы ведут себя агрессивно по отношению к нам, нарушают нашу территориальную целостность, топчут наш народ и забирают силой нашу собственность… К тому же они угнетают наш народ или богохульствуют над нашими богами. Простой народ терпит небывалые притеснения, и каждый из них весьма мстителен. Поэтому отважные последователи-ихэтуани сжигают церкви и убивают христиан». Дело в том, что императрица больше опасалась ихэтуаней, чем иностранных интервентов, поэтому и пошла первым на уступки, поддержав их на официальном уровне. Несмотря на это, не все китайские солдаты решились воевать вместе с ихэтуанями. Иногда во время атаки, когда повстанцы опережали цинские войска, те преднамеренно стреляли им в спину[7].

После того, как ихэтуани были поддержаны властями Китая на официальном уровне, 22 июня в Приамурском военном округе Российской империи была объявлена мобилизация 12 000 солдат. К мобилизировавшимся позже присоединилось Уссурийское казачье войско под командованием генерал-губернатора Николая Чичагова. В 1901 году он также взял под своё командование отряды российских железнодорожников и охранников КВЖД[15].

В Пекине продолжались столкновения и разбои. В ночь с 23 на 24 июня 1900 года по всему городу началась резня христиан, получившая название «Варфоломеевская ночь в Пекине».

26 июня отряд Сеймура потерпел поражение при Тан-Те, после чего отступил, погрузившись на корабли.

28 июня китайское правительство объявило мобилизацию в Маньчжурии. 30 июня войска союзных государств подошли к Тяньцзиню и начали осаду города. 6 июля ихэтуани атаковали строящуюся КВЖД. 9 июля в Тайюане в присутствии местного губернатора Ю Шина были обезглавлены 45 английских миссионеров, католиков и протестантов. Среди погибших были женщины и дети[10].10 июля началась осада ихэтуанями Харбина, оборонявшегося российскими войсками.

После упорных боев в районе Балитай, в которых погиб командующий обороной цинских войск Не Шичэн, 14 июля коалиционные силы вошли в Тяньцзинь, и в тот же день начались обстрелы Благовещенска китайской артиллерией. В ответ на это произошла массовая расправа над китайцами, жившими в Благовещенске. Российские войска пересекли границу, подавили огневые точки противника и взяли крепость Хуньчунь. В Благовещенске и Владивостоке по инициативе местных властей началось формирование отрядов добровольцев для защиты границы от «разбойничьих и мятежных шаек». 23 июля того же года российские моряки отбили атаку на европейский квартал Инкоу и установили контроль над городом.

На следующий день, 27 июля, кайзер Германии Вильгельм II принимает решение об отправке германских войск в Китай. Перед экспедиционными войсками он произнёс торжественную речь: «Как некогда гунны под водительством Аттилы стяжали себе незабываемую в истории репутацию, так же пусть и Китаю станет известна Германия, чтобы ни один китаец впредь не смел косо взглянуть на немца». Командование германскими войсками, направленными в Китай, возлагалось на бывшего начальника генерального штаба Германской империи Альфреда фон Вальдерзее. Позже он возглавил все коалиционные силы в Китае.

28 июля 1900 года китайские войска вновь подвергли Благовещенск обстрелу, а вскоре ихэтуанями в ходе наступления был атакован Хайлар. 2 августа российские войска предприняли контрнаступление и снова пересекли российско-китайскую границу. В ходе наступления был деблокирован Харбин. 3 августа началось общее наступление всех коалиционных сил, российским войскам удалось подавить китайские батареи, обстреливавшие Благовещенск. В тот же день войска Великобритании и США, возглавляемые адмиралом Эдвардом Сеймуром, а также солдаты Российской империи во главе с генералом Линевичем[12] и Франции направились к Пекину. Линевичу необходимо было возглавить войска альянса при штурме Пекина, а также обеспечить безопасность членам дипломатических миссий. 6 августа, после разгрома ихэтуаней у Цзян-Чжуна, дорога на столицу Китая была открыта. 8 августа того же года ихэтуани попытались полностью взять под контроль портовый город Инкоу, однако их атака была отражена гарнизоном российских солдат и двумя канонерскими лодками.

Битва за Пекин

Наступление союзных войск на Пекин началось 2 августа 1900 года. После боёв при Бэйцане и при Янцуне 11 августа союзные войска достигли Тунчжоу, где остановились, готовясь к решающему штурму китайской столицы. Руководство Китая ввело в Пекине военное положение. Остатки войск Сун Цина и Ма Юйкуня были объединены с войсками Дун Фусяна. Издавались указы, предписывавшие «вдохновить солдат и офицеров на смелые подвиги» и немедленно прекратить отступление. В то же время китайское руководство предлагало начать переговоры о прекращении военных действий. Однако китайское правительство не сумело ни начать переговоры, ни организовать оборону.

13 августа 1900 года коалиционные войска подошли к Пекину и попытались взять его с ходу[12]. Российские войска подошли к столице Китая первыми и открыли артиллерийский огонь по главным воротам города, разрушив их. Узнав о начале штурма Пекина российскими войсками, японская армия тоже попыталась прорваться в город. К этому моменту, 14 августа, российские части уже вели уличные бои, а к городу подошли американцы. Они решили прорваться прямо сквозь стену, разрушив её, и попросили российских артиллеристов открыть огонь по северо-западной части стены[12]. Вслед за ними к Пекину подтянулись войска остальных стран, колониальные части британцев из Индии вошли в столицу последними[12]. Цыси накануне штурма покинула императорский дворец и бежала из Пекина вместе с регентом империи в Сиань. За императрицей Пекин без боя покинули все части китайской армии.

15 августа американцы начали штурм императорского городка. Хотя его ворота удалось уничтожить, но из-за оказанного ихэтуанями и китайскими войсками сопротивления союзные войска в городок не вошли. В тот же день российские войска выбили ихэтуаней с перевала Малый Хинган в Маньчжурии. 16 августа значительная часть Пекина была взята под контроль коалиционными силами, однако ихэтуани совершили наступление в Маньчжурии, вновь приблизившись к Благовещенску. 25 августа МИД Российской империи заявил, что российские войска покинут Пекин и Маньчжурию как только там будет наведён порядок. 28 августа коалиционные войска взяли штурмом императорский дворец. Теперь город полностью контролировался союзниками[12].

Поражение ихэтуаней

Тем временем бои на севере Маньчжурии продолжались. Российские войска вновь предприняли наступление, заняв правый берег Амура и полностью очистив его не только от повстанцев, но и от всего китайского населения. 4 сентября того же года Российская империя начала оккупацию региона. 7 сентября Цыси, убедившись, что ихэтуани не в состоянии победить коалиционные войска, перешла на сторону союзных держав. Она издала указ, призывавший начать расправы с ихэтуанями по всей стране. 12 сентября в Тяньцзинь прибыл германский экспедиционный корпус, а в Шаньхайгуане высадились российские войска, которые с ходу взяли город. 30 сентября русские заняли Мукден.

Среди стран, входивших в коалицию, ещё до окончательного подавления восстания появились разногласия о будущем Китая. Так, 16 октября Великобритания и Германская империя подписали договор о предотвращении иностранной экспансии в Китай. Европейские государства и Япония, как только Цыси перешла на их сторону, начали предъявлять китайскому правительству ультиматумы, не согласуя их с другими державами коалиции. Под конец восстания интервенты начали оспаривать ультиматумы друг друга.

В октябре войска Российской империи полностью оккупировали Маньчжурию. С Цинским наместником в этом регионе был подписан договор о восстановлении гражданского правления и выводе всех китайских войск из Маньчжурии. Началось восстановление разрушенной КВЖД. 26 декабря Цыси пошла на уступки странам коалиции и начала вести переговоры о мирном урегулировании конфликта.

Во время ведения военных действий появились так называемые лжеихэтуани. Цыси считала таковыми тех[16], кто провоцировал столкновения повстанцев с китайскими войсками, грабил, сжигал дома. Одновременно оккупационные войска коалиции и европейцы, находившиеся в Китае, мародёрствовали в китайских поселениях. Были случаи беспричинных убийств коалиционными войсками гражданского населения[17].

1 января 1901 года уцелевшие после подавления восстания ихэтуани проникли в Маньчжурию и объединились в «Армию честности и справедливости». Всего армия насчитывала 200 000 человек, её возглавил Ван Хэда. Вторым человеком после Ван Хэда стал Дун И. В мае того же года, после череды небольших столкновений, все ихэтуани в окрестностях Пекина были ликвидированы. Сопротивление в Маньчжурии продолжалось до января, партизанские бои шли в основном в провинциях Ляонин и Хэйлунцзян. В декабре 1901 года российской армии удалось полностью ликвидировать остатки «Армии честности и справедливости»[10], что принято считать окончанием восстания. Сопротивление продолжалось в отдельных провинциях, где последние ихэтуани были ликвидированы только к концу 1902 года[10].

Последствия

В результате китайский народ и вся Цинская империя оказались в худшем положении, чем до восстания. Коалиционные силы навязали Китаю очередной неравноправный договор, названный «Заключительным протоколом» или «Боксёрским протоколом». Протокол был подписан ещё до окончания военных действий 7 сентября 1901 года. С одной стороны договор заключило Цинское правительство, с другой — США, Япония, Германская империя, Австро-Венгрия, Российская империя, Великобритания, Франция, Италия, Испания, Бельгия и Нидерланды.

Согласно Заключительному протоколу, Китай брал на себя следующие обязательства:[10][18]

  1. Послать в Германию специального посла с извинениями за убийство сотрудника германской дипломатической миссии фон Кеттелера. Также китайские власти должны были поставить фон Кеттелеру памятник.
  2. Послать в Японию специального посла с такими же извинениями, но за убийство члена японской дипломатической миссии Сугиямы.
  3. Казнить всех лидеров повстанцев.
  4. Восстановить старые и поставить новые памятники на всех христианских кладбищах империи.
  5. В течение 2 лет не ввозить в страну оружие и боеприпасы.
  6. Уплатить контрибуцию в 450 000 000 лян серебра (из расчёта 1 лян — 1 житель Китая). 1 лян весил 37,3 г и по обменному курсу равнялся примерно 2 рублям серебром. Россия получила 30 % репараций, Германия — 20 %, Франция — 15,75 %, Британия — 11,25 %, Япония — 7 %, США — 7 %, оставшаяся сумма была разделена между остальными государствами-членами коалиции. Выплаты должны были быть произведены до 1939 года, при этом они увеличивались на 4 % каждый год, и к началу Второй мировой войны составили 982 238 150 лян. США получили больше, чем изначально требовали, и под давлением Лян Чэна вложили разницу в фонд помощи китайским студентам[17][19]. Советская Россия в качестве жеста доброй воли отказалась от получения остатка контрибуции в ноте от 25 июля 1919 года (после победы над Колчаком)[20].
  7. Допустить постоянную военную охрану в Посольский квартал и во все важнейшие учреждения страны. Также в Китае постоянно находились иностранные войска.
  8. Срыть форты в Дагу.
  9. Странам-победительницам предоставлялось право возвести 12 опорных точек на пути от Пекина к морю.
  10. Запрещались все общественные организации религиозного толка и направленные против иностранцев.
  11. Китайским властям запрещался сбор налогов.

В 1902 году Россия и Китай подписали ещё один договор, по которому российские войска должны были покинуть Маньчжурию, а Цинская империя обязывалась соблюдать определённые условия в регионе, выдвинутые российской стороной. Согласно русско-китайской конвенции от 1898 года Российская империя взяла в аренду на 25 лет Порт-Артур вместе с прилегающим Ляодунским полуостровом и получила право пользования КВЖД, проходящей по маньчжурской территории.

Вслед за восстанием последовала реакция китайского правительства, которое с 1901 по 1908 гг. провело новую череду реформ, сходную со «ста днями реформ». Серьёзным изменениям подверглись военная сфера, сферы образования и управления империей. В долгосрочной перспективе новый раздел Китая на «сферы влияния» послужил причиной нового витка соперничества в Азии. В рамках этого соперничества произошла Русско-японская война, а позже — экспансия Японской империи в Маньчжурии, Корее и на севере Китая, приведшая к многочисленным конфликтам в Китае, Монголии и на советской границе. В результате в Маньчжурии возникло марионеточное государство Маньчжоу-Го, ликвидированное только в конце Второй мировой войны.

Мнения и оценки

Деникин в своих мемуарах о нашем командовании писал следующее:
Известна та рознь, которая раздирала военные сферы во время китайской войны (боксёрское восстание). Когда приамурское начальство, ведавшее операциями в Северной Маньчжурии, враждовало с квантунским, которому подчинены были отряды в Южной; когда на юге шло острое соревнование между генералами Волковым и Церпицким, а на севере генералы Реннекампф, Орлов и другие со своими отрядами летали по краю за славой, избегая подчинения друг другу и приамурскому начальству…

[21]

Восстание в искусстве

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Ихэтуаньское восстание, его ход и жестокости обеих сторон описаны по воспоминаниям участников в романе Михаила Шишкина «Письмовник» (2010).

Осада Пекина и Осада Посольского квартала в Пекине во время ихэтуаньского восстания отражены в исторической ленте «55 дней в Пекине» (1963).

См. также

Напишите отзыв о статье "Ихэтуаньское восстание"

Примечания

  1. Россия и СССР в войнах XX века. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. — С. 14.
  2. [www.veteranmuseum.org/chinarelief.html China Relief Expedition (Boxer Rebellion), 1900 - 1901]
  3. Joseph Esherick, The Origins of the Boxer Uprising (1987), pp. 143-44 and 163.
  4. Непомнин О. Е. История Китая: Эпоха Цин. XVII — начало XX века. — С. 490—491
  5. Боксерское восстание 1900—02 гг. // Военная энциклопедия : [в 18 т.] / под ред. В. Ф. Новицкого [и др.]. — СПб. ; [М.] : Тип. т-ва И. В. Сытина, 1911—1915.</span>
  6. Калюжная Н. М. Восстание ихэтуаней (1988—1901). — С. 57.
  7. 1 2 [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/XIX/1880-1900/Ihetuan/1-20/20.htm Устав ихэтуаней] (рус.). Восточная литература. Проверено 4 декабря 2008. [www.webcitation.org/64zpUAjge Архивировано из первоисточника 27 января 2012].
  8. Paul A. Cohen. [books.google.com/books?id=jVESdBSMasMC&pg=PA114&dq=big+swords+bandits+converted#v=onepage&q&f=false History in three keys: the boxers as event, experience, and myth]. — Columbia University Press, 1997. — P. 114. — ISBN 0231106513.
  9. Joseph Esherick. [books.google.com/books?id=jVESdBSMasMC&pg=PA363&dq=george+stenz#v=onepage&q=george%20stenz%20hacked%20nies%20and%20henle&f=false The origins of the Boxer Uprising]. — Berkeley California: University of California Press, 1988. — P. 123. — ISBN 0520064593.
  10. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [www.hrono.ru/sobyt/1898boks.html "Боксерское" восстание в Китае в 1898 - 1901] (рус.). ХРОНОС (12 декабря 2001). Проверено 4 декабря 2008. [www.webcitation.org/64zpUhT9Q Архивировано из первоисточника 27 января 2012].
  11. Preston D. The Boxer Rebellion. — N. Y.: Berkley Books, 2000. — ISBN 0-425-18084-0.
  12. 1 2 3 4 5 6 Янчевецкий Д. Г. [militera.lib.ru/db/yanchevetsky_dg/index.html У стен недвижного Китая]. — СПб., 1903.
  13. Robert B. Edgerton. [books.google.com/books?id=wkHyjjbv-yEC&dq=sugiyama+akira&q=ketteler#v=onepage&q=ketteler%20bannerman%20lance%20killed%20german&f=false Warriors of the rising sun: a history of the Japanese military]. — W. W. Norton & Company, 1997. — P. 82. — ISBN 0393040852.
  14. Дацышен В. Г. Русско-китайская война 1900 года. Поход на Пекин. — С. 72.
  15. Пешехонов С. А., Паничкин Н. Н. [www.predistoria.org/index.php?name=News&file=article&sid=306 Уссурийское казачество]. — 11.08.2006.
  16. [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/XIX/1880-1900/Ihetuan/81-100/89.htm Императорский указ князьям и сановникам произвести расследование (действий) лже(ихэ)туаней в связи с убийством Цин Хэна] (рус.). Восточная литература. Проверено 4 декабря 2008. [www.webcitation.org/64zpV92ZJ Архивировано из первоисточника 27 января 2012].
  17. 1 2 Маркиш М. [www.krotov.info/libr_min/m/markish.html Звёзды Востока].
  18. [www.international.ucla.edu/asia/article.asp?parentid=18133 Boxer Protocol, 1901] (англ.). UCLA Asia Institute. Проверено 7 марта 2012. [www.webcitation.org/662kE1UvA Архивировано из первоисточника 9 марта 2012].
  19. Weili Ye. Seeking Modernity in China's Name: Chinese Students in the United States, 1900-1927. — Stanford University Press, 2001. — 330 p. — ISBN 0804736960, ISBN 978-0-8047-3696-1.
  20. Советско-китайские отношения. 1917–1957, Сборник документов,. — М., 1959. — С. 43–45.
  21. Деникин А. И. [militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai4/01.html Старая Армия. Офицеры]. — М.: Айрис-Пресс, 2006. — 512 с. — ISBN 5-8112-1902-4.
  22. </ol>

Литература

На русском

  • Боксерское восстание 1900—02 гг. // Военная энциклопедия : [в 18 т.] / под ред. В. Ф. Новицкого [и др.]. — СПб. ; [М.] : Тип. т-ва И. В. Сытина, 1911—1915.</span>
  • Васильев Л. С. История Востока. — М., 1993. — Т. 2.
  • Корсаков В. В. [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/china.htm Пекинские события. Личные воспоминания участника об осаде в Пекине. Май-август 1900 года]. — СПб., 1902.
  • Мышлаевский А. З. [www.archive.org/details/voennyiadiestvi00myshgoog Военные действия в Китае.] 1900—1901 гг. — СПб., 1905. — Ч. 1.
  • Непомнин О. Е. История Китая: Эпоха Цин. XVII – начало XX века. — М.: Восточная литература, 2005. — ISBN 5-02-018400-4.
  • Янчевецкий, Дмитрий Григорьевич. [militera.lib.ru/db/yanchevetsky_dg/index.html У стен недвижного Китая. Дневник корреспондента «Нового Края» на театре военных действий в Китае в 1900 году]. — П. А. Артемьева. — СПб. — Порт-Артур, 1903. — 618 с.

На английском

  • Fleming P. The Seige at Peking. — Rupert Hart Davis, 1959. — ISBN 1 84158 098 8.
  • Marshall B. Martyred Missionaries of The China Inland Mission; With a Record of The Perils and Sufferings of Some Who Escaped. — L.: Morgan and Scott, 1901.
  • Michael H. The Forgotten Occupation: Peking, 1900–1901. — Pacific Historical Review, 1979.

Ссылки

  • [www.hrono.ru/sobyt/1800sob/1898boks.php Хронология событий на сайте «Хронос»]
  • Попов И. М. [milresource.ru/Russia-China-10-1.html РОССИЯ И КИТАЙ: 300 лет на грани войны. «Военное успокоение» Маньчжурии].  (рус.)
  • Попов И. М. [milresource.ru/Russia-China-10-2.html РОССИЯ И КИТАЙ: 300 лет на грани войны. «Политическое успокоение» Маньчжурии].  (рус.)
  • [milresource.ru/Russia-China-Documents.html Российские документы о ихэтуанском восстании]  (рус.)
  • Котов П. [www.vokrugsveta.ru/telegraph/history/702/ Яшмовый император против Запада] // журнал «Вокруг Света», 05.08.2008.  (рус.)
  • [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/XIX/1880-1900/Ihetuan/index.htm Восстание ихэтуаней. Документы и материалы / пер. Ду И-Сина, Н. М. Калюжной, В. С. Таскина]. — М.: Наука, 1968.  (рус.)
  • [statehistory.ru/662/russia-japan-allies-china/ Штурм Пекина, или время, когда японцы были лучшими союзниками России]
  • [www.hrono.ru/maps/boks.jpg Карта восстания].  (нем.)
  • Александр Валентинович Амфитеатров, Влас Михайлович Дорошевич. «Китайский вопрос»
  • [users.erols.com/mwhite28/warstat4.htm#Boxer Boxer Rebellion: Mid-Range Wars and Atrocities of the Twentieth Century].  (англ.)



Отрывок, характеризующий Ихэтуаньское восстание

– Ну, прощавай! Петр Кириллович, кажись? Прощавай, Петр Кириллович! – сказали другие голоса.
– Прощайте, – сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.
«Надо дать им!» – подумал Пьер, взявшись за карман. – «Нет, не надо», – сказал ему какой то голос.
В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску.


Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из под шинели. Все было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой то денщик. Над головой Пьера, под темной изнанкой тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал, приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое звездное небо.
«Слава богу, что этого нет больше, – подумал Пьер, опять закрываясь с головой. – О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны… – подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты – те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они – эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей.
«Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом». И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. «Да ведь он умер? – подумал Пьер. – Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!» С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкий, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов громко кричали, пели; но из за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, что говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.
Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но все это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.
«Рассветает, – подумал Пьер. – Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля». Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто то говорил или сам передумывал Пьер.
Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то, что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он наяву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.
«Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам бога, – говорил голос. – Простота есть покорность богу; от него не уйдешь. И они просты. Они, не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а несказанное – золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? – сказал себе Пьер. – Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли – вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо! – с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.
– Да, сопрягать надо, пора сопрягать.
– Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, – повторил какой то голос, – запрягать надо, пора запрягать…
Это был голос берейтора, будившего Пьера. Солнце било прямо в лицо Пьера. Он взглянул на грязный постоялый двор, в середине которого у колодца солдаты поили худых лошадей, из которого в ворота выезжали подводы. Пьер с отвращением отвернулся и, закрыв глаза, поспешно повалился опять на сиденье коляски. «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, что открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я все понял бы. Да что же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать всё?» И Пьер с ужасом почувствовал, что все значение того, что он видел и думал во сне, было разрушено.
Берейтор, кучер и дворник рассказывали Пьеру, что приезжал офицер с известием, что французы подвинулись под Можайск и что наши уходят.
Пьер встал и, велев закладывать и догонять себя, пошел пешком через город.
Войска выходили и оставляли около десяти тысяч раненых. Раненые эти виднелись в дворах и в окнах домов и толпились на улицах. На улицах около телег, которые должны были увозить раненых, слышны были крики, ругательства и удары. Пьер отдал догнавшую его коляску знакомому раненому генералу и с ним вместе поехал до Москвы. Доро гой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея.

Х
30 го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина.
– А мы вас везде ищем, – сказал адъютант. – Графу вас непременно нужно видеть. Он просит вас сейчас же приехать к нему по очень важному делу.
Пьер, не заезжая домой, взял извозчика и поехал к главнокомандующему.
Граф Растопчин только в это утро приехал в город с своей загородной дачи в Сокольниках. Прихожая и приемная в доме графа были полны чиновников, явившихся по требованию его или за приказаниями. Васильчиков и Платов уже виделись с графом и объяснили ему, что защищать Москву невозможно и что она будет сдана. Известия эти хотя и скрывались от жителей, но чиновники, начальники различных управлений знали, что Москва будет в руках неприятеля, так же, как и знал это граф Растопчин; и все они, чтобы сложить с себя ответственность, пришли к главнокомандующему с вопросами, как им поступать с вверенными им частями.
В то время как Пьер входил в приемную, курьер, приезжавший из армии, выходил от графа.
Курьер безнадежно махнул рукой на вопросы, с которыми обратились к нему, и прошел через залу.
Дожидаясь в приемной, Пьер усталыми глазами оглядывал различных, старых и молодых, военных и статских, важных и неважных чиновников, бывших в комнате. Все казались недовольными и беспокойными. Пьер подошел к одной группе чиновников, в которой один был его знакомый. Поздоровавшись с Пьером, они продолжали свой разговор.
– Как выслать да опять вернуть, беды не будет; а в таком положении ни за что нельзя отвечать.
– Да ведь вот, он пишет, – говорил другой, указывая на печатную бумагу, которую он держал в руке.
– Это другое дело. Для народа это нужно, – сказал первый.
– Что это? – спросил Пьер.
– А вот новая афиша.
Пьер взял ее в руки и стал читать:
«Светлейший князь, чтобы скорей соединиться с войсками, которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него пойдет. К нему отправлено отсюда сорок восемь пушек с снарядами, и светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться. Вы, братцы, не смотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибрать надобно, а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских и деревенских. Я клич кликну дня за два, а теперь не надо, я и молчу. Хорошо с топором, недурно с рогатиной, а всего лучше вилы тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного. Завтра, после обеда, я поднимаю Иверскую в Екатерининскую гошпиталь, к раненым. Там воду освятим: они скорее выздоровеют; и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба».
– А мне говорили военные люди, – сказал Пьер, – что в городе никак нельзя сражаться и что позиция…
– Ну да, про то то мы и говорим, – сказал первый чиновник.
– А что это значит: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба? – сказал Пьер.
– У графа был ячмень, – сказал адъютант, улыбаясь, – и он очень беспокоился, когда я ему сказал, что приходил народ спрашивать, что с ним. А что, граф, – сказал вдруг адъютант, с улыбкой обращаясь к Пьеру, – мы слышали, что у вас семейные тревоги? Что будто графиня, ваша супруга…
– Я ничего не слыхал, – равнодушно сказал Пьер. – А что вы слышали?
– Нет, знаете, ведь часто выдумывают. Я говорю, что слышал.
– Что же вы слышали?
– Да говорят, – опять с той же улыбкой сказал адъютант, – что графиня, ваша жена, собирается за границу. Вероятно, вздор…
– Может быть, – сказал Пьер, рассеянно оглядываясь вокруг себя. – А это кто? – спросил он, указывая на невысокого старого человека в чистой синей чуйке, с белою как снег большою бородой, такими же бровями и румяным лицом.
– Это? Это купец один, то есть он трактирщик, Верещагин. Вы слышали, может быть, эту историю о прокламации?
– Ах, так это Верещагин! – сказал Пьер, вглядываясь в твердое и спокойное лицо старого купца и отыскивая в нем выражение изменничества.
– Это не он самый. Это отец того, который написал прокламацию, – сказал адъютант. – Тот молодой, сидит в яме, и ему, кажется, плохо будет.
Один старичок, в звезде, и другой – чиновник немец, с крестом на шее, подошли к разговаривающим.
– Видите ли, – рассказывал адъютант, – это запутанная история. Явилась тогда, месяца два тому назад, эта прокламация. Графу донесли. Он приказал расследовать. Вот Гаврило Иваныч разыскивал, прокламация эта побывала ровно в шестидесяти трех руках. Приедет к одному: вы от кого имеете? – От того то. Он едет к тому: вы от кого? и т. д. добрались до Верещагина… недоученный купчик, знаете, купчик голубчик, – улыбаясь, сказал адъютант. – Спрашивают у него: ты от кого имеешь? И главное, что мы знаем, от кого он имеет. Ему больше не от кого иметь, как от почт директора. Но уж, видно, там между ними стачка была. Говорит: ни от кого, я сам сочинил. И грозили и просили, стал на том: сам сочинил. Так и доложили графу. Граф велел призвать его. «От кого у тебя прокламация?» – «Сам сочинил». Ну, вы знаете графа! – с гордой и веселой улыбкой сказал адъютант. – Он ужасно вспылил, да и подумайте: этакая наглость, ложь и упорство!..
– А! Графу нужно было, чтобы он указал на Ключарева, понимаю! – сказал Пьер.
– Совсем не нужно», – испуганно сказал адъютант. – За Ключаревым и без этого были грешки, за что он и сослан. Но дело в том, что граф очень был возмущен. «Как же ты мог сочинить? – говорит граф. Взял со стола эту „Гамбургскую газету“. – Вот она. Ты не сочинил, а перевел, и перевел то скверно, потому что ты и по французски, дурак, не знаешь». Что же вы думаете? «Нет, говорит, я никаких газет не читал, я сочинил». – «А коли так, то ты изменник, и я тебя предам суду, и тебя повесят. Говори, от кого получил?» – «Я никаких газет не видал, а сочинил». Так и осталось. Граф и отца призывал: стоит на своем. И отдали под суд, и приговорили, кажется, к каторжной работе. Теперь отец пришел просить за него. Но дрянной мальчишка! Знаете, эдакой купеческий сынишка, франтик, соблазнитель, слушал где то лекции и уж думает, что ему черт не брат. Ведь это какой молодчик! У отца его трактир тут у Каменного моста, так в трактире, знаете, большой образ бога вседержителя и представлен в одной руке скипетр, в другой держава; так он взял этот образ домой на несколько дней и что же сделал! Нашел мерзавца живописца…


В середине этого нового рассказа Пьера позвали к главнокомандующему.
Пьер вошел в кабинет графа Растопчина. Растопчин, сморщившись, потирал лоб и глаза рукой, в то время как вошел Пьер. Невысокий человек говорил что то и, как только вошел Пьер, замолчал и вышел.
– А! здравствуйте, воин великий, – сказал Растопчин, как только вышел этот человек. – Слышали про ваши prouesses [достославные подвиги]! Но не в том дело. Mon cher, entre nous, [Между нами, мой милый,] вы масон? – сказал граф Растопчин строгим тоном, как будто было что то дурное в этом, но что он намерен был простить. Пьер молчал. – Mon cher, je suis bien informe, [Мне, любезнейший, все хорошо известно,] но я знаю, что есть масоны и масоны, и надеюсь, что вы не принадлежите к тем, которые под видом спасенья рода человеческого хотят погубить Россию.
– Да, я масон, – отвечал Пьер.
– Ну вот видите ли, мой милый. Вам, я думаю, не безызвестно, что господа Сперанский и Магницкий отправлены куда следует; то же сделано с господином Ключаревым, то же и с другими, которые под видом сооружения храма Соломона старались разрушить храм своего отечества. Вы можете понимать, что на это есть причины и что я не мог бы сослать здешнего почт директора, ежели бы он не был вредный человек. Теперь мне известно, что вы послали ему свой. экипаж для подъема из города и даже что вы приняли от него бумаги для хранения. Я вас люблю и не желаю вам зла, и как вы в два раза моложе меня, то я, как отец, советую вам прекратить всякое сношение с такого рода людьми и самому уезжать отсюда как можно скорее.
– Но в чем же, граф, вина Ключарева? – спросил Пьер.
– Это мое дело знать и не ваше меня спрашивать, – вскрикнул Растопчин.
– Ежели его обвиняют в том, что он распространял прокламации Наполеона, то ведь это не доказано, – сказал Пьер (не глядя на Растопчина), – и Верещагина…
– Nous y voila, [Так и есть,] – вдруг нахмурившись, перебивая Пьера, еще громче прежнего вскрикнул Растопчин. – Верещагин изменник и предатель, который получит заслуженную казнь, – сказал Растопчин с тем жаром злобы, с которым говорят люди при воспоминании об оскорблении. – Но я не призвал вас для того, чтобы обсуждать мои дела, а для того, чтобы дать вам совет или приказание, ежели вы этого хотите. Прошу вас прекратить сношения с такими господами, как Ключарев, и ехать отсюда. А я дурь выбью, в ком бы она ни была. – И, вероятно, спохватившись, что он как будто кричал на Безухова, который еще ни в чем не был виноват, он прибавил, дружески взяв за руку Пьера: – Nous sommes a la veille d'un desastre publique, et je n'ai pas le temps de dire des gentillesses a tous ceux qui ont affaire a moi. Голова иногда кругом идет! Eh! bien, mon cher, qu'est ce que vous faites, vous personnellement? [Мы накануне общего бедствия, и мне некогда быть любезным со всеми, с кем у меня есть дело. Итак, любезнейший, что вы предпринимаете, вы лично?]
– Mais rien, [Да ничего,] – отвечал Пьер, все не поднимая глаз и не изменяя выражения задумчивого лица.
Граф нахмурился.
– Un conseil d'ami, mon cher. Decampez et au plutot, c'est tout ce que je vous dis. A bon entendeur salut! Прощайте, мой милый. Ах, да, – прокричал он ему из двери, – правда ли, что графиня попалась в лапки des saints peres de la Societe de Jesus? [Дружеский совет. Выбирайтесь скорее, вот что я вам скажу. Блажен, кто умеет слушаться!.. святых отцов Общества Иисусова?]
Пьер ничего не ответил и, нахмуренный и сердитый, каким его никогда не видали, вышел от Растопчина.

Когда он приехал домой, уже смеркалось. Человек восемь разных людей побывало у него в этот вечер. Секретарь комитета, полковник его батальона, управляющий, дворецкий и разные просители. У всех были дела до Пьера, которые он должен был разрешить. Пьер ничего не понимал, не интересовался этими делами и давал на все вопросы только такие ответы, которые бы освободили его от этих людей. Наконец, оставшись один, он распечатал и прочел письмо жены.
«Они – солдаты на батарее, князь Андрей убит… старик… Простота есть покорность богу. Страдать надо… значение всего… сопрягать надо… жена идет замуж… Забыть и понять надо…» И он, подойдя к постели, не раздеваясь повалился на нее и тотчас же заснул.
Когда он проснулся на другой день утром, дворецкий пришел доложить, что от графа Растопчина пришел нарочно посланный полицейский чиновник – узнать, уехал ли или уезжает ли граф Безухов.
Человек десять разных людей, имеющих дело до Пьера, ждали его в гостиной. Пьер поспешно оделся, и, вместо того чтобы идти к тем, которые ожидали его, он пошел на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота.
С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился.


Ростовы до 1 го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе.
После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть, и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь, в это лето, с жестокой ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, все ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что то сражаются и что то в этом находят радостного, – тогда матери показалось, что его то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Что мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» – думала она.
В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.
Несмотря на то, что уже с 20 го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28 августа приехал Петя. Болезненно страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из под своего крылышка, Петя понял ее замыслы и, инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с ней, избегал ее и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, к которой он всегда имел особенную, почти влюбленную братскую нежность.
По обычной беспечности графа, 28 августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из рязанской и московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30 го.
С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.


31 го августа, в субботу, в доме Ростовых все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые.
Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь, на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу, между разбросанными платьями, лентами, шарфами, и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.
Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальные все таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.
– Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да?
И когда Дуняша охотно обещалась ей все сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, что бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.
Девушки, лакеи, ключница, няня, повар, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.
Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.
Бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот, и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, что говорила ключница.
– Что ж, у вас, значит, никого и нет в Москве? – говорила Мавра Кузминишна. – Вам бы покойнее где на квартире… Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.
– Не знаю, позволят ли, – слабым голосом сказал офицер. – Вон начальник… спросите, – и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.
Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.
– Можно раненым у нас в доме остановиться? – спросила она.
Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Кого вам угодно, мамзель? – сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– О, да, отчего ж, можно, – сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
– Можно, он сказал, можно! – шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.