Иша

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

                              

Иша, ночной намаз (араб. صلاة العشاءночная молитва) — ночная четырёхракаатная молитва мусульман. Одна из пяти обязательных ежедневных молитв.





Время совершения

Время совершения намаза начинается сразу же после окончания времени намаза магриб и заканчивается непосредственно перед утренним намазом фаджр. Время, с которого можно совершать намаз, связано с исчезновением вечерней зари после заката солнца. В ханафитском мазхабе иша совершается через 1,5 часа после вечерней молитвы магриб.

Окончание времени молитвы наступает перед началом совершения утренней молитвы. Некоторые богословы считают, что молитву-иша следует исполнить до полуночи[1]. Другие богословы считают это желательным действием.

Дополнительные молитвы

После совершения молитвы-иша желательно совершить дополнительную двухракаатную молитву и намаз-витр.

Порядок выполнения

1 ракат

Читается "Икамат":</br> Аллаху акбар, Аллаху акбар Аллаху акбар, Аллаху акбар </br> Ашхаду алля иляха илля Ллах Ашхаду алля иляха илля Ллах </br> Ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах Ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах </br> Хаййа аля ссалях Хаййа аля ссалях </br>Хаййа аляль фалях Хаййа аляль фалях </br> Кад камати ссалях Кад камати ссалях </br> Аллаху акбар Аллаху акбар Ля иляха илля Ллах</br> Аллаху Акбар (мужчины руками касаются мочек ушей)</br> Кыяма. Читается Дуа "Субханака":</br> Cубханака Аллахумма уа бихамдик (Слава Тебе, о Аллах, и хвала Тебе)</br> уа табаракасмук (благословенно имя Твое) уа тааля джаддук (превыше всего величие Твое)</br> уа ля иляха гойрук (и нет бога, кроме Тебя)</br> Аузу биллахи минаш-шайтанир-раджим (Прибегаю к Аллаху за помощью против шайтана)</br>

читается Сура "Аль Фатиха"</br> читается сура "Каусар"</br> Инна аътойнакял каусар(Мы даровали тебе аль-Каусар (бесчисленные блага, в том числе одноименную реку в Раю)) фасолли ли роббика уанхар (Посему совершай намаз ради своего Господа и закалывай жертву)инна шани'ака хуаль абтар (Воистину, твой ненавистник сам окажется безвестным).Руку. </br>

По окончанию второй суры, молящийся произносит такбир и совершает поясной поклон - руку со словами «Аллаху Акбар».</br> В данном положении, 3 раза произносят про себя восхваление Аллаха: «Субхана роббияль азым».</br> Далее, молящийся возвращается в исходное положение со словами: «Самиа Аллаху лиман хамида»</br>

</br>Далее, молящийся произносит: «Роббана уа лякаль хамд».</br>

Саджда. В данном положении желательно 3 раза произнести про себя восхваления Аллаха. Субхана роббияль аъля </br>

Сидение между саджда. Робби гфир-ли, робби гфир-ли (Господь мой, прости меня. Господь мой, прости меня)Саджда. Субхана роббияль аъля (Слава моему Высочайшему Господу)После, молящийся поднимается в позицию кыяма.</br> Первый ракат молитвы считается выполненным.Аллаху Акбар(Аллах превыше всего)</br>

2 ракат

Также как и в первом ракате читается Аль-фатиха,после неё Сура "Ихлас" (Очищение):</br> Куль хуалаху ахад(Скажи: Он - Аллах Един) Аллаху-самад(Аллах - Вечен)Лям йалид уа лям йуляд(Не рождал и не был рожден) уа лям йакулляху куфуан ахад</br> Далее делается поклон(рука), саджа, сидение между саджа, саджа и произносят слова "Ташаххуда":</br> Ат-тахиййату лилляхи уас-саляуату уат-таййибат(Приветствия Аллаху, молитвы и добрые дела)Ас-саляму галейкя аййухан-набиййу уа рахматуллахи уа баракятух(Мир тебе, о Пророк, милость Аллаха и Его благословения)Ас-саляму алейна уа аля ибадиллахис-салихин(Мир нам и истинным слугам Аллаха)Ашхаду алля иляха илляллаху уа ашхаду анна мухаммадан абдуху, уа расулух(Свидетельствую, что нет божества кроме Аллаха и свидетельствую, что Мухаммед - Его раб и Его Посланник)Прочитав ташаххуд, молящийся поднимается на третий ракат. Аллаху Акбар(Аллах превыше всего)

3 ракат

Читается Аль-фатиха. Далее делается поклон(рука), саджа, сидение между саджа, саджа, такбир.

4 ракат

Читается Аль-фатиха. Далее делается поклон(рука), саджа, сидение между саджа, саджа, читаются слова "Ташаххуда", слова "Салавата", слова дуа:</br> Раббана аатина фиддуния хасана</br> уа филь ахирати хасана </br> уа кинаа азабаннар</br> Слова "Таслима":</br>

Ас-саляму алейкум уа рахматуллах </br>

Ас-саляму алейкум уа рахматуллах </br>

Слова дуа "Истигфар":</br>

Астагфируллах! Астагфируллах! Астагфируллах!</br>

Аллахумма антас-салям уа минкяс-салям</br>

табаракта уа тагалайта</br>

О Аллах, неустанно я поминаю Тебя.

Хадисы

Внешние видеофайлы
Иша:
[www.youtube.com/watch?v=gvDRKMn6E6U Ночной намаз Аль-Иша] на YouTube
  • Аиша рассказывала: «Однажды посланник Аллаха задержал молитву иша до тех пор, пока не прошла значительная часть ночи. Затем он вышел, совершил намаз и сказал: „Это — подлинное время этой молитвы, если бы только я не боялся обременить моих последователей“»[2].
  • Посланник Аллаха говорил: «Если бы это не было обременительным для моей общины, то я повелел бы им откладывать совершение молитвы иша до первой трети ночи или до середины ночи»[3].
  • Джабир рассказывал: «Иногда Пророк торопился с ночной молитвой, а иногда медлил с ней. Когда он видел, что народ уже собрался, то совершал молитву пораньше. Когда же люди запаздывали, он откладывал намаз»[4].

Напишите отзыв о статье "Иша"

Примечания

  1. Мнение имама аш-Шафии и других исламских богословов
  2. Муслим «Сахих» 219.
  3. ат-Тирмизи «Сунан» 167, Ибн Маджа «Сунан» 691.
  4. аль-Бухари «Сахих» 568, Муслим «Сахих» 1/233.

Отрывок, характеризующий Иша

Кутузов на Поклонной горе, в шести верстах от Дорогомиловской заставы, вышел из экипажа и сел на лавку на краю дороги. Огромная толпа генералов собралась вокруг него. Граф Растопчин, приехав из Москвы, присоединился к ним. Все это блестящее общество, разбившись на несколько кружков, говорило между собой о выгодах и невыгодах позиции, о положении войск, о предполагаемых планах, о состоянии Москвы, вообще о вопросах военных. Все чувствовали, что хотя и не были призваны на то, что хотя это не было так названо, но что это был военный совет. Разговоры все держались в области общих вопросов. Ежели кто и сообщал или узнавал личные новости, то про это говорилось шепотом, и тотчас переходили опять к общим вопросам: ни шуток, ни смеха, ни улыбок даже не было заметно между всеми этими людьми. Все, очевидно, с усилием, старались держаться на высота положения. И все группы, разговаривая между собой, старались держаться в близости главнокомандующего (лавка которого составляла центр в этих кружках) и говорили так, чтобы он мог их слышать. Главнокомандующий слушал и иногда переспрашивал то, что говорили вокруг него, но сам не вступал в разговор и не выражал никакого мнения. Большей частью, послушав разговор какого нибудь кружка, он с видом разочарования, – как будто совсем не о том они говорили, что он желал знать, – отворачивался. Одни говорили о выбранной позиции, критикуя не столько самую позицию, сколько умственные способности тех, которые ее выбрали; другие доказывали, что ошибка была сделана прежде, что надо было принять сраженье еще третьего дня; третьи говорили о битве при Саламанке, про которую рассказывал только что приехавший француз Кросар в испанском мундире. (Француз этот вместе с одним из немецких принцев, служивших в русской армии, разбирал осаду Сарагоссы, предвидя возможность так же защищать Москву.) В четвертом кружке граф Растопчин говорил о том, что он с московской дружиной готов погибнуть под стенами столицы, но что все таки он не может не сожалеть о той неизвестности, в которой он был оставлен, и что, ежели бы он это знал прежде, было бы другое… Пятые, выказывая глубину своих стратегических соображений, говорили о том направлении, которое должны будут принять войска. Шестые говорили совершенную бессмыслицу. Лицо Кутузова становилось все озабоченнее и печальнее. Из всех разговоров этих Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности в полном значении этих слов, то есть до такой степени не было возможности, что ежели бы какой нибудь безумный главнокомандующий отдал приказ о даче сражения, то произошла бы путаница и сражения все таки бы не было; не было бы потому, что все высшие начальники не только признавали эту позицию невозможной, но в разговорах своих обсуждали только то, что произойдет после несомненного оставления этой позиции. Как же могли начальники вести свои войска на поле сражения, которое они считали невозможным? Низшие начальники, даже солдаты (которые тоже рассуждают), также признавали позицию невозможной и потому не могли идти драться с уверенностью поражения. Ежели Бенигсен настаивал на защите этой позиции и другие еще обсуждали ее, то вопрос этот уже не имел значения сам по себе, а имел значение только как предлог для спора и интриги. Это понимал Кутузов.
Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой русский патриотизм (которого не мог, не морщась, выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты – свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до Воробьевых гор, а в случае успеха – себе приписать его; в случае же отказа – очистить себя в преступлении оставления Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого человека. Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание». Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же, что отказаться от командования армией. А мало того, что он любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его), он был убежден, что ему было предназначено спасение России и что потому только, против воли государя и по воле народа, он был избрал главнокомандующим. Он был убежден, что он один и этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона; и он ужасался мысли о том приказании, которое он должен был отдать. Но надо было решить что нибудь, надо было прекратить эти разговоры вокруг него, которые начинали принимать слишком свободный характер.