Канцона

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Канцона (окс. canso, итал. canzone, кат. cançó, буквально — песня), лирическое любовное стихотворение, первоначально куртуазная песня. Наиболее распространённый и универсальный[1] жанр в поэзии трубадуров, перенятый позднее галисийско-португальскими и итальянскими поэтами и достигший наивысшего расцвета в творчестве Петрарки[2]. В музыке — песня для сольного (первоначально) или ансамблевого исполнения (с аккомпанементом или без).





Поэзия трубадуров

Романская строфа из двух кратких частей одинакового строения (восходящих) и одной более длинной, отличной по строению (нисходящей) пришла, вероятно, из народной хороводной песни[3]. Из танцевальной строфа превратилась в литературную в XII в. в поэзии трубадуров. Жанр кансоны максимально отошёл от плясового истока: строфы песни сменяли друг друга без припевов и рефренов, характерных для более архаичных форм, зародившихся от танца[4].

Провансальская кансона состояла обыкновенно из пяти — семи строф и завершалась одной укороченной, а чаще — двумя строфами в три — четыре стиха. Замыкающие строфы назывались торнадами (окс. tornata — поворот), в них содержалось указание на объект, которому адресовалась канцона и просьба, обращённая к жонглёру или другому посвящённому лицу доставить послание адресату. Позднее торнада получила название посылка (фр. envoi, нем. Gleit). Торнада перекликалась по ритму и рисунку рифмовки с завершающей (нисходящей) частью строф кансоны. Имя объекта для сохранения тайны чаще всего скрывалось под «сеньялем», прозвищем. Кансона предназначалась Даме, которой поклонялся трубадур, либо его покровителю, либо «конфиденту» — другу, посвящённому в любовную тайну автора. Темы провансальских кансон — восхваление любви, рассказ о зарождении чувства на фоне весеннего обновления природы, прославление возлюбленной, жалобы на холодность Дамы и ревность её мужа, печаль от разлуки с предметом поклонения.

Строфы самой кансоны содержали от пяти до десяти стихов, однако возможны варианты: известны строфы-двустишия и строфы, состоящие из сорока двух стихов. Метрическое построение кансоны было тесно связано с мелодией, являвшейся её неотъемлемой частью, так как сочинения трубадуров создавались исключительно в расчёте на музыкальное воплощение/исполнение[5]. Как все произведения трубадуров, почти каждая кансона имеет свою, сугубо индивидуальную схему рифмовки. Формально по структуре к кансоне близка сирвента, жанр, в рамках которого поднимались вопросы политические и религиозные, порицались противники и воспевались покровители трубадуров. По образцу кансоны строился и плач[1], писавшийся обыкновенно на смерть друга или сеньора. Ещё один вид кансоны — диалогический, имеющий несомненно фольклорные истоки, — представлен тенсоной и партименом. Эти песни-прения являются обменом репликами между Дамой и трубадуром, либо двумя трубадурами. Пасторальная разновидность провансальской кансоны носит название пастурель.

В конце XIX — начале XX вв. на волне интереса к творчеству трубадуров, поэты изучали законы куртуазной лирики и стремились постичь её дух, уходя от стереотипного восприятия рыцарской поэзии, свойственного эпохе романтизма. К жанру кансоны обращаются многие поэты рубежа веков (например, В. Я. Брюсов, М. А. Кузмин). Версификационные и стилизаторские опыты той эпохи легли в основу переводов средневековой поэзии в новейшее время[6].

Итальянская поэзия

Провансальская канцона была перенята итальянскими поэтами. Такие представители лирики XIII века, как Гвиницелли, Кавальканти, Чино да Пистойя, Данте, совершенствовали и развивали жанр канцоны, создавая произведения философской или аллегорической направленности[7]. Во второй книге трактата «De vulgare eloquentia» Данте сформулировал законы построения канцоны. Поэт различал в ней две составные части: вводную (fronte) и основную (sirima). Каждая из них, в свою очередь, состояла ещё из двух частей — первой (ит. piedi, шаги) и второй (ит. volte, поворот). По Данте рифма канцоны могла быть самой многообразной. Количество стихов в строфе строго не регламентировалось. Однако основным размером стал одиннадцатисложный стих — преобладающий в итальянской поэзии с XIII до XIX веков[8], часто сочетаемый в канцоне с семисложником, который подчёркивал длинный стих[9]. Особую судьбу имели две формы канцоны: усложнённая — секстина и упрощённая — сонет[10]. Изобретателем секстины считается трубадур Арнаут Даниэль (годы творчества ок. 1180—1195)[11], эта труднейшая форма вызвала множество подражаний, её разрабатывали Данте и Петрарка, она сохранилась в поэзии до новейшего времени. Сонет же, появившийся как частный случай канцоны из одной строфы, родился на Сицилии в XIII веке и позднее получил развитие в творчестве стильновистов, Данте и Петрарки.

И. Н. Голенищев-Кутузов в комментариях к второй книге трактата Данте «О народном красноречии» относительно итальянской канцоны писал: «Во времена Данте произошел разрыв между поэзией и музыкой; поэт стал независим от исполнителя. Канцоны еще пелись, и размер их был связан с тем или иным музыкальным строем, но уже часто стихи были предназначены только для чтения»[12].

Музыка

В XVI—XVII вв. в Италии словом «канцона» (итал. canzon, canzone) называлась форма инструментальной музыки. Изначально канцонами назывались переложения (главным образом, для органа) французской многоголосной песни-chanson, затем — оригинальные сочинения, выдержанные в стилистике ранних переложений шансон, отсюда распространённое обозначение «канцона на французский манер» (итал. canzon Francese, canzon alla Francese). Первый сборник, содержащий пьесы, обозначенные как «канцоны», принадлежит М.А.Каваццони (Венеция, 1523). Произведения в этом жанре были широко распространены в Италии второй половины XVI и первой половины XVII веков (А. Габриели, К. Меруло, А. Банкьери, А. Майоне, Дж. Фрескобальди, возможно К. Джезуальдо), позже — у немецких композиторов (И.Я.Фробергер, И.К.Керль, Д. Букстехуде, И. С. Бах). К последней четверти XVI века канцона по стилю мало чем отличалась от ричеркара и фантазии[13]. Основной идеей композиции такой канцоны было тематическое единство произведения (для однотемной) или согласованность разделов (для многотемной).

Самая ранняя из сохранившихся канцон, предназначенных для инструментального ансамбля, датируется 1572 годом — это Canzone da sonar "Le bella" Н.Вичентино, опубликованная в конце пятой книги его мадригалов для пяти голосов[14]. Несколько позже (в 1579 году) во второй книге мадригалов для четырех голосов напечатана Arie di Canzon francese per sonare М. А. Индженьери. Оба произведения ничем не отличаются от популярных канцон для органа и считаются переложением вокальной музыки для ансамбля инструментов. Некоторые исследователи видят в барочной канцоне прообраз кончерто гроссо и даже классической сонаты (Ливанова).

Формы

Производные формы

Тематические разновидности

С XIII века также:

См. также

Напишите отзыв о статье "Канцона"

Примечания

  1. 1 2 Прекрасная дама, 1984, с. 9.
  2. [feb-web.ru/feb/batyush/texts/b34/b34-721-.htm ФЭБ: Благой. Словарь устарелых, малоупотребительных и нуждающихся в пояснении слов: Батюшков. Сочинения. — 1934 (текст)]
  3. Гаспаров, 2003, с. 124—125.
  4. Гаспаров, 2003, с. 125.
  5. Найман, 1979, с. 9.
  6. Мотивы куртуазной лирики в произведениях русских поэтов XIX — XX веков. Подражания, переложения, переводы // Прекрасная дама. Из средневековой лирики / Сост., примечания О. В. Смолицкой и А. В. Парина. Предисловие А. Д. Михайлова. — М.: Московский рабочий, 1984. — С. 453—454. — 100 000 экз.
  7. [feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/le5/le5-0982.htm Канцона] — статья из Литературной энциклопедии 1929—1939
  8. Гаспаров, 2003, с. 103.
  9. Гаспаров, 2003, с. 105.
  10. Гаспаров, 2003, с. 130.
  11. Найман, 1979, с. 271.
  12. Данте Алигьери. [www.dante.velchel.ru/index.php?cnt=13&sub=2&part=11 О народном красноречии] = De vulgari eloquentia // Собрание сочинений : в 5 т. / Пер. с лат. А. Г. Габричевского и др.; отв. редактор Н. А. Жижина; комментарии И. Н. Голенищева-Кутузова. — СПб. : Изд. центр «Терра» : Азбука, 1996. — Т. 5. — 653 с. — ISBN 5-300-00049-3.</span>
  13. Например, сб. Банкьери «Fantasie, overo Canzoni alla francese», a 4 (Венеция, 1603).
  14. Кamper О. Studien zur instrumentalen Ensemblemusik des 16. Jahrhunderts in Italien. Köln; Wien, 1970.
  15. </ol>

Литература

  • М. Л. Гаспаров. Очерк истории европейского стиха / Рецензенты: С. С. Аверинцев, В. Е. Холшевников. — 2-е дополненное. — М.: Фортуна Лимитед, 2003. — 272 с. — 2500 экз. — ISBN 5-85695-031-3.
  • Ливанова Т. История западноевропейской музыки до 1789 года (Эпоха Возрождения): Учебник в 2-х тт. — М., 1983. — Т. 1.
  • Песни трубадуров / Сост., перевод, комментарии А. Г. Наймана. Отв. редактор М. Л. Гаспаров. — М.: Наука, 1979. — 260 с. — 30 000 экз.
  • Прекрасная дама. Из средневековой лирики / Сост., примечания О. В. Смолицкой и А. В. Парина. Предисловие А. Д. Михайлова. — М.: Московский рабочий, 1984. — 100 000 экз.
  • Протопопов В. Ричеркар и канцона в XVI-XVII вв. и их эволюция // Вопросы муз. формы. — 2. — М., 1972.
  • Протопопов В. Очерки из истории инстр. форм XVI - нач. XIX вв. — М., 1979.
  • Канцона // Музыкальная энциклопедия / под ред. Ю. В. Келдыша. — М.: Советская энциклопедия, Советский композитор, 1974. — Т. 2.
  • Knapp J.M. The canzone francese and its vocal models. Diss. Columbia Univ. New York, 1941.
  • Crocker E.C. An introductory study of the Italian canzona for instrumental ensembles. Diss. Radcliffe College. Cambridge, Mass., 1943.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Канцона

Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с большим и большим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.
По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухому замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.


На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.
В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.
В конце письма она извещала его, что на днях приедет в Петербург из за границы.
Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.
В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничто в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.
«Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата», думал он. – Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?
Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в дневнике своем.
«Москва, 17 го ноября.
Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, что я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткой улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественной деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: – Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели – любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать – нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2 го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки».
«Петербург, 23 го ноября.
«Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления».


Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза – графа Румянцева и Caulaincourt'a. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У нее бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению.
Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, сказал про нее: «C'est un superbe animal». [Это прекрасное животное.] Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию
«d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle». [прелестной женщины, столь же умной, сколько красивой.] Известный рrince de Ligne [князь де Линь] писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots [словечки], чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.
Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей, светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur [большой барин], никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но, своей противоположностью изяществу и такту жены, служащий выгодным для нее фоном. Пьер, за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил себе в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который потому то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены как в театр, со всеми был знаком, всем был одинаково рад и ко всем был одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l'ambassade [служащие при посольстве], шамкая говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты. Но мнение о чудаке муже de la femme la plus distinguee de Petersbourg [самой замечательной женщины в Петербурге] уже так установилось, что никто не принимал au serux [всерьез] его выходок.