Катастрофа Ан-24 под Бугульмой

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Рейс Ф-77 Аэрофлота

Ан-24Б компании Аэрофлот
Общие сведения
Дата

2 марта 1986 года

Время

03:04 МСК

Характер

Самопроизвольное отключение левой силовой установки, потеря управления в полёте

Причина

Конструктивные недостатки, ошибка экипажа

Место

близ Бугульмы (ТАССР РСФСР, СССР)

Координаты

54°42′49″ с. ш. 52°51′48″ в. д. / 54.71361° с. ш. 52.86333° в. д. / 54.71361; 52.86333 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=54.71361&mlon=52.86333&zoom=14 (O)] (Я)Координаты: 54°42′49″ с. ш. 52°51′48″ в. д. / 54.71361° с. ш. 52.86333° в. д. / 54.71361; 52.86333 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=54.71361&mlon=52.86333&zoom=14 (O)] (Я)

Воздушное судно
Модель

Ан-24Б

Авиакомпания

Аэрофлот (УГАЦ, Быковский ОАО)

Пункт вылета

Быково, Москва

Остановки в пути

Чебоксары

Пункт назначения

Бугульма

Рейс

Ф-77

Бортовой номер

CCCP-46423

Дата выпуска

20 февраля 1968 года

Пассажиры

34

Экипаж

4

Погибшие

38 (все)

В воскресенье 2 марта 1986 года в окрестностях Бугульмы потерпел катастрофу Ан-24Б компании Аэрофлот, в результате чего погибли 38 человек.





Самолёт

Ан-24Б с бортовым номером 46423 (заводской — 87304108) был выпущен заводом Антонова 20 февраля 1968 года. Всего на момент катастрофы авиалайнер имел в общей сложности 31 570 часов налёта и 23 765 посадок[1].

Предшествующие обстоятельства

Самолёт выполнял рейс Ф-77 из Москвы в Бугульму с промежуточной посадкой в Чебоксарах. Пилотировал его экипаж из 61-го лётного отряда, состоявший из командира (КВС) В. А. Пастухова, второго пилота А. С. Чепрасова и бортмеханика А. Б. Штейна. В салоне работала стюардесса Н. А. Баскакова. 02:02 МСК) Ан-24 вылетел из Чебоксарского аэропорта и после набора высоты занял эшелон 4500 метров. На его борту находились 34 пассажира: 32 взрослых и 2 ребёнка[1].

Согласно имеющемуся у экипажа прогнозу погоды, в Бугульме ожидалась сплошная облачность высотой 120 метров и верхней границей 3000 метров, ветер юго-восточный свежий (160° 5 м/с), сильный снегопад, дымка, видимость 1500 метров. Также временами ожидался туман, при этом горизонтальная видимость снижалась до 800 метров. а вертикальная — до 80. Фактическая погода в Бугульме почти соответствовала прогнозу, причём видимость была даже 4000 метров — в два с лишним раза выше ожидаемой. Такая погода соответствовала метеорологическому минимуму командира экипажа[1].

На подходе к Бугульме, в 02:54 МСК (52-я минута полёта) экипаж после получения разрешения диспетчера отключил автопилот и приступил к снижению до высоты круга — 400 метров, которую занял в 20 километрах от аэропорта Бугульмы. По указанию диспетчера, заход на посадку выполнялся правым доворотом по ОСП с посадочным курсом 192°. В 16 километрах от торца ВПП экипаж выполнил четвёртый разворот и вышел на предпосадочную прямую. Без отклонений от РЛЭ были выпущены шасси и закрылки на 15°. Скорость полёта при этом составляла 230 км/ч, а режим двигателей поначалу был установлен на 28—30° по УПРТ. На 63-й минуте полёта в 03:04 МСК экипаж в соответствие с РЛЭ довыпустил закрылки в посадочное положение (38°), а так как при этом увеличилось аэродинамическое сопротивление, то, с целью сохранения скорости полёта, режим двигателей был повышен до 40° по УПРТ[1].

Катастрофа

Но спустя секунду с момента увеличения режима, при скорости 225 км/ч самопроизвольно сработала система автоматического флюгирования левого двигателя, которая также зафлюгировала левый воздушный винт. Возникла несимметричность тяги, из-за чего появился разворачивающий правый момент и самолёт начал быстро входить в левый крен, который через 5 секунд достиг 20°, а также уклоняться влево. Экипаж почти сразу заметил отказ левой силовой установки и попытался парировать появившийся левый крен отклонением элеронов на 19° на создание правого крена, а также стал с силой давить на правую педаль, с целью повернуть вправо руль направления. Но давя на правую педаль, пилоты лишь компенсировали руль направления от самопроизвольного ухода влево, так как самолёт начал входить в скольжение на левое крыло. Прилагаемые на педаль усилия в 15 килограмм только удерживали руль направления в нейтральном положении, но это не парировало возникший разворачивающий момент. Однако за счёт отклонения элеронов экипажу удалось уменьшить левый крен до 9°[1].

Из-за появившегося высокого угла скольжения, скорость начала падать, поэтому пилоты отклонили штурвалы от себя, несколько направив нос вниз и надеясь таким образом увеличить скорость. Однако эта мера не помогала, поэтому экипаж перевёл оставшийся рабочий правый двигатель во взлётный режим, забыв при этом, что, согласно РЛЭ, предварительно стоило вывести самолёт из левого крена и ввести в правый. В результате левый крен начал только увеличиваться, достигнув значения более 50°, при этом также начали расти углы скольжения и кабрирования. Аэродинамическое сопротивление возросло в полтора раза, поэтому скорость начала падать. Экипаж попытался устранить крен полным отклонением элеронов и руля направления, но эти меры уже были запоздалыми. К этому моменту авиалайнер летел со скоростью 155 км/ч с углом скольжения 18—21° и отклонившись от посадочного курса на 50° (до 142°)[1].

На скорости 140 км/ч Ан-24 перешёл в сваливание, а его крен быстро достиг 110°. Спустя 25 секунд с момента отключения левого двигателя, под углом 40° и с левым креном 3° летящий по курсу 15° самолёт с поступательной скоростью 320 км/ч и с вертикальной 40 м/с врезался в землю в 8 километрах от торца ВПП по азимуту 15° (500 метров от оси ВПП). От удара авиалайнер полностью разрушился, а обломки разбросало по площади 136 на 40 метров, пожара при этом не возникло. Все 38 человек на борту погибли[1].

Причины

Согласно данным с бортового самописца, когда в 03:04 после довыпуска закрылков экипаж увеличил режим двигателей, включился флюгер-насос левого двигателя, что и привело к флюгированию левой силовой установки. Таким образом, выключение двигателя и флюгирование воздушного винта произошло не из-за отказа двигателя, а из-за подачи электрического сигнала, при этом обратной тяги в полёте не было[1].

По данным комиссии, этот электрический сигнал возник вследствие неисправности датчика автоматического флюгирования ДАФ-24 левого двигателя, так как в микровыключателе КВ-9-1 из-за износа его упора и контактной пружины замкнулись электрические контакты. Микровыключатель КВ-9-1 в реальных условиях эксплуатации в составе ДАФ-24 недостаточно надёжен к вибронагрузкам и ранее в период с 1981 по 1985 годы произошло целых 22 случая таких отказов. Непосредственно на разбившемся Ан-24 CCCP-46423 также раньше были два случая автоматического флюгирования воздушного винта, и оба левом двигателе: 28 января 1985 года в горизонтальном полёте на высоте 6000 метров и 21 февраля 1986 года (за 9 дней до катастрофы) на земле при подготовке к взлёту. Непосредственно в последнем случае причину не выявили и не устранили. При периодическом контроле состояния ДАФ-24, проводимом каждые 300±30 часов, выявить все случаи износа микровыключателя КВ-9-1 просто невозможно, причём отказы не были полностью устранены даже после внедрения промышленностью специальных мероприятий[1].

Что до действий экипажа, то результаты моделирования ситуации показали, что если в течение первых восьми секунд с момента начала развития аварийной ситуации (остановка двигателя) вмешаться в управление путевым каналом и парировать момент рыскания отклонением руля направления на 10°, а элероны отклонить на половину полного хода, то самолёт входил в правый крен и выдерживал прямолинейный полёт на заданной траектории снижения. При этом указанные в РЛЭ рекомендации по действиям экипажа при отказе двигателя на предпосадочном планировании были правильными[1].

Таким образом, на основании результатов расследования были сделаны следующие выводы[1]:

  1. Самопроизвольное выключение левого двигателя с вводом лопастей воздушного винта во флюгерное положение произошло из-за отказа датчика автоматического флюгирования ДАФ-24 вследствие износа деталей микровыключателя КВ-9-1. Дефект конструктивный.
  2. Выход самолёта на большие углы скольжения и сваливание обусловлены следующими ошибочными действиями экипажа:
    1. неотклонением руля направления на парирование рыскания после отказа двигателя и недостаточное отклонение руля направления после выдачи правому двигателю взлётного режима без предварительного создания крена на работающий двигатель;
    2. некоординированным парированием разворачивающего момента после отказа двигателя (только элеронами);
    3. недостаточным отклонением штурвала от себя для парирования кабрирующего момента от скольжения, что привело к потере скорости.
  3. Экипаж располагал возможностью своевременного отклонения руля направления (как по усилиям, так и по времени) для парирования разворота после отказа двигателя и обеспечения вывода самолёта из крена и скольжения и восстановления исходной скорости и направления полета.
  4. Характеристики устойчивости и управляемости самолёта после отказа двигателя обеспечивали вывод самолёта из крена и скольжения и восстановление исходной скорости полёта.

Заключение: ночью, в облаках, на траектории предпосадочного снижения с полностью выпущенными закрылками и шасси произошло самопроизвольное флюгирование воздушного винта и выключение двигателя левой силовой установки. В данной обстановке экипаж допустил ошибки в технике пилотирования, что привело к потере скорости и сваливанию самолёта с его последующим столкновением с земной поверхностью.

[1]

Напишите отзыв о статье "Катастрофа Ан-24 под Бугульмой"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [www.airdisaster.ru/database.php?id=133 Катастрофа Ан-24Б Быковского ОАО близ Бугульмы]. airdisaster.ru. Проверено 6 июня 2013. [www.webcitation.org/6HCSmPAAp Архивировано из первоисточника 7 июня 2013].

Отрывок, характеризующий Катастрофа Ан-24 под Бугульмой

– Нет, его так не уломаешь ни за что, – говорил Анатоль, – постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к***.
– Едем, – закричал Пьер, – едем!… И Мишку с собой берем…
И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.


Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10 го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
«Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
– Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
– Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
«Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.