Карачун, Юрий Александрович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Юрий Александрович Карачун
белор. Карачун Юрый Аляксандравiч

Карачун Ю. А.
Дата рождения:

27 декабря 1931(1931-12-27)

Место рождения:

Минск, БССР, СССР

Дата смерти:

11 июня 1997(1997-06-11) (65 лет)

Место смерти:

Минск, Беларусь

Гражданство:

СССР СССРБелоруссия Белоруссия

Жанр:

пейзаж

Учёба:

Минское художественное училище (1952), Московский полиграфический институт (1965)

Стиль:

реализм

Награды:

(1997)

Звания:

Заслуженный деятель искусств Беларуси (1992)

Карачу́н, Ю́рий Алекса́ндрович (27 декабря 1931, Минск — 11 июня 1997, Минск) — белорусский художник-график, искусствовед, заслуженный деятель искусств Беларуси (1992), директор Национального художественного музея Беларуси в 1977—1997 годах.





Биография

В раннем детстве вместе с репрессированным отцом провёл 5 лет в ссылке в Минусинске Красноярского края. Во время Великой Отечественной войны был с семьёй в эвакуации в Павлодаре Казахской ССР. В Минск вернулся в 1947, где сразу поступил в Минское художественное училище имени Глебова А. К., где учился у таких известных преподавателей, как Изергина Г. М. и Цвирко В. К.. Училище окончил в 1952, после чего стал преподавателем рисования и черчения в минской средней школе № 26. В 1957 Юрий Карачун поступил на вечернее отделение Московского полиграфического института, который с успехом окончил в 1965. Дипломную работу под названием "Художественное оформление книги стихов Петруся Бровки «А дни идут…» защитил под руководством преподавателей Житенёва В. С. и Гончарова А. Д. Специальность — художник-график[1].

Работал в станковой и книжной графике, полиграфическом дизайне. Участник художественных выставок с 1966 года. В 1964—69 был главным художником издательства «Урожай», в 1972—77 годах был редактором художественно-экспертной комиссии по изобразительному искусству, заведующим редакцией Госкомитета по печати БССР, заведующим отделом рекламы и промграфики Торгово-промышленной палаты БССР, начальником отдела в Министерстве культуры БССР. Одновременно с работой в области промышленной графики занимался художественным оформлением книг, что неоднократно принесло ему признание — медали и дипломы всесоюзных и республиканских конкурсов.

С 1988 года состоял членом Белорусского союза художников. В 1977 году стал преемником Аладовой Е. В. на посту директора Национального художественного музея Беларуси, которым был на протяжении 20 лет, до конца жизни.

Планомерно расширял площадь музея за счёт постройки второго корпуса и присоединения к музею здания по улице Кирова, 25 в Минске, где разместился лекторий, отделы и службы музея. В 1989 открыл при музее реставрационные мастерские с большим штатом реставраторов — специалистов в различных областях, в 1994 году создал при музее архив.

За 20 лет службы собрал значительную коллекцию современного белорусского искусства, превратил музей в крупный музейный комплекс с филиалами по всей Беларуси: районная картинная галерея в Гуринах под Мозырем (1978), Музей народного искусства в Раубичах (1979), Музей Бялыницкого-Бирули в Могилёве (1982), Архитектурный комплекс XVI—XVIII веков в Гольшанах (1989), Дворцово-парковый комплекс XV—XX веков в Мире (1992). Будучи председателем белорусского отдела международной ассоциации музеев ICOM, он сделал многое для охраны памятников белоруской старины. Организовал планомерную реставрацию Мирского замка, сам работал над экспозицией замка, и всё сделал для обретения им статуса филиала музея[2].

Написал монографию «Евгений Зайцев», являлся составителем альбомов «Музей В. К. Бялыницкого-Бирули», «Янка Купала в творчестве художников», «Якуб Колас в творчестве художников», а также, автором вступительных статей к музейным альбомам и каталогам, научным консультантом «Энциклопедии литературы и искусства Беларуси».

Юрий Карачун был членом Белорусского национального комитета Международного совета музеев (ICOM), с 1992 — его председателем; членом Белорусского товарищества дружбы и культурных связей с зарубежными странами (БЕЛОКС); членом правления белорусского отделения Советского фонда культуры[1].

В 1992 году был удостоен звания Заслуженного деятеля искусств Беларуси[3]. С 1993 года состоял в составе Комиссии Республики Беларусь по делам ЮНЕСКО[4]. Указом Президента Российской Федерации от 1 сентября 1997 г. № 965 Карачун Юрий Александрович награждён Орденом Дружбы за большой вклад в развитие музейного дела.

Творчество

Основные работы: рисунки «Сосны», «Крым», «Мисхор», «Гурзуф», «Автопортрет», 1948, «Три натурщика», 1949, «Портрет матери», 1958, «Здесь печатал книги Франциск Скорина», 1978, «За книгами. Миша»,1994, "За рисунком. Автопортрет, 1995; акварели «Ранний снег» (1985), «Одиночество» (1990), «Прага», «Старая сирень». Являлся автором—составителем альбомов «Янка Купала в творчестве художников» и «Якуб Колас в творчестве художников» (1982), автором книги о народном художнике БССР Евгении Зайцеве[5]. Работы Карачуна Ю. А. хранятся в Национальном художественном музее Беларуси, Белорусском музее народной архитектуры и быта, Литературном музее Якуба Коласа.

Памяти художника

27 декабря 2006 года Министерство связи и информатизации Республики Беларусь ввело в почтовое обращение художественный конверт с оригинальной маркой «75 лет со дня рождения Ю. А. Карачуна», подготовленный издатцентром «Марка» РУП «Белпочта». В день выхода конверта в обращение на Минском почтамте было проведено специальное памятное гашение. Художник конверта и спецштемпеля Артем Рыбчинский. Цвет мастики — черный. Тираж 56 тысяч экземпляров[6].

С 23 декабря 2011 по 15 января 2012 года в Национальном Художественном музее Республики Беларусь проводится юбилейная выставка "К 80-ЛЕТИЮ со дня рождения заслуженного деятеля искусств Беларуси, директора Национального художественного музея Республики Беларусь(1977—1997) Юрия Александровича Карачуна[1].

См. также

Напишите отзыв о статье "Карачун, Юрий Александрович"

Примечания

  1. 1 2 3 [artmuseum.by/ru/vyst/tek/k-80-letiyu-so-dnya-rozhdeniya-yuriya-aleksandrovicha-karachuna К 80-ЛЕТИЮ со дня рождения заслуженного деятеля искусств Беларуси, директора Национального художественного музея Республики Беларусь Юрия Александровича Карачуна] (рус.). Проверено 9 января 2012. [www.webcitation.org/6A2z8pUv2 Архивировано из первоисточника 20 августа 2012].
  2. [artmuseum.by/ru/aboutmuseum/istmus История Национального художественного музея Беларуси] (рус.). Проверено 27 июля 2011. [www.webcitation.org/6A2zB2ojx Архивировано из первоисточника 20 августа 2012].
  3. Шушкевич С. [spravka-jurist.com/base/part-ez/tx_wssuau.htm Указ Президиума Верховного Совета Республики Беларусь от 10 февраля 1992 г. № 1468-XII О присвоении Карачуну Ю. А. почетного звания «Заслуженный деятель искусств Республики Беларусь»] (рус.) (10 февраля 1992). Проверено 27 июля 2011. [www.webcitation.org/69w7N9V5T Архивировано из первоисточника 15 августа 2012].
  4. Левоневский В. [arc.pravoby.info/documentf/part5/aktf5702.htm Постановление Совета Министров Республики Беларусь от 24 июля 1993 г. №504 «О составе Комиссии Республики Беларусь по делам ЮНЕСКО»] (рус.) (24 июля 1993). Проверено 27 июля 2011. [www.webcitation.org/69w7OoYXy Архивировано из первоисточника 15 августа 2012].
  5. Карачун Ю. А. «Евгений Зайцев». — Минск: Беларусь, 1988. — 134 с.
  6. Белпочта. [www.belpost.by/stamps/information-page/2006/30-2006-12-21/ 75 лет со дня рождения Ю. А. Карачуна] (рус.) (12 декабря 2006). Проверено 26 июля 2011. [www.webcitation.org/69w7ZsoLG Архивировано из первоисточника 15 августа 2012].

Литература

  • Карачун Ю. А. «Якуб Колас ў творчасці мастакоў». — Минск, 1982.
  • Карачун Ю. А. «Янка Купала ў творчасці мастакоў». — Минск, 1982.
  • Карачун Ю. А. «Евгений Зайцев». — Минск: Беларусь, 1988. — 134 с.

Отрывок, характеризующий Карачун, Юрий Александрович

Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях.
Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова: несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее однако начинала переходить в раздражительность, и не задолго перед отъездом Бориса, она предприняла решительный план. В то самое время как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных, появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.
– Mon cher, – сказала Анна Михайловна сыну, – je sais de bonne source que le Prince Basile envoie son fils a Moscou pour lui faire epouser Julieie. [Мой милый, я знаю из верных источников, что князь Василий присылает своего сына в Москву, для того чтобы женить его на Жюли.] Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? – сказала Анна Михайловна.
Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого – в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что всё одно и то же надоест каждому.
– Для этого я бы советовал вам… – начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтоб не видать ее неприятно раздраженного и нерешительного лица и сказал: – Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами приехал сюда. Напротив… – Он взглянул на нее, чтобы увериться, можно ли продолжать. Всё раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее», подумал Борис. «А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: – «Вы знаете мои чувства к вам!» Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей всё, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, что требовала.
Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали всё для блестящей свадьбы.


Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву. Графиня всё была нездорова, и не могла ехать, – а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москву каждый день; кроме того нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку. Дом Ростовых в Москве был не топлен; кроме того они приехали на короткое время, графини не было с ними, а потому Илья Андреич решился остановиться в Москве у Марьи Дмитриевны Ахросимовой, давно предлагавшей графу свое гостеприимство.
Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в старой Конюшенной. Марья Дмитриевна жила одна. Дочь свою она уже выдала замуж. Сыновья ее все были на службе.
Она держалась всё так же прямо, говорила также прямо, громко и решительно всем свое мнение, и всем своим существом как будто упрекала других людей за всякие слабости, страсти и увлечения, которых возможности она не признавала. С раннего утра в куцавейке, она занималась домашним хозяйством, потом ездила: по праздникам к обедни и от обедни в остроги и тюрьмы, где у нее бывали дела, о которых она никому не говорила, а по будням, одевшись, дома принимала просителей разных сословий, которые каждый день приходили к ней, и потом обедала; за обедом сытным и вкусным всегда бывало человека три четыре гостей, после обеда делала партию в бостон; на ночь заставляла себе читать газеты и новые книги, а сама вязала. Редко она делала исключения для выездов, и ежели выезжала, то ездила только к самым важным лицам в городе.
Она еще не ложилась, когда приехали Ростовы, и в передней завизжала дверь на блоке, пропуская входивших с холода Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна, с очками спущенными на нос, закинув назад голову, стояла в дверях залы и с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что она озлоблена против приезжих и сейчас выгонит их, ежели бы она не отдавала в это время заботливых приказаний людям о том, как разместить гостей и их вещи.
– Графские? – сюда неси, говорила она, указывая на чемоданы и ни с кем не здороваясь. – Барышни, сюда налево. Ну, вы что лебезите! – крикнула она на девок. – Самовар чтобы согреть! – Пополнела, похорошела, – проговорила она, притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза Наташу. – Фу, холодная! Да раздевайся же скорее, – крикнула она на графа, хотевшего подойти к ее руке. – Замерз, небось. Рому к чаю подать! Сонюшка, bonjour, – сказала она Соне, этим французским приветствием оттеняя свое слегка презрительное и ласковое отношение к Соне.
Когда все, раздевшись и оправившись с дороги, пришли к чаю, Марья Дмитриевна по порядку перецеловала всех.
– Душой рада, что приехали и что у меня остановились, – говорила она. – Давно пора, – сказала она, значительно взглянув на Наташу… – старик здесь и сына ждут со дня на день. Надо, надо с ним познакомиться. Ну да об этом после поговорим, – прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим, что она при ней не желает говорить об этом. – Теперь слушай, – обратилась она к графу, – завтра что же тебе надо? За кем пошлешь? Шиншина? – она загнула один палец; – плаксу Анну Михайловну? – два. Она здесь с сыном. Женится сын то! Потом Безухова чтоль? И он здесь с женой. Он от нее убежал, а она за ним прискакала. Он обедал у меня в середу. Ну, а их – она указала на барышень – завтра свожу к Иверской, а потом и к Обер Шельме заедем. Ведь, небось, всё новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава, вот что! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть, точно два боченка на руки надела. Ведь нынче, что день – новая мода. Да у тебя то у самого какие дела? – обратилась она строго к графу.
– Всё вдруг подошло, – отвечал граф. – Тряпки покупать, а тут еще покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времечко выберу, съезжу в Маринское на денек, вам девчат моих прикину.
– Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском совете. Я их и вывезу куда надо, и побраню, и поласкаю, – сказала Марья Дмитриевна, дотрогиваясь большой рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи.
На другой день утром Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и к m me Обер Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя. Марья Дмитриевна заказала почти всё приданое. Вернувшись она выгнала всех кроме Наташи из комнаты и подозвала свою любимицу к своему креслу.