Карл VI (король Франции)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Карл VI Безумный
фр. Charles VI le Fol, ou le Bien-Aimé<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Король Франции
16 сентября 1380 — 21 октября 1422
Коронация: 3 ноября 1380, Реймсский собор, Реймс, Франция
Предшественник: Карл V Мудрый
Преемник: Карл VII
Дофин Франции
3 декабря 1368 — 16 сентября 1380
Предшественник: Жан
Преемник: Шарль
 
Рождение: 3 декабря 1368(1368-12-03)
Париж
Смерть: 21 октября 1422(1422-10-21) (53 года)
Париж
Место погребения: Базилика Сен-Дени, Париж, Франция
Род: Валуа
Отец: Карл V Мудрый
Мать: Жанна де Бурбон
Супруга: Изабелла Баварская
Дети: сыновья: Карл, Карл, Людовик, Жан, Карл VII, Филипп
дочери: Жанна, Изабелла, Жанна, Мария, Мишель, Екатерина

Карл VI Безу́мный, официальное прозвище Возлю́бленный (фр. Charles VI le Fol, ou le Bien-Aimé; 3 декабря 1368 — 21 октября 1422) — король Франции с 1380 года, из династии Валуа.

Сын и преемник Карла V Мудрого.





Содержание

Детство и юность

Детство

О детстве будущего короля известно немного. Он родился в Париже 3 декабря 1368 года, через восемь лет после смерти своего старшего брата и первого престолонаследника Жана. Считается, что Карл первым в истории получил при рождении титул «дофин» и провинцию Дофине в качестве апанажа[1].

Регентство

Карл VI лишился отца в возрасте 12 лет. В соответствии с ордонансом 1374 года было определено, что король станет считаться совершеннолетним с 13 лет. Карл V Мудрый, опасаясь властолюбия и жадности своего второго по старшинству брата Людовика I Анжуйского, предписал, чтобы в случае его ранней смерти регентшей была признана королева, а при ней состояли двое других дядей — герцоги Жан Беррийский и Филипп Бургундский. Но королева умерла раньше мужа, и потому, следуя обычному праву того времени, опекунство должен был принять старший из дядей. Сразу после погребения короля, в конце сентября 1380 года в Париже открылся Совет, который должен был выбрать регента. Основная схватка развернулась между герцогом Анжуйским и его братьями, ввиду того, что Совет не принял никакого решения, обе стороны принялись тайно стягивать к столице войска. Впрочем, дело не дошло до кровопролития. В конечном итоге было решено, что ограниченные полномочия регента должны быть переданы его старшему дяде, а двое остальных станут опекунами детей Карла V. Основная власть до достижения Карлом VI совершеннолетия передавалась в руки Большого совета из 50 членов — представителей всех сословий, внутри которого выделялось 12 человек, представлявших собственно опекунов[2].

Первым решением Большой совет принял отставку канцлера д’Оржемона, который, по свидетельству хронистов того времени, «ушёл, предвидя беды, в которые будет ввергнуто государство», и на его место был назначен епископ Бове. Коннетаблем Франции был утверждён Оливье де Клиссон, назначенный на эту должность покойным королём.

Коронация

Следующим шагом должна была стать коронация Карла VI, но приготовления к ней были отложены по вине Людовика I Анжуйского, который поспешил мошеннически присвоить себе часть королевской казны — общее количество украденного составляло порядка 17 млн франков. Не ограничиваясь этим, он прибрал к рукам часть драгоценностей короны, золотой и серебряной посуды, золота и серебра в слитках — последние составляли неприкосновенный запас государства, и Людовик сумел получить его, пригрозив казнью казначею Филиппу де Савуаси.

3 ноября 1380 года юный король всё же прибыл в Реймс, где был посвящён в рыцари герцогом Анжуйским и торжественно коронован, как то и предписывалось традицией, архиепископом Реймсским. Сразу после коронации Карл посвятил в рыцари четырёх юных дворян, двое из которых, сыновья герцога де Бара, приходились ему кузенами, и принял присягу на верность себе дворян и представителей народа. Во время королевского пира, последовавшего в тот же день, не обошлось без столкновения между дядьями — Филипп Смелый «самовольно» занял место старшего — по правую руку короля, объяснив герцогу Анжуйскому что «это место принадлежит ему по праву», тот же не посмел противиться, решив, что младший брат действует с согласия короля.

Торжественная процессия затем отправилась в Париж, где были воздвигнуты триумфальные арки, и юный король въехал в город под радостные крики народа, запрудившего собой улицы. В течение трёх последующих дней продолжались празднества, турниры, состязания в ловкости и умении владеть копьем, на улицах играли оркестры и били фонтаны из вина, молока и душистой воды.

Внутренняя политика при регентстве

Жан Беррийский и Филипп Смелый добились вскоре раздела власти. Людовик I Анжуйский сохранял преимущественные права, но отказывался от статуса регента, его братья вместе с ним и 12 назначенными ими же членами составили «Предписанный совет». Этот совет просуществовал с октября 1381 года до января 1383 года. Его состав вскоре же претерпел значительные изменения.

Немедля по возвращении от власти были отставлены фавориты прежнего короля — Ла Ривьер и де Гранж, епископ амьенский, причём по поводу последнего сам король выразился достаточно недвусмысленно «слава Богу, нам удалось избавиться от тирании этого прелата».

Французские короли
Капетинги
дом Валуа
Филипп VI
Дети
   Иоанн II
Иоанн II
Дети
   Карл V
   Людовик I Анжуйский
   Иоанн Беррийский
   Филипп II Бургундский
Карл V
Дети
   Карл VI
   Людовик Орлеанский
Карл VI
Дети
   Изабелла Валуа
   Екатерина Валуа
   Карл VII
Карл VII
Дети
   Людовик XI
Людовик XI
Дети
   Карл VIII
Карл VIII

В день коронации было объявлено о снижении налогов, как то прямо следовало из завещания покойного короля, но реальному воплощению в жизнь этой меры воспротивились оба герцога, причем Филипп Бургундский прямо призывал к старым добавить новые — что и было сделано — под названием «subvention» был введён косвенный налог (т. н. aide — то есть «воспомоществование»), обязывающий население отчислять двадцатую часть дохода от торговли в пользу короля. Результатом его введения были вспыхнувшие в Париже беспорядки, когда по словам хроникера «чернь громила дома сборщиков и евреев, насильно крестила детей последних и унялась лишь после смерти нескольких несчастных, утопленных в реке». Этот бунт вошел в историю как восстание майотенов — то есть «молотобойцев» (от фр. maillon — «бердыш», оружия, захваченного повстанцами в парижском арсенале)[3].

Что касается образования короля, оно было пущено на самотёк. Считающийся ментором при его особе Филипп Бургундский предпочитал потакать прихотям 12-летнего мальчика, развлекая его пирами, охотой, играми и зрелищами, постоянно сменяющими друг друга, в то время как дела государства по сути своей решались без его ведома и участия. Однако же хроникёры согласно отмечают воинственность мальчика и его желание немедля вступить в войну с англичанами. Примером тому приводится история, когда Карл V призвав к себе сына, и предложил ему на выбор корону или железную каску воина. Ответ Карла был достаточно недвусмыслен: «Мессир, дайте мне каску, а корону можете оставить себе». В 1382 года за оружие взялось население Парижа, возмущённое вероломством регентов, нарушивших волю покойного короля в вопросе о налогах. Уличная толпа вооружилась, разгромив Арсенал, из тюрьм были выпущены преступники. Восстание возглавил бывший прево Парижа Юг Абрио, при новом короле обвинённый во многих преступлениях и заключённый в тюрьму. Король вместе с регентами перебрался в Венсен, и когда переговоры ничего не дали, перебрался дальше от столицы, в Мелён. Герцог Анжуйский собрал войска, разорившие городские предместья. В результате город был приведён к повиновению и вынужден заплатить 100 000 франков штрафа. Через несколько дней король вернулся в город. Нарушив собственные обещания, регенты приказали бросить в тюрьму и утопить в Сене значительное количество горожан, подозреваемых в мятеже.

После возвращения из фламандского похода королю донесли, что в Париже для него готовится ловушка, а местные буржуа якобы ведут переписку с представителями других городов с целью добиться льгот. В Париж были введены войска, после чего регенты развязали кровавый террор. Преследовались все, кто принимал участие в мятеже или подозревался в связях с фламандцами. Около 300 человек было казнено и брошено в тюрьмы, причем Филипп Смелый не преминул расправиться со сторонниками старшего брата. Город был обложен новыми налогами — 1 су с каждого ливра при продажах, 12 су с каждой проданной меры вина, четверть цены за розничную продажу вина. То же было сделано в Орлеане, Труа, Руане и многих других городах.

Внешняя политика

В то же время в Париж прибыли посланники венгерского короля и кастильцы, с целью склонить Францию к поддержке Урбана VI. Их принял Людовик Анжуйский, но просьбу послов отклонил, и вслед за ним собрание французских кардиналов и Парижский университет равно объявили истинным папой Климента VII, причём после недолгих колебаний, их сторону приняли и кастильцы.

В конце июля, за два месяца до смерти Карла V в Кале высадился дядя английского короля Ричарда — граф Бекингем — в сопровождении 3 тыс. пеших и конных воинов и 4 тыс. лучников, с присоединившимися к ним фламандцами и немцами, которым, по словам хрониста «Бекингем пообещал отдать для разграбления всю Францию». Скорым маршем он прошёл через Артуа, Пикардию, Шампань и остановился в Мене, где недалеко от Ренна ждал его с войсками дружественно настроенный к англичанам герцог Бретонский. Оба брата короля спешно комплектовали свои армии, пытаясь преградить дорогу захватчикам, но французским войскам не хватало продовольствия, а пришедшая из Парижа весть о смертельной болезни короля и вовсе расстроила кампанию. Принцы поспешили назад в столицу, чтобы при юном короле обеспечить себе максимум влияния и власти, в то время как англичане беспрепятственно продвигались к Бретани. Однако, герцог, успевший получить при французском дворе достаточные гарантии, уже изменил своё решение, заметив, что «ненависть, каковую я питал к французскому королевству со смертью Карла уменьшилась более чем наполовину, так же как ненавидел отца, я полюблю сына». Герцог вел двойную игру, впустив в свою страну англичан, которым не решился противостоять, и снабдив их всем необходимым, предложил им начать осаду Нанта, где стоял французский гарнизон, обещая присоединиться через 15 дней — но слово своё не сдержал. Бекингему не хватило войск для решительного штурма и он решил отступить. В начале 1381 года в Париже был тайно заключен мир между Францией и Бретанью, двое из трех регентов желали развязать себе руки для ведения личных войн. Герцог Бретонский по его условиям получал Нант и несколько соседних городов, обязывался принести вассальную клятву герцогу Анжуйскому за кастелянство Шантосу, выплатить в казну 200 тыс. франков, прибыть в Париж лично в сопровождении коннетабля де Клиссона, герцога Бурбонского и адмирала де Вьенна, где он обязывался просить королевского прощения и принести присягу Карлу VI. Англичанам, проклинавшим герцога за предательство, предоставлялись корабли, чтобы они могли беспрепятственно вернуться домой.

Людовик I Анжуйский в 1382 году уехал завоевывать наследство своей приёмной матери Джованны I Неаполитанской, и два года спустя умер от болезни, так и не закончив кампанию. Жан Беррийский получил безраздельную власть в Лангедоке со статусом королевского наместника, который ему, впрочем, пришлось подчинять себе силой оружия. В этой войне король пожелал принять личное участие, приказав по обычаю взять в Сен-Дени орифламму Франции, но этому воспротивился Филипп Смелый, заявив, что столь незначительный противник недостоин личного вмешательства суверена. Король всё же настоял на своем и был разбит в первом же сражении, но ввиду численного превосходства его армии, граф де Фуа не решился продолжать войну и добровольно согласился уступить свои земли, выговорив себе прощение и сохранение достаточной собственности.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3473 дня] В наказание за мятеж на сенешальства Тулузы, Каркассона и Бокера был наложен штраф в 800 тыс. франков.

В том же году Филипп II Смелый, после отъезда Людовика почувствовав себя полновластным хозяином при дворе, предпринял поход с целью оказать помощь тестю графу Фландрскому, в котором принял участие и король. В октябре в Аррасе было собрано 10 тыс. конных воинов, к которым присоединились арбалетчики и пехотинцы. Мост через реку Лис был разрушен, ценой огромного напряжения французам удалось переправиться на другую сторону вброд или восстановив подручными средствами мост и захватить первый фламандский город Коммин. В следующей битве под Роозбеком король рвался в сражение, пытаясь принять участие в рукопашной как простой солдат, от чего герцог Бургундский насилу смог его удержать. Французы одержали полную победу, после чего война была практически закончена. Несколько фландрских городов были разграблены, на остальные наложены высокие пошлины и штрафы, иногда превосходившие вчетверо то, что принято было платить при прежних царствованиях.

В конце того же года, король английский Ричард, как пишут хроникеры «проникшись завистью к Карлу, покрывшему себя славой в столь юные годы», и поддерживаемый антипапой Урбаном, которого Франция не признала, высадился в Кале в сопровождении 800 рыцарей и вместе с ними пехотинцев графа Бекингема. Взбунтовав Фландрию, англичане начали осаду Ипра. Против них было отправлено войско в 16 тыс. человек, но ввиду того, что вассалы короля были обязаны службой лишь на определённое время, после которого имели право вернуться в свои владения, война шла вяло, с переменным успехом. В конечном итоге, фламандцы вернулись к себе, англичанам же позволили вернуться в Кале, оставив за собой добычу. Военачальники французской армии протестовали против такого исхода, но последнее слово осталось за регентами. В стране ходили слухи, что тут не обошлось без влияния герцога Бретонского. Так или иначе, в Лондон отправился сир д’Отвилль, и между двумя странами было заключено перемирие сроком на полгода.

В конце 1387 года стычки возобновились, причём все попытки французов заключить мир, разбивались о непомерные требования английской стороны — в частности, король Ричард требовал передать ему Нормандию и Гиень. Потому было решено «наказать англичан на их же островах». Началась подготовка к вторжению в Англию, строились корабли и защитные сооружения для пехоты, причем своё судно королевский фаворит ла Тремуйль приказал украсить золотом, на что было потрачено 2 тыс. франков. Общее количество кораблей составляло 1287 («достаточно для того, чтобы выстроить мост от Кале до Дувра» — никогда со времен Карла Великого Франция не располагала ещё столь внушительным флотом[1]). Вторжение, однако, не состоялось, ввиду нерешительности герцога Беррийского, «не желавшего подвергнуть его величество ярости англичан и доверить ненадёжному нраву моря». Герцог тянул время, пока в сентябре не начались осенние шторма, и король вынужден был оставить свой замысел. Из деревянных башен, отданных Филиппу Бургундскому, позднее были построены склады. Однако, войска были посланы на помощь Роберту II Шотландскому и воевали достаточно успешно. В конечном итоге, впрочем, французы рассорились с шотландцами и весной следующего года значительно поредевшее войско вернулось домой.

Результаты регентства

Эпоха всевластия (1380—1388) дядей Карла VI характеризовалась безраздельным разгулом личных амбиций принцев крови[4]. Неаполитанский поход (1382—1384) Людовика I Анжуйского, фландрский поход Филиппа Смелого, меценатство Жана Беррийского оплачивались из королевской казны, также огромные средства были среди прочего выброшены на неудавшуюся экспедицию в Англию. Победа при Роозенбеке мало что дала французской короне. Для того, чтобы оплатить необходимые на ведение войны и амбиции принцев крови расходы, были резко подняты косвенные налоги и вновь введена подымная подать. Восстания в Париже, Руане, Реймсе были подавлены с редкой жестокостью, на мятежные города были наложены крупные штрафы.

Брак

В 17 лет Карл превратился в статного юношу, крепкого и сильного настолько, что без труда мог сломать руками подкову. Дядьями было решено устроить его брак. На выбор ему были предложены принцессы лотарингская, ланкастерская, австрийская и баварская. Регенты немедленно отвергли возможность брака короля с англичанкой, и склонялись к дочери герцога лотарингского, так как считалось, что она «наиболее привычна к французским манерам», но герцоги Беррийский и Бургундский предпочли в этом случае последовать воле покойного короля, прочившего в жены наследнику немку. С политической точки зрения, брак преследовал цель заручиться немецкой поддержкой против англичан, причём особенно привлекали королевских дядей в этом вопросе баварские Виттельсбахи[5]. Ко всем принцессам были направлены художники, и конечно же, самым красивым оказался портрет Изабеллы Баварской. Но король, проявив неожиданную твёрдость, настоял на том, чтобы лично увидеться с предполагаемой невестой, так как «ему придётся провести с ней в любви всю жизнь». Потому было решено, что герцогиня Брабантская отправится в Амьен вместе с Изабеллой, якобы для поклонения святыням, и туда же как бы невзначай, прибудет король. Принцессу сопровождали её дядья Баварские, но перед встречей с королём французы настояли на том, чтобы возможную невесту переодели, так как «её платье было слишком простым с точки зрения французов».

Карл действительно был увлечён красивой немкой и после первой же аудиенции приказал немедленно готовиться к свадьбе, так как, по собственным его словам, до венчания «не сможет глаз сомкнуть из-за неё». Во время той же аудиенции коннетабль проницательно заметил сеньору де Куси: «клянусь честью, эта дама приберёт короля к рукам целиком и полностью, — он уже смотрит на неё влюблёнными глазами».

18 июля амьенский епископ обвенчал молодых, в тот же день Изабелла была коронована.

Эпоха «мармузетов» (1388—1392)

3 ноября 1388 года Карл VI на заседании королевского совета заявил, что, не будучи более ребёнком, принимает власть в свои руки[6]. Дядья были удалены из совета, их требования компенсировать их затраты по управлению страной оставлены без внимания. Оба герцога уехали в свои владения, по всей видимости спокойно, однако же, на следующий день без видимой причины скончался кардинал Лаонский, как считалось, подвинувший короля к этому шагу. В том, что его смерть была результатом отравления, не сомневался никто.

Фактически апатичный и слабохарактерный король передоверил власть другой придворной партии, получившей название «мармузетов» (Оливье де Клиссон, Жан де Вьенн, Жан ле Мерсье, Жан де Монтагю, Бюро де ла Ривьер)[4]. Это были, в основном, оставшиеся не у дел советники Карла V, мечтавшие вернуться к методам правления покойного короля. Они поделили между собой власть следующим образом: коннетабль возглавил армию, де ла Ривьер взял на себя управление дворцовым хозяйством, Жан де Мерсье и Жан де Монтагю взяли на себя управление финансами. Единственным из прежних правителей остался у власти герцог де Бурбон, дядя короля с материнской стороны. Из парламента и органов управления сторонники дядьёв были удалены. Для пресечения коррупции основные государственные должности должны были впредь замещаться лицами, избранными королевским советом. Были реформированы финансовые органы, в том числе созданы Палата эд и Курия казны и приняты меры по возврату к полноценной монете. В ходе поездки короля в Лангедок в конце 1389 года мармузеты выявили ряд чудовищных финансовых злоупотреблений, имевших место в наместничество Жана Беррийского.

Были частично отменены введённые во времена регентства налоги, Парижу возвратили его древние привилегии, купеческим прево Парижа был назначен будущий биограф короля Жювеналь дез Юрсе. Он приложил все силы, чтобы восстановить речной флот, восстановил спокойствие, и постепенно привел экономику к более устойчивому состоянию.

Канцлером стал Арно де Корбье, изменивший структуру парламента, в который были на равных основаниях введены представители духовенства и светской власти, с англичанами было заключено трёхлетнее перемирие, и постепенно прежние беды стали забываться — во всём произошедшем ранее народ винил жадность и неразборчивость принцев. Сам король, казалось, достиг всего, о чём можно было желать. Как пишет хронист, он «превосходил всех мужчин в королевстве — высокий, крепко сбитый, кровь с молоком, с ярким, проницательным взглядом и шапкой светлых волос. Среди придворных никто не мог соперничать с ним в стрельбе из лука или метании дротика. Он был добр и прост в обращении и не отказывал в аудиенции никому, даже самым незнатным из народа, многих помнил по имени и никогда не забывал оказанных ему услуг. Бывало, он гневался, но никогда не проявлял несправедливости, помня, как веско звучит любое слово, сказанное принцем, и как может осчастливить или повергнуть в отчаяние подданного один его взгляд».

Именно в это время король выбрал своей резиденцией Отель Сен-Поль, у реки, на улице Сен-Антуан. Внутри эта резиденция состояла из прихожей, зала для аудиенций, спальни, двух кабинетов и гардеробной. Также здесь была «неаполитанская комната», комната для занятий, ванная, голубятня, зал Совета, где иногда собирался Парламент, две часовни — большая и малая, парильная комната или, как он сам её называл «комната, чтобы греть спину», вольер, зал для игры в теннис и зоопарк, где держали львов.

Тем временем продолжалась война за Неаполитанское королевство, в которой Карл также решил принять участие, но сначала было решено устроить по всем правилам посвящение в рыцари Людовика II Анжуйского, кузена короля, и по этому случаю устроить рыцарский турнир, а вслед за тем торжественно короновать свою жену и устроить ей триумфальный въезд в столицу. Грандиозные празднества требовали средств, и постепенно король стал забывать собственные обещания и вновь вводить ранее отменённые налоги.

В 1389 году решено было предпринять поход в Неаполитанское королевство, с целью утвердить на троне Людовика II Анжуйского, король также собирался отправиться туда, чтобы по пути проинспектировать все французские провинции. Он прошел через Бургундию, посетил Лион, затем Авиньон, где был принят Климентом VII[2]. 1 ноября состоялась коронация Людовика. 15 ноября король отправился в Лангедок, жители которого неоднократно жаловались на тиранию герцога Беррийского. Герцог предпочел на время уехать, но его казначей Бетизак, наворовавший лично для себя 100 тыс. франков и обвинённый в ереси был сожжён живьём. В дальнейшем король посетил Тулузу и графство Фуа, и наконец вернулся в Париж.

5 февраля 1392 года королева родила сына, объявленного дофином Франции, по поводу чего вновь были устроены пышные празднества. Ребёнок получил имя Карл, вслед за своим старшим братом, который однако, смог прожить только три месяца.

В том же году король сосватал свою дочь Изабеллу за сына герцога Бретонского, дав за ней приданого 500 тыс. золотых франков.

Оборотной стороной правления мармузетов стало всё возрастающее влияние брата короля — Людовика Орлеанского (1370—1407). Теперь уже этот принц, оказавшись у кормила власти, беззастенчиво злоупотреблял ею.

В целом, правление мармузетов не достигло декларируемых целей. Налоговая система осталась неизменной, административные реформы не были доведены до конца[7].

Безумие

Предыстория

Первые тревожные симптомы стали проявляться в апреле 1392 года, когда король впервые перенёс «лихорадку, сопровождавшуюся длительной горячкой», как это называет его личный врач. В дальнейшем стали замечать, что суверен время от времени страдал болезненной раздражительностью, выходя из себя по причине любого громкого или резкого звука, но достаточно быстро успокаиваясь. Отмечали также, что во время этих приступов он делал «движения и жесты, несовместимые с его королевским достоинством». Однако, ситуации не было уделено должного внимания, и она продолжала ухудшаться.

Король в лесу под Ле-Маном

Пьер де Краон, уроженец Анжу, был королевским кузеном. Этот человек имел очень дурную славу с тех пор, как Людовик Анжуйский послал его к жене с просьбой привезти сколь возможно денег для продолжения войны в Италии, а Краон, получив от его жены деньги, как считается, прокутил их в компании венецианских куртизанок. Так или иначе, после смерти мужа, герцогиня Анжуйская начала против него судебный процесс, который завершился в её пользу, и Краону было приказано возместить украденное. Герцоги Беррийский и Бургундский ненавидели его и неоднократно угрожали выбросить из окна, но Краона взял под своё покровительство брат короля, герцог Туреньский, вероятно, из желания насолить обоим дядьям, но и с ним он рассорился, как считается, открыв глаза герцогине на амурные похождения её мужа. По настоянию брата короля Краону было приказано вернуться в Анжу, но тот затаился в Париже, сняв дом на улице Шартон. Неизвестно, чем вызвал его ненависть Оливье де Клиссон — хроникёры предполагают, что это была зависть, — но так или иначе Краон атаковал коннетабля на улице Сен-Антуан, наняв для успеха своего плана несколько бретеров. Клиссон, проходивший по улице только в сопровождении двух безоружных лакеев, вначале принял Краона за брата короля и пытался уговорить оставить свою затею. Поняв, кто перед ним, он обнажил клинок. Кираса, которую Клиссон всегда носил под одеждой, спасла ему жизнь, однако раненый коннетабль упал с коня. Убийцы, сочтя его мёртвым, бежали. Клиссона подобрал на пороге своего дома некий пекарь и послал за помощью в королевскую резиденцию.

К счастью, раны оказались не опасны, хирурги заверили короля, что через 15 дней коннетабль будет здоров. Прево Парижа немедленно организовал погоню за убийцами, трое из которых были схвачены и повешены на следующий день. Краон был заочно приговорён к ссылке и лишению имущества. Он бежал в Бретань, где герцог гостеприимно отнесся к нему и отказался выдать королю.

В этом случае король и его совет были единодушны — решено было собрать войско и атаковать Бретань, местом сбора был назначен город Ле-Ман. К походу присоединились оба дяди короля, причем по этому случаю герцог Беррийский получил прощение и с него взято было слово впредь не притеснять своих подданных.

Герцог Бретонский тем временем прислал письмо, в котором клялся, что не знает, куда бежал из его владений Краон, и в подтверждение своих слов был готов открыть перед королевскими войсками ворота всех городов, чтобы дознание было проведено на месте. В то же время королева Арагонская прислала письмо, что при попытке бежать в Африку в Барселоне был арестован некий французский рыцарь, который, видимо, и был Краоном. Герцоги Беррийский и Бургундский были склонны прервать поход, но коннетабль настоял на его продолжении.

5 августа 1392 года армия покинула Ле-Ман и направилась к Нанту. Король уже накануне похода плохо себя чувствовал, в Амьене он второй раз пролежал несколько дней в постели из-за «лихорадки, сопровождавшейся сильной горячкой», и с тех пор казался печальным и рассеянным. Встревоженные слуги уговаривали его принять лекарство, но он отказался неожиданно резко. День был очень жаркий. По словам летописца, король был одет «в чёрную бархатную куртку, в которой вскоре покрылся потом, ярко-алую шапку, держал в руке жемчужные четки, которые королева дала ему в дорогу».

Он успел отъехать около одного лье от города, когда некий оборванец пустился ему вслед, крича изо всех сил: «Остановись, король! Тебя предали!» Ситуация усугубилась тем, что один из пажей короля как раз в этот момент заснул, или отвлекся, и выпавшее из его рук копье с лязгом ударило по шлему одного из пехотинцев.

Стоит отметить, что о старике «босоногом, с непокрытой головой, одетом в разорванный дублет», пишет лишь Фруассар, узнавший всю историю из вторых рук. Мишель Пуантен, бенедиктинский монах, сопровождавший короля в этом походе, со своей стороны говорит лишь о копье, выпавшем из рук пажа, и о том, что всё произошло «в одном лье от города, недалеко от местного лепрозория».

Так или иначе, известно, что сразу вслед за этим король выхватил из ножен клинок и с воплем «Вперёд, вперёд на предателей!» проткнул пажа, затем бросился на собственных рыцарей. Он успел убить бастарда де Полиньяка, ранил ещё троих и погнался за собственным братом, который, однако, успел укрыться в лесу. В течение часа король рыскал среди собственной армии, пока меч в его руке не сломался, а кастелян двора Гийом Мартель не бросился на круп лошади, обхватив его сзади. Короля повалили на землю, после чего он впал в забытьё и был на повозке доставлен в город. Следующие два дня он пробыл в коме, причём по сообщению личного врача тело короля постепенно остывало, лишь грудь оставалась тёплой и с трудом прослушивались тоны сердца. Все ждали смерти Карла, но на третий день он пришёл в себя. Первый приступ безумия остался позади.

Очнувшись, король немедленно назначил пенсии для вдов и детей убитых, после чего по настоянию врачей вернулся в Париж. Передав бразды правления в руки дядей, которые «не оставили его в беде», он дни напролет проводил в своей парижской резиденции, развлекаясь игрой в теннис и охотой на птиц. К делам правления он отказывался возвращаться, раздражаясь, если ему это предлагали. Окружающие были скорее склонны объяснять такое поведение леностью, но отнюдь не рецидивом болезни.

Второй приступ безумия — «Бал объятых пламенем»

28 января 1393 года королева устроила бал-маскарад по поводу свадьбы одной из своих фрейлин — Катерины де Фастоврин. Карл VI и пять приближённых к нему особ явились в масках и «костюмах дикарей» — надетых прямо на тело льняных мешках, обмазанных воском (или пеком) с приклеенной сверху растрёпанной пенькой, изображавшей шерсть. Людовик Орлеанский поднёс слишком близко факел к одному из ряженых, и костюм, пропитанный воском, вспыхнул; пламя передалось от одного «дикаря» к другому, начался пожар. В толкотне и давке герцогиня Беррийская, закутав короля своими юбками, потушила на нём пламя.

От вида горящих заживо людей рассудок короля вновь помутился, и в течение нескольких дней он не узнавал никого вокруг, отказывался от своего имени и королевского сана, уверял, что никогда не был женат и не имеет детей, раздражался, когда к нему пыталась подойти королева Изабелла, и громко требовал «убрать от него эту женщину, которая за ним следит»[8].

Болезнью короля была встревожена вся страна, ради его выздоровления служились мессы, устраивались паломничества, во имя спасения души короля из Парижа были изгнаны все живущие там евреи. Родившаяся в тот же год принцесса Мария была «обещана Богу» — то есть обречена стать монахиней, чтобы молитвы юной девочки искупили грехи её отца. К королю была отправлена делегация парижских ремесленников и купцов.

Последующие тридцать лет

В дальнейшем болезнь короля приобрела цикличный характер, периоды умопомешательства сменялись просветлениями, когда ничто не напоминало о произошедшем, и Карл мог вполне успешно заниматься своими обязанностями — принимать вассальные присяги, диктовать письма и собирать королевский совет. К несчастью, с годами периоды просветления становились всё короче, а помрачения — тяжелей и продолжительней. Всего было подсчитано, что за тридцать лет до кончины, король перенес от 44 до 52 приступов, во время которых его запирали в его собственной резиденции, где ради безопасности были забраны решетками окна и балкон.

Летописцы обращают внимание, что король сам чувствовал приближение рецидива, и, бросив все дела, спешил назад в Париж, чтобы в течение нескольких месяцев прожить взаперти, затем два или три — снова провести в достаточно вменяемом состоянии. Адвокат двора Жан Жювеналь дез Юрсен так вспоминал о начале одного из приступов:

Как тяжко было слушать сетования и жалобы доброго короля, когда он чувствовал, что вновь погружается в пучину безумия, и взывал к милосердию Господа, и Божьей матери и всех святых, и громко молился; благородные кавалеры, дамы и девицы горько плакали от сострадания и жалости к нему.

Подробности отдельных приступов нам известны лишь за период первых пяти лет, в дальнейшем, как замечает Бертран Гине, посвятивший безумию короля специальную работу, «к его болезни все привыкли, и история двигалась вперёд уже без участия короля».

Известно, что во время следующего периода затмения, случившегося летом того же года, король стал уверять, что его зовут Жорж, и на его гербе изображен лев, пронзённый шпагой. Безумец доходил до того, что пытался соскребать с посуды подлинный герб Валуа, гримасничал и отплясывал что-то бравурное.

В приступах умопомрачения, он бывало орудовал кулаками, бросаясь на любого, находящегося поблизости — впрочем, уже не доходил до убийства. Особенно доставалось королеве Изабелле, в конечном итоге, опасаясь за свою жизнь, она сочла за лучшее поселиться отдельно, лишь время от времени навещая короля во время просветлений. По слухам, герцог Орлеанский советовал ей, забрав с собой детей, бежать из страны[8].

Иногда приступ характеризовался непомерной веселостью, во время которой король вел себя как шкодливый мальчишка, разрывая в клочья занавеси, ломая стулья и швыряя посуду в камин, или наоборот, с воплями бежал от неизвестной опасности.

Несколько раз случалось так, что король воображал, будто сделан из стекла, и громко требовал облачить его в железные латы, чтобы не быть случайно разбитым. В 1405 году он в течение пяти месяцев отказывался мыться и не давал себя стричь и брить, отказывался от еды. В это время, как считается, его должны были обслуживать от 10 до 12 дюжих лакеев, в кирасах, надетых под рубашки, и почти насильно переодевать и мыть короля, менять постельное белье.

Одетта де Шамдивер

Одетта (Удина, Одинетта) де Шамдивер была дочерью королевского конюшего, наследственные владения её отца находились в Бургундии — сеньоры де Шамдивер были вассалами местного герцога. Считается, что её представил ко двору в 1405 году брат короля, и, возможно, какое-то время она была его любовницей. В дальнейшем королева, обратив внимание на юную фрейлину, приставила её сиделкой и наложницей к душевнобольному королю.

Вероятно, Одетта привязалась к нему, и два года спустя родила от короля дочь по имени Маргарита, в дальнейшем признанную Карлом VII и выданную замуж за сеньора де Белльвилль. Некоторые авторы «нетрадиционных теорий» считают, что Маргарита была той, кого мы знаем под именем Жанны д’Арк, а сыграв свою роль, тихо исчезла с исторической сцены.

Так или иначе, Одетта провела рядом с безумным королём 16 лет, практически не отходя от него до самой кончины. Ей одной удавалось успокаивать приступы ярости, по свидетельству летописцев, одного укоризненного взгляда или, в худшем случае, угрозы разлюбить и уйти, хватало, чтобы купировать самый тяжелый рецидив.

Одетте де Шамдивер приписывается введение во Франции игральных карт, которые она заказала некоему художнику, причем из казны за работу было уплачено «шесть су парижской чеканки».

Король увлёкся игрой, причём ставкой в ней служили плотские утехи — проиграв, Одетта должна была разделить постель с королём. Чтобы успокоить больного, она часто уступала ему, и каждый выигрыш король сопровождал радостным криком «Я победил англичан!»

Гипотезы о причинах королевской болезни

К сожалению, источники, описывающие состояние короля, очень скудны и содержат, в основном, не симптомы и врачебные наблюдения, а результаты, которыми оборачивалось то или иное состояние. Как метко заметил Бертран Гине, «описывалось состояние не человека — но короля», потому из имеющихся отрывочных данных можно сделать во многом взаимоисключающие выводы.

Версия первая — психическое расстройство

Авторы, придерживающиеся этой версии, в первую очередь вспоминают, что расстройствами психики страдала мать Карла — Жанна де Бурбон, к тому же, обращается внимание, что Карл V женился на кузине — близкородственный брак тоже мог повлиять на состояние психики потомков. Стоит отметить, что слабоумие проявилось и у внука Карла, сына короля Генриха V и дочери Карла Катерины Валуа — Генриха VI — объявленного в младенческом возрасте королём Англии и Франции. Так же как безумие его деда едва не привело к гибели французского королевства, безумие внука стало началом едва не погубившей феодальную Англию войны Роз.

Потому, если принять версию психического расстройства, состояние Карла отождествляют с наследственной шизофренией, спусковым механизмом которой послужило некое вирусное заболевание («лихорадка, сопровождаемая длительной горячкой») на которую единодушно ссылаются источники.

Другой вариант диагноза — маниакально-депрессивный психоз, но и в том и в другом случае обращается внимание на «нетипичность» протекания.

Версия вторая — отравление

Слухи о том, что «короля околдовали и отравили» начали ходить с первого же приступа болезни — ярости, охватившей Карла в лесу под Ле-Маном.

Привычные методы лечения, состоявшие в то время в исповеди, утешении, назначении успокаивающих средств, не давали эффекта, потому, в полном отчаянии, для излечения короля призывались алхимики и откровенные шарлатаны, один из которых стал потчевать пациента среди прочего — растёртым в порошок жемчугом, что привело, конечно же, не к выздоровлению, а к жестоким болям в желудке. Король в момент просветления однажды обратился к собравшимся придворным и принцам крови:

Ради Бога, если в этом зале присутствует некто или нечто, виновные в моей болезни, прошу не мучить меня далее, а помочь скорее умереть.

Возможно, ещё одним толчком к упорным слухам об отравлении послужило дело некоего Першье, мошенника и убийцы, который под личиной странствующего монаха занимался явно криминальной деятельностью. Однажды, будучи в Париже, монах выпил лишнего, и неосторожно проговорился, что желает отравить короля. Возможно, за этим заявлением ничего не стояло, кроме пьяного бахвальства, но монаха схватили, и среди прочих улик при обыске отняли мешочек с травами, который он носил на шее. Осмотрев содержимое, лекарь короля пришел к выводу, что «одна из трав способна излечивать безумие, вторая — безусловно ядовита, остальные безвредны». За оскорбление величества Першье был повешен.

Но слухи продолжали множиться, и в 1395 году Валентина Висконти, жена герцога Орлеанского была изгнана из дворца, так как её открыто обвиняли в отравлении и «порче», которую она якобы напускала на короля. Оснований тому было два: первое — её происхождение из Милана, «страны интриг и ядов», второе — то, что не узнавая никого и питая враждебность к собственной семье, король тем не менее сохранял нежную привязанность к Валентине, которую звал своей «дорогой сестрой».

Интересно, что гипотеза об отравлении не потеряла своей актуальности и поныне, хотя считается во многом маргинальной. Её сторонники придерживаются мнения, что короля травили спорыньёй, и выдвигают на роль злодейки Изабеллу Баварскую и брата короля — Людовика, якобы желавшего таким образом занять французский престол.

Время внешнего и внутреннего мира (1392—1404)

Приступ безумия Карла VI в лесу под Ле-Маном позволил дядьям короля — Жану Беррийскому, Филиппу II Смелому Бургундскому, Людовику II Бурбонскому — вернуть себе власть. Хотя уже в сентябре 1392 года к Карлу VI вернулся рассудок, это было лишь временной передышкой. Уже в следующем году приступ повторился, в дальнейшем приступы становились всё более частыми и продолжительными. Тем не менее, дядьям короля удалось стабилизировать внутреннее положение страны.

В 1389 году между Англией и Францией было заключено трехлетнее перемирие, затем неоднократно продлеваемое. Ричард II, сломив сопротивление недовольных, последовательно усиливая свою власть, желал мира с Карлом VI, на дочери которого — Изабелле — женился в 1396 году[9].

Свержение Ричарда II в 1399 году Генрихом IV Ланкастером привело к продолжительным смутам в Англии. В результате Генрих IV, пришедший к власти под воинственными лозунгами, так и не смог возобновить войну с Францией.

Так неожиданно после долгой и неудачной первой половины Столетней войны Франция стала ведущей державой в Европе.

Французская дипломатия активно участвовала в решении вопроса о преодолении Великой схизмы. Дважды в 1398 году и 1408 году Франция отказывала в повиновении соперничающим папам, богословы Парижского Университета при поддержке власти активно проповедовали приоритет соборов над папами, предвосхищая идеи Констанцского и Базельского соборов.

Возрождается идея крестовых походов. В 1391 году дядя короля Людовик II Бурбонский возглавил неудачный поход против тунисских мусульман. В 1396 году французские рыцари, возглавляемые Жаном Бесстрашным, сыном Филиппа II Смелого Бургундского, принимали активное участие в крестовом походе Сигизмунда против турок, закончившемся катастрофой под Никополем. Чуть позже французы под командованием маршала Бусико пробились в Константинополь, единственные из европейских рыцарей, откликнувшиеся на призыв о помощи Мануила II.

В 1401 году умер дофин Карл, и титул перешел к его младшему брату Людовику, графу Гиеньскому.

Гражданская война между арманьяками и бургиньонами — первый период (1404—1415)

После смерти Филиппа II Смелого Бургундского в 1404 году согласию пришел конец. С одной стороны, к власти рвался сын покойного Жан Бесстрашный, опиравшийся на всё расширявшиеся владения в Нидерландах. С другой стороны, брат короля Людовик Орлеанский, опираясь на поддержку Изабеллы Баварской, жены Карла VI, добился неограниченного влияния на больного короля. В 1405 году дело дошло до вооруженного столкновения: войска Жана Бесстрашного шли на Париж, Людовик Орлеанский и Изабелла Баварская пытались похитить наследника престола Людовика Гиенского. Конфликт удалось погасить, но стычки в Совете между Людовиком Орлеанским и Жаном Бесстрашным продолжались, при этом обе стороны продолжали собирать войска. К 1407 году конфликтующие стороны удалось склонить к миру, но в ноябре 1407 года Людовик Орлеанский был убит по приказу Жана Бесстрашного[4].

Сразу после убийства своего врага Жан Бесстрашный, опасаясь мести, бежал в свои владения. Убийство Людовика Орлеанского на время сплотило всех принцев крови. Сложившаяся партия противников Жана Бесстрашного в разное время включала в себя вдову Людовика Орлеанского Валентину Висконти, их сына Карла Орлеанского (1391—1465), Жана Беррийского, Людовика II Анжуйского, Людовика II Бурбонского и его сына Жана I Бурбонского, сыновей Карла VI Людовика Гиеньского, Жана Туреньского и будущего Карла VII. Эта партия первоначально называлась орлеанской, но своё более распространённое название — арманьяки — она получила от имени наиболее активного своего члена графа Бернара VII Арманьяка, с 1410 года тестя Карла Орлеанского, с 1416 года коннетабля. Именно Бернар VII Арманьяк приведет на помощь своей партии грозные гасконские банды, носившие на груди фамильный знак графов Арманьяков — белый крест. Сторонники Бургундских герцогов Филиппа II, Жана Бесстрашного и Филиппа III Доброго называются в русскоязычной литературе бургиньонами, то есть буквально «бургундцами».

Поскольку арманьяки на первых порах ограничивались лишь моральной поддержкой вдовы и сына Людовика Орлеанского, Жан Бесстрашный перешёл в наступление. Вскоре после убийства он уже вёл сепаратные переговоры с Жаном Беррийским, Людовиком II Анжуйским о своём прощении. В феврале 1408 года Жан Бесстрашный, договорившийся с принцами, вернулся в Париж, в марте 1408 года доктор Университета Жан Пти перед королём и двором прознёс речь, обвинявшую убитого Людовика Орлеанского в тирании и оправдывавшую его убийство. В Шартре 9 сентября 1409 года перед королём все принцы поклялись забыть обиды.

Между тем, Жан Бесстрашный, опираясь на свою партию и поддержку парижского населения, вскоре фактически захватил власть. В популистских целях Жан Бесстрашный издал от имени короля ряд ордонансов, упорядочивавших систему управления, провёл массовые увольнения в государственных органах, судах, казначействе, сократил жалование королевским чиновникам. Вершиной реформ бургиньонов стал изданный 2627 мая 1413 года так называемый Великий реформаторский ордонанс. Этот ордонанс должен был вернуть к жизни идеи Карла V и мармуазетов, но фактически он так и остался на бумаге.

Между тем возобновившаяся в 1410 году гражданская война между бургиньонами и арманьяками, лидеры которых были объявлены вне закона, закончилась в 1412 года капитуляцией Жана Беррийского и последующим подчинением остальных принцев из партии арманьяков. В августе 1412 года враждующие принцы в очередной раз примирились друг с другом в Оксерре. В ходе этой войны обе стороны просили Генриха IV о вооружённом вмешательстве.

Созыв Жаном Бесстрашным в 1413 году Штатов Лангедойля неожиданно приблизил конец его диктатуры. Бургиньоны, оказавшиеся в подавляющем большинстве в Штатах, и подогреваемые ими парижские низы вели себя вызывающе. 27 апреля 1413 года мятежники во главе с парижским мясником Кабошем ворвались во дворец Людовика Гиеньского, наместника больного короля, перебили его друзей, а затем убили всех найденных ими в Париже арманьяков. В течение последующего месяца мятеж следовал за мятежом, бунтовщики требовали от безумного короля и Штатов всё больших уступок. В результате этого и был издан ранее упомянутый Великий реформаторский ордонанс. Будучи делом рук одной партии, изданный в условиях террора, этот ордонанс только вызвал ответную реакцию арманьяков.

В течение июля 1413 года все лидеры арманьяков пришли к соглашению с Людовиком Гиеньским, бежавшим из Парижа в Понтуаз. 4 августа 1413 года Людовик Гиеньский, приветствуемый населением столицы, уставшим от террора бургиньонов, вернулся в Париж. 23 августа 1413 года Жан Бесстрашный, в свою очередь, бежал из Парижа. 1 сентября 1413 года в Париж вступили отряды арманьяков, возглавляемые принцами. 5 сентября 1413 года Великий реформаторский ордонанс был отменён, Жан Бесстрашный был торжественно объявлен вне закона. Теперь уже торжествующие арманьяки обрушили репрессии на бургиньонов, многие из которых лишились имущества и жизни.

В феврале 1415 года враги вновь подписали Аррасский мир, по которому приговор об изгнании Жану Бесстрашному был отменён, но ни власти, ни компенсаций он не получил. Пятьсот его ближайших сторонников были исключены из списка амнистированных.

Возобновление Столетней войны. Гражданская война между арманьяками и бургиньонами — второй период (1414—1420)

Во время междоусобной войны арманьяки и бургиньоны тайно вели переговоры с Англией, желая получить помощь для уничтожения соперников. Генрих IV не имел возможности вмешаться во французские дела, поглощённый собственными неурядицами. Его сын Генрих V, вступивший на престол в 1413 году, сумел покончить с уэльскими мятежниками и собственно английскими заговорщиками и решил возобновить войну с Францией. Официальные переговоры между французским и английским двором, ведшиеся в 1413—1415 годах, зашли в тупик по вине Генриха V, выставлявшего всё большие требования.

14 августа 1415 года Генрих V во главе английской армии высадился в устье Сены. 14 сентября 1415 года после месячной осады пал Арфлёр. Приближение зимы заставило Генриха V вести армию на север в Кале. Между тем правительство арманьяков, добившихся в 1414 году полного контроля над Карлом VI, собрало в районе Руана французскую армию, намного превосходившую по числу и боевому духу отступавших к Кале англичан. Уставший от французской погони Генрих V принял бой 25 октября 1415 года около Азенкура, в Артуа. Его пехота выстроила укрепления, лучники отличались меткой стрельбой, почва была размыта проливным дождём. Французские рыцари были вынуждены броситься в атаку спешенными и были перебиты английскими лучниками. После победы при Азенкуре Генрих V поспешно отступил в Кале и 16 ноября 1415 года отплыл в Англию.

Этот, по существу, заурядный грабительский набег англичан имел роковые последствия для Франции. Множество французских дворян оказались в плену, за них было необходимо внести выкуп. Королевская казна, опустошённая враждующими партиями, попеременно сменявшимися у кормила власти, была пуста. Напротив, Генрих V, пользуясь своей победой, приобрёл новых союзников: сторону Англии в конфликте принял, в частности, император Сигизмунд.

В довершение всех бед, в том же 1415 году умер от затяжной болезни дофин Людовик, и наследником престола стал его младший брат Карл (будущий Карл VII)[1].

В августе 1417 года Генрих V вновь высадился в Нормандии. На этот раз речь шла не об очередном набеге, началось планомерное завоевание Нормандии. В течение 1417—1419 годов англичанам покорилась вся Нормандия кроме монастыря Мон-Сен-Мишель. Последним нормандским городом, сдавшимся после шестимесячной осады 13 января 1419 года, был Руан.

Между тем партия арманьяков рассыпалась. Одни её вожди, в том числе Карл Орлеанский и Жан I Бурбон, находились в английском плену, другие (Жан Беррийский, Людовик II Анжуйский, сыновья Карла VI — Людовик Гиеньский и Жан Туреньский) умерли. С июня 1417 года номинальным главой арманьякского правительства с титулом генерального наместника короля стал последний сын Карла VI дофин Карл, не обладавший никакими талантами руководителя и не имевший опыта в делах. За его спиной правил деспотичный и жестокий коннетабль Бернар VII Арманьяк. Но террор арманьяков уже не страшил измученное всё возраставшими налогами население. Большая часть городов Шампани и Пикардии, получив обещание от Жана Бесстрашного об освобождении от налогов, впустили гарнизоны бургиньонов. В апреле 1416 года восстание парижан против арманьяков было подавлено с беспримерной жестокостью. Но Бернар VII Арманьяк и дофин Карл совершили роковую ошибку, — воспользовавшись очередным периодом просветления, им удалось обвинить перед королём его жену в распущенности и откровенном сожительстве с герцогом Орлеанским, и таким образом добиться приказа о её высылке из Парижа в Тур, где королева должны была находиться на положении пленницы[1]. 8 ноября 1417 года она бежала из Тура в Труа, где примирилась с Жаном Бесстрашным. Здесь Изабелла Баварская была провозглашена регентшей на время болезни Карла VI, возглавив тем самым правительство бургиньонов, противостоявшее правительству арманьяков во главе с дофином Карлом. 29 мая 1418 года в Париже вспыхнуло восстание, горожане открыли ворота бургиньонам. Находившиеся в Париже арманьяки были вырезаны, погибли канцлер, коннетабль Бернар VII Арманьяк, и лишь начавшаяся в городе чума заставила граждан успокоиться[1]. Дофину Карлу едва удалось бежать. Карл VI оказался вновь в руках бургиньонов.

Однако правительство бургиньонов было также неспособно остановить распад государства. Жан Бесстрашный из популистских соображений отменил важнейшие налоги — эд и талью, правительство с трудом существовало в основном за счет конфискаций и принудительных займов у сторонников арманьяков.

В декабре 1418 года дофин Карл провозгласил себя регентом королевства. Тем временем, полностью покорив Нормандию, Генрих V приближался к Парижу и 31 июля 1419 года взял Понтуаз. Перед лицом опасности арманьяки и бургиньоны начали запоздалые переговоры. Жан Бесстрашный намеревался, примирившись с дофином Карлом, изгнать из его окружения последних арманьяков и править в дальнейшем от его имени. Но этим планам не суждено было сбыться. Во время второй встречи между лидерами партий 10 сентября 1419 года на мосту в Монтро приближенные дофина Карла под предводительством Танги дю Шателя убили Жана Бесстрашного.

Убийство в Монтро, запоздалая месть за смерть Людовика Орлеанского, дискредитировала арманьяков и их лидера дофина Карла в Северной Франции. Новый герцог Бургундский Филипп III Добрый, желая отомстить за смерть своего отца, начал совместно с Изабеллой Баварской переговоры с Генрихом V, завершившиеся договором в Труа (21 мая 1420 года). Париж открыл ворота перед англичанами[10].

В соответствии с этим договором Генрих V, женившийся на последней дочери Карла VI Екатерине, становился наследником французского престола и наместником Карла VI на время болезни последнего[11]. Генрих V становился также герцогом Нормандским и принимал оммаж от герцога Бретонского. Дофин Карл навеки отстранялся от престола за «ужасные и громадные преступления и проступки» — считается, что королеве удалось добиться от супруга подобной уступки, обвинив младшего сына в практической узурпации трона.

Фактический распад Франции (1420—1422)

Таким образом, результатом растянувшейся на пятнадцать лет борьбы за власть между двумя группировками стало фактическое поражение Франции в Столетней войне, потеря престола национальной династией Валуа и переход короны к английским Ланкастерам. По условиям договора Франция не теряла в прямом смысле независимости, но в созданной двойной монархии она отходила на второй план. От Франции фактически отторгались провинции, из-за которых с XII века велась борьба с Англией, — Гиень, Нормандия, Бретань, полновластным сувереном которых становился Генрих V. Филипп III Добрый, ценой своего предательства, становился практически независимым государем, удерживая помимо своих наследственных владений Шампань и Пикардию. Арманьяки, сгруппировавшиеся вокруг слабовольного и неопытного дофина Карла, удерживали за собой свои апанажи к югу от Луары. Центральной власти во Франции фактически не стало.

В декабре 1420 года Карл VI в сопровождении своего зятя и намеченного преемника Генриха V, а также Филиппа III Доброго вернулся в Париж. Парламент одобрил договор в Труа, вызвал дофина Карла на суд и затем заочно осудил его, приговорив к вечному изгнанию из Франции.

Отъезд Генриха V в Англию вновь оживил надежды арманьяков. 22 марта 1421 года в битве при Боже погиб от рук арманьяков брат и предполагаемый наследник Генриха V Кларенс. Рассеянные по Северной Франции гарнизоны арманьяков продолжали партизанскую войну против англичан и бургиньонов, дофин Карл во главе новой армии двинулся на Париж. Генрих V был вынужден вернуться во Францию в июле 1421 года, последующий год ушел у английского короля на деблокирование Парижа. Неожиданная смерть Генриха V 31 августа 1422 года прервала его победную поступь, королём Франции он так и не стал.

Смерть и погребение

Карл VI пережил своего зятя на два месяца. Он скончался 21 октября 1422 года в Париже, во дворце Сен-Поль, брошенный всеми, даже своей женой, в окружении нескольких верных слуг. Причиной смерти была малярия, продолжавшаяся 37 дней, в течение которых от него не отходили верная Одетта и её дочь Маргарита. Король не узнавал их, как, впрочем, уже не способен был узнать никого другого. Последним оказался, по воспоминаниям современников, третий или четвёртый приступ болезни. Впрочем, сознание Карла прояснилось за несколько минут до смерти. Адвокат дез Юрсен так передаёт его последние слова:

Король прошептал: Моя дочь… я тебе отдаю… отдаю… а! Я позабыл, у короля Франции ничего нет… Благословение, вот и все, чем он может одарить… Одетта!… Одетта!..
[12]

Карла оплакивал Париж, по всему пути следования процессии были открыты окна, и люди плакали и молились за успокоение его души. Король был погребён в Сен-Дени, причём, сопровождавшая его процессия была «слишком скромной для короля Франции». Рядом с гробом шли герцог Бедфордский, кастелян, канцлер двора, королевский духовник и несколько мелких чиновников. Возле открытой могилы герольды, как то полагалось по обычаю, сломали свои жезлы и бросили их на гроб короля, Берри, их глава, громким голосом возгласил смерть Карла VI и начало правление его преемника — Генриха Английского, как то прямо вытекало из заключённого в Труа договора. Новому королю исполнился в то время год.

Одновременно своими сторонниками был провозглашён королём Франции Карлом VII и дофин Карл.

Итоги царствования

Таким образом, закономерным итогом 42-летнего царствования Карла VI — сначала малолетнего, потом вялого и не интересующегося государственными делами, затем безумного — стал распад Франции как единого государства. Его преемникам предстояло начать с нуля — изгнать англичан, обуздать принцев крови, ставших фактически независимыми государями, реанимировать государственный механизм. Эту задачу предстояло решить сыну и внуку Карла VI — Карлу VII и Людовику XI.

Брак и дети

Жена: (с 17 июля 1385, Амьен) Изабелла Баварская (ок. 1370 — 24 сентября 1435). Она родила ему 12 детей:

  1. Карл (26 сентября 1386 — 28 декабря 1386), дофин (1386).
  2. Изабелла (13871409); 1-й муж (с 1396): Ричард II (13671400), король Англии (13771399); 2-й муж (с 1406): Карл I (13941465), герцог Орлеанский (14071465).
  3. Жанна (14 июня 13881390), родилась в Сен-Уене, похоронена в аббатстве Монбийон.
  4. Жанна (24 января 1391 — 27 сентября 1433); муж: Жан VI (V) Мудрый (13891442), герцог Бретонский1399).
  5. Карл (6 февраля 1392 — 13 января 1401), дофин (с 1392).
  6. Мария (24 августа 1393 — 19 августа 1438), приоресса Пуасси, умерла в Париже от чумы.
  7. Мишель (11 января 1395 — 8 июля 1422); муж (с 1409): Филипп III Добрый (13961467), герцог Бургундии.
  8. Людовик (22 января 1397 — 18 декабря 1415), дофин (с 1401), герцог Гиеннский, номинальный глава партии арманьяков, наместник при своём отце.
  9. Жан (31 августа 1398 — 4 апреля 1417), герцог Туреньский, дофин (с 1415).
  10. Екатерина (27 октября 1401 — 3 января 1438); 1-й муж (с 2 июня 1420): Генрих V (13871422), король Англии (с 1413 года), наследник французской короны по договору в Труа (1420); 2-й муж (с 1429): Оуэн Тюдор (ок. 1385 — 1461). Её сын от первого брака — Генрих VI (14211471), король Англии (14221461 и 14701471), последний из династии Ланкастеров. Её внук от второго брака — Генрих VII (14571509), король Англии (с 1485 года), основатель династии Тюдоров.
  11. Карл VII (22 февраля 1403 — 22 июля 1461), граф Понтье, дофин (с 1417), глава арманьяков после смерти своих старших братьев, с 1422 года — король Франции.
  12. Филипп (род. и ум. 10 ноября 1407).

Внебрачная связь: Одинетта де Шамдивер (13901424), одна дочь:

  1. Маргарита де Валуа (14071458), узаконена в 1428 году; муж: с 1428 Жан де Бельвиль, сеньор де Монтегю.

В культуре

  • Является одним из героев исторической хроники У. Шекспира «Генрих V» и нескольких её экранизаций, последняя из которых датируется 2007 годом.
  • Поэт-романтик Жерар де Нерваль (1808—1855) посвятил безумному королю поэму «Сон Карла VI». Также Карл VI появляется в его романе «Король шутов».
  • Также выступает героем в романе А. Дюма-отца «Изабелла Баварская».
  • «Бал объятых пламенем» стал основой рассказа Эдгара Алана По «Прыг-скок»[13].
  • Последние годы жизни короля описываются в единственном романе Райнера Марии Рильке «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1910).
  • Жизни и безумию Карла VI посвящён роман современной голландской писательницы Хеллы Хаассе «Заблудившись в тёмном лесу» (1949).
  • Французский романист Ги Бретон посвятил Карлу и Изабелле Баварской несколько глав в первом томе своих «Историй любви в истории Франции» (1954)[14].
  • Фильм под названием «Предательство королевы, преданный король Карл VI Французский» был снят в 1911 году Луисом Фейядом (Франция).
  • Карл VI также выступает одним из персонажей в телесериале «Возраст королей» (1960), посвящённом жизни Генриха V Английского. В роли Карла снимались Джон Уорнер и Алан Роу. В «Хронике короля Генриха V, и битве при Азенкуре» (1944) эту роль исполнил Харкорт Уильямс[15].

Напишите отзыв о статье "Карл VI (король Франции)"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 [www.france-pittoresque.com/spip.php?article2320 Charles VI le Fou] (фр.), Paris: France pittoresque. Проверено 10 февраля 2009.
  2. 1 2 [www.wga.hu/tours/gothic/history/charles6.html Charles VI] (англ.). Проверено 19 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcSENvg Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  3. [www.diclib.com/cgi-bin/d1.cgi?l=ru&base=bse&page=showid&id=41103 Майотены] // Большая советская энциклопедия : Сб.
  4. 1 2 3 France Perrin [www.lib.ru Charles VI le Bien-Aimé ou le Fol] // Dictionnaire d`Histoire de France : Сб. — P..
  5. [chrisagde.free.fr/valdirects/ch6vie.php3?page=2 Isabeau de Bavière: l'alliance bavaroise]. Проверено 10 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcSiVAA Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  6. [www.roi-france.com/personnages_de_l'histoire_de_France/181/Charles_VI_roi_de_France_le_Fou Charles VI roi de France - le Fou (03/12/1368 - 21/10/1422)] (fr.). Проверено 15 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcTDL7t Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  7. Рыжов К. Карл VI Безумный // [www.hrono.info/biograf/bio_k/karl6bezum.html Все монархи мира, Западная Европа]. — 2-е изд. — М.: Вече, 1999. — 656 с. — ISBN 5-7838-0374-X.
  8. 1 2 [chrisagde.free.fr/valdirects/ch6vie.php3?page=5 Odinette de Champdivers, la "petite reine" de Charles VI]. Проверено 10 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcUBlXZ Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  9. [www.newacropol.ru/Alexandria/history/Darc/War/ Столетняя война]. Проверено 15 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcUfIdT Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  10. [www.frenchhistory.net/fr/036.php CHARLES VI - AZINCOURT] (fr.). Проверено 15 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcVpWF5 Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  11. [www.roisdefrance.no-ip.org/Lesroisdefrance/24charlesVlesagecharlesVIlefol.php CHARLES VI LE FOU] (fr.). Проверено 19 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcWb2RO Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  12. Lavirotte César [www.lib.ru Odette de Champdivers la petite reine de France après la mort de Charles VI] : Сб. — Dijon.: presse méchanique de Loireau-Fichon, 1852-1853. — Т. 2, № 2. — С. 147-166.
  13. Эдгар Алан По. [www.serann.ru/t/t92_0.html «Прыг-скок» в Библиотеке Серанн]. Проверено 15 февраля 2009. [www.webcitation.org/61DcXHmuI Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  14. [www.litportal.ru/genre24/author1808/read/page/14/book9592.html Истории любви в истории Франции]. Проверено 15 февраля 2009.
  15. Карл VI (король Франции) (англ.) на сайте Internet Movie Database

Источники

  1. Басовская Н. И. Столетняя война: Леопард против лилии. — М.: Олимп, 2002. — 428 с. — ISBN 5-8195-0725-8.
  2. Перруа Э. Столетняя война. — СПб., 2002.
  3. Рыжов К. Западная Европа. — М., 2001. (из серии «Все монархи мира»)
  4. [genealogy.euweb.cz/capet/capet20.html#C6 Генеалогическое древо Валуа]

Ссылки

Предшественник:
Карл V
Король Франции
13801422
Преемник:
Карл VII
   Короли и императоры Франции (987—1870)
Капетинги (987—1328)
987 996 1031 1060 1108 1137 1180 1223 1226
Гуго Капет Роберт II Генрих I Филипп I Людовик VI Людовик VII Филипп II Людовик VIII
1226 1270 1285 1314 1316 1316 1322 1328
Людовик IX Филипп III Филипп IV Людовик X Иоанн I Филипп V Карл IV
Валуа (1328—1589)
1328 1350 1364 1380 1422 1461 1483 1498
Филипп VI Иоанн II Карл V Карл VI Карл VII Людовик XI Карл VIII
1498 1515 1547 1559 1560 1574 1589
Людовик XII Франциск I Генрих II Франциск II Карл IX Генрих III
Бурбоны (1589—1792)
1589 1610 1643 1715 1774 1792
Генрих IV Людовик XIII Людовик XIV Людовик XV Людовик XVI
1792 1804 1814 1824 1830 1848 1852 1870
Наполеон I (Бонапарты) Людовик XVIII Карл X Луи-Филипп I (Орлеанский дом) Наполеон III (Бонапарты)

Отрывок, характеризующий Карл VI (король Франции)

– Да, – сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. – Я уверена, что мой муж будет согласен, – сказала графиня, – но ваш батюшка…
– Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это то я хотел сообщить вам, – сказал князь Андрей.
– Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
– Это не могло быть иначе, – со вздохом сказал князь Андрей.
– Я пошлю вам ее, – сказала графиня и вышла из комнаты.
– Господи, помилуй нас, – твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
– Что? Мама?… Что?
– Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, – сказала графиня холодно, как показалось Наташе… – Поди… поди, – проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
– Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь».
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
– Любите ли вы меня?
– Да, да, – как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
– Об чем? Что с вами?
– Ах, я так счастлива, – отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
– Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? – сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. «Неужели это я, та девочка ребенок (все так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена , равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?»
– Нет, – отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
– Простите меня, – сказал князь Андрей, – но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… – сказал князь Андрей с неестественной улыбкой.
– Зачем вы это говорите? – перебила его Наташа. – Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, – сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
– В год вы узнаете себя…
– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.


Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем , теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.


Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. – «Тебе хочется его (Николеньку) сделать такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил…
Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе – в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он – Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.
Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.
Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.
«Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie».
«Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду – смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу Лизе, которая не только не сделала какого нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства – я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, – слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы Андрей когда нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.
Мари».


В середине лета, княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей объявлял о своей помолвке с Ростовой. Всё письмо его дышало любовной восторженностью к своей невесте и нежной дружбой и доверием к сестре. Он писал, что никогда не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал жизнь; он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он ничего не сказал ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое согласие, и не достигнув бы цели, раздражила бы отца, и на себе бы понесла всю тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело не было так окончательно решено, как теперь. «Тогда отец назначил мне срок, год, и вот уже шесть месяцев, половина прошло из назначенного срока, и я остаюсь более, чем когда нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь, на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на всё это и есть ли надежда на то, чтобы он согласился сократить срок на три месяца».
После долгих колебаний, сомнений и молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:
– Напиши брату, чтоб подождал, пока умру… Не долго – скоро развяжу…
Княжна хотела возразить что то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более возвышать голос.
– Женись, женись, голубчик… Родство хорошее!… Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша мачеха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачеха Николушки будет – она, а я на Бурьенке женюсь!… Ха, ха, ха, и ему чтоб без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? – обратился он к княжне Марье: – с Богом, по морозцу, по морозцу… по морозцу!…
После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый – разговор о мачехе и любезности к m lle Bourienne.
– Отчего же мне на ней не жениться? – говорил он дочери. – Славная княгиня будет! – И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.
Николушка и его воспитание, Andre и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду дали ей божьи люди – юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»
Была одна странница, Федосьюшка, 50 ти летняя, маленькая, тихенькая, рябая женщина, ходившая уже более 30 ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, – княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что как ни странно это было – ей надо было итти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения.
Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.
«Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить – пойду дальше. И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!…» думала княжна Марья.
Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога.



Библейское предание говорит, что отсутствие труда – праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие – сословие военное. В этой то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre [дурного тона], но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своей жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков родителей.
Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Всё это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери, холодными классическими письмами, начинавшимися: Ma chere maman [Моя милая матушка] и кончавшимися: votre obeissant fils, [Ваш послушный сын,] умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что, ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался не попроситься ли в отпуск, чтоб увидать Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.
Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, что было должно.
Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба (что ему особенно интересно было), произведен ли он будет в ротмистры, или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него, и которых Ростов на пари бил, что продаст за 2 тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, – он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда то туда, где всё было вздор и путаница.
Через неделю вышел отпуск. Гусары товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по 15 руб. подписки, – играли две музыки, пели два хора песенников; Ростов плясал трепака с майором Басовым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его, и кричали ура! Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции.
До половины дороги, как это всегда бывает, от Кременчуга до Киева, все мысли Ростова были еще назади – в эскадроне; но перевалившись за половину, он уже начал забывать тройку саврасых, своего вахмистра Дожойвейку, и беспокойно начал спрашивать себя о том, что и как он найдет в Отрадном. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее, гораздо сильнее (как будто нравственное чувство было подчинено тому же закону скорости падения тел в квадратах расстояний), он думал о своем доме; на последней перед Отрадным станции, дал ямщику три рубля на водку, и как мальчик задыхаясь вбежал на крыльцо дома.
После восторгов встречи, и после того странного чувства неудовлетворения в сравнении с тем, чего ожидаешь – всё то же, к чему же я так торопился! – Николай стал вживаться в свой старый мир дома. Отец и мать были те же, они только немного постарели. Новое в них било какое то беспокойство и иногда несогласие, которого не бывало прежде и которое, как скоро узнал Николай, происходило от дурного положения дел. Соне был уже двадцатый год. Она уже остановилась хорошеть, ничего не обещала больше того, что в ней было; но и этого было достаточно. Она вся дышала счастьем и любовью с тех пор как приехал Николай, и верная, непоколебимая любовь этой девушки радостно действовала на него. Петя и Наташа больше всех удивили Николая. Петя был уже большой, тринадцатилетний, красивый, весело и умно шаловливый мальчик, у которого уже ломался голос. На Наташу Николай долго удивлялся, и смеялся, глядя на нее.
– Совсем не та, – говорил он.
– Что ж, подурнела?
– Напротив, но важность какая то. Княгиня! – сказал он ей шопотом.
– Да, да, да, – радостно говорила Наташа.
Наташа рассказала ему свой роман с князем Андреем, его приезд в Отрадное и показала его последнее письмо.
– Что ж ты рад? – спрашивала Наташа. – Я так теперь спокойна, счастлива.
– Очень рад, – отвечал Николай. – Он отличный человек. Что ж ты очень влюблена?
– Как тебе сказать, – отвечала Наташа, – я была влюблена в Бориса, в учителя, в Денисова, но это совсем не то. Мне покойно, твердо. Я знаю, что лучше его не бывает людей, и мне так спокойно, хорошо теперь. Совсем не так, как прежде…
Николай выразил Наташе свое неудовольствие о том, что свадьба была отложена на год; но Наташа с ожесточением напустилась на брата, доказывая ему, что это не могло быть иначе, что дурно бы было вступить в семью против воли отца, что она сама этого хотела.
– Ты совсем, совсем не понимаешь, – говорила она. Николай замолчал и согласился с нею.
Брат часто удивлялся глядя на нее. Совсем не было похоже, чтобы она была влюбленная невеста в разлуке с своим женихом. Она была ровна, спокойна, весела совершенно по прежнему. Николая это удивляло и даже заставляло недоверчиво смотреть на сватовство Болконского. Он не верил в то, что ее судьба уже решена, тем более, что он не видал с нею князя Андрея. Ему всё казалось, что что нибудь не то, в этом предполагаемом браке.
«Зачем отсрочка? Зачем не обручились?» думал он. Разговорившись раз с матерью о сестре, он, к удивлению своему и отчасти к удовольствию, нашел, что мать точно так же в глубине души иногда недоверчиво смотрела на этот брак.
– Вот пишет, – говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, – пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, что с ней делается всякий раз, как письма его получаем. А впрочем Бог даст, всё и хорошо будет, – заключала она всякий раз: – он отличный человек.


Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митеньке и потребовал у него счеты всего. Что такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька. Разговор и учет Митеньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.
– Разбойник! Неблагодарная тварь!… изрублю собаку… не с папенькой… обворовал… – и т. д.
Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитой кровью в глазах, за шиворот вытащил Митеньку, ногой и коленкой с большой ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»
Митенька стремглав слетел с шести ступеней и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митенька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митеньки, знали спасительную силу этой клумбы.)
Жена Митеньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.
Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо них и пошел в дом.
Графиня узнавшая тотчас через девушек о том, что произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой сказал ему:
– А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митенька рассказал все.
«Я знал, подумал Николай, что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».
– Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
– Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И что сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.
– Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми но не знал, как поправить это) – Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я…
– Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.
«Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, думал он. Еще от угла на шесть кушей я понимал когда то, но по странице транспорт – ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.
– А вот как, – отвечал Николай. – Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! – и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.


Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко красными островами посреди ярко зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время. Собаки горячего, молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть собакам и 16 сентября итти в отъезд, начиная с дубравы, где был нетронутый волчий выводок.
В таком положении были дела 14 го сентября.
Весь этот день охота была дома; было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. 15 сентября, когда молодой Ростов утром в халате выглянул в окно, он увидал такое утро, лучше которого ничего не могло быть для охоты: как будто небо таяло и без ветра спускалось на землю. Единственное движенье, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканной грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками. Чернопегая, широкозадая сука Милка с большими черными на выкате глазами, увидав хозяина, встала, потянулась назад и легла по русачьи, потом неожиданно вскочила и лизнула его прямо в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно бросилась к крыльцу и подняв правило (хвост), стала тереться о ноги Николая.
– О гой! – послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё таки был его человек и охотник.
– Данила! – сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы.
– Что прикажете, ваше сиятельство? – спросил протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и два черные блестящие глаза взглянули исподлобья на замолчавшего барина. «Что, или не выдержишь?» как будто сказали эти два глаза.
– Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а? – сказал Николай, чеша за ушами Милку.
Данило не отвечал и помигал глазами.
– Уварку посылал послушать на заре, – сказал его бас после минутного молчанья, – сказывал, в отрадненский заказ перевела, там выли. (Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место.)
– А ведь ехать надо? – сказал Николай. – Приди ка ко мне с Уваркой.
– Как прикажете!
– Так погоди же кормить.
– Слушаю.
Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был не велик ростом, видеть его в комнате производило впечатление подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни. Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как нибудь господских покоев, и стараясь поскорее всё высказать и выйти на простор, из под потолка под небо.
Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы, что собаки ничего (Даниле и самому хотелось ехать), Николай велел седлать. Но только что Данила хотел выйти, как в комнату вошла быстрыми шагами Наташа, еще не причесанная и не одетая, в большом, нянином платке. Петя вбежал вместе с ней.
– Ты едешь? – сказала Наташа, – я так и знала! Соня говорила, что не поедете. Я знала, что нынче такой день, что нельзя не ехать.
– Едем, – неохотно отвечал Николай, которому нынче, так как он намеревался предпринять серьезную охоту, не хотелось брать Наташу и Петю. – Едем, да только за волками: тебе скучно будет.
– Ты знаешь, что это самое большое мое удовольствие, – сказала Наташа.
– Это дурно, – сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал.
– Тщетны россам все препоны, едем! – прокричал Петя.
– Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала, что тебе нельзя, – сказал Николай, обращаясь к Наташе.
– Нет, я поеду, непременно поеду, – сказала решительно Наташа. – Данила, вели нам седлать, и Михайла чтоб выезжал с моей сворой, – обратилась она к ловчему.
И так то быть в комнате Даниле казалось неприлично и тяжело, но иметь какое нибудь дело с барышней – для него казалось невозможным. Он опустил глаза и поспешил выйти, как будто до него это не касалось, стараясь как нибудь нечаянно не повредить барышне.


Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в этот день, 15 го сентября, развеселившись, собрался сам тоже выехать.
Через час вся охота была у крыльца. Николай с строгим и серьезным видом, показывавшим, что некогда теперь заниматься пустяками, прошел мимо Наташи и Пети, которые что то рассказывали ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак своей своры, тронулся через гумно в поле, ведущее к отрадненскому заказу. Лошадь старого графа, игреневого меренка, называемого Вифлянкой, вел графский стремянной; сам же он должен был прямо выехать в дрожечках на оставленный ему лаз.
Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми, доезжачими и выжлятниками, выехало 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130 ти собак и 20 ти конных охотников.
Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к отрадненскому лесу.
Как по пушному ковру шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистыванье охотника, то храп лошади, то удар арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем месте.
Отъехав с версту, навстречу Ростовской охоте из тумана показалось еще пять всадников с собаками. Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами.
– Здравствуйте, дядюшка, – сказал Николай, когда старик подъехал к нему.
– Чистое дело марш!… Так и знал, – заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), – так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) – Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя – чистое дело марш! – под носом выводок возьмут.
– Туда и иду. Что же, свалить стаи? – спросил Николай, – свалить…
Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верной рукой, без усилия, осадила его.
Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты.
– Здравствуйте, дядюшка, и мы едем! – прокричал Петя.
– Здравствуйте то здравствуйте, да собак не передавите, – строго сказал дядюшка.
– Николенька, какая прелестная собака, Трунила! он узнал меня, – сказала Наташа про свою любимую гончую собаку.
«Трунила, во первых, не собака, а выжлец», подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое должно было их разделять в эту минуту. Наташа поняла это.
– Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому нибудь, – сказала Наташа. Мы станем на своем месте и не пошевелимся.
– И хорошее дело, графинечка, – сказал дядюшка. – Только с лошади то не упадите, – прибавил он: – а то – чистое дело марш! – не на чем держаться то.
Остров отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом.
– Ну, племянничек, на матерого становишься, – сказал дядюшка: чур не гладить (протравить).
– Как придется, отвечал Ростов. – Карай, фюит! – крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам.
Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую как и он, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь.
Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, – волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо.
Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять. Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.
– Ну, Настасья Ивановна, – подмигивая ему, шопотом сказал граф, – ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.
– Я сам… с усам, – сказал Настасья Ивановна.
– Шшшш! – зашикал граф и обратился к Семену.
– Наталью Ильиничну видел? – спросил он у Семена. – Где она?
– Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьяно встали, – отвечал Семен улыбаясь. – Тоже дамы, а охоту большую имеют.
– А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? – сказал граф, хоть бы мужчине в пору!
– Как не дивиться? Смело, ловко.
– А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? – всё шопотом спрашивал граф.
– Так точно с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, – говорил Семен, зная, чем угодить барину.
– Хорошо ездит, а? А на коне то каков, а?
– Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть – лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да уж такого молодца поискать!
– Поискать… – повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. – Поискать? – сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.
– Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил то Сидорыч… – Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. – На выводок натекли… – прошептал он, прямо на Лядовской повели.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из за леса и звучал далеко в поле.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. «Назад!» крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее.
Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот, вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.
– Береги! – закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.
Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данила без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.
– Улюлюлю, улюлю!… – кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.
– Ж… – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.
– Про…ли волка то!… охотники! – И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобой, приготовленной на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.


Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих, он чувствовал то, что совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где нибудь травили, и что что нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбою о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стоит, говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах „дядюшки“, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвой хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из за куста направо.
«Нет, не будет этого счастья, думал Ростов, а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, что было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.
– Улюлюлю! – шопотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти.
– Пускать – не пускать? – говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился – назад или вперед? Э! всё равно, вперед!… видно, – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.
– Улюлю!… – не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе… вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как она это всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги.
– Улюлюлюлю! – кричал Николай.
Красный Любим выскочил из за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту ж секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.
– Уйдет! Нет, это невозможно! – думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.
– Карай! Улюлю!… – кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти на встречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.
– Караюшка! Отец!.. – плакал Николай…
Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног и наддал скоку. Но тут – Николай видел только, что что то сделалось с Караем – он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.
Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившейся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылезал из водомоины.
– Боже мой! За что?… – с отчаянием закричал Николай.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.
Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его. Еще в начале этой травли, Данила, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек. Данила выпустил своего бурого не к волку, а прямой линией к засеке так же, как Карай, – на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.
Данила скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данила уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данила, привстав, сделал падающий шаг и всей тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данила прошептал: «Не надо, соструним», – и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данила раза два с одного бока на другой перевалил волка.
С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.
– О, материщий какой, – сказал он. – Матёрый, а? – спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
– Матёрый, ваше сиятельство, – отвечал Данила, поспешно снимая шапку.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.