Катастрофа Ил-12 под Зугдиди

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Рейс 229 Аэрофлота

Ил-12 компании Аэрофлот
Общие сведения
Дата

14 июня 1953 года

Характер

Разрушение в воздухе

Причина

Сложные погодные условия (гроза), ошибка авиадиспетчеров

Место

близ Григориши, 15 км от Зугдиди (ГССР, СССР)

Воздушное судно
Модель

Ил-12П

Авиакомпания

Аэрофлот (Грузинское ТУ ГВФ, 112 ОАО)

Пункт вылета

Внуково, Москва

Остановки в пути

Ростов-на-Дону
Пашковский, Краснодар

Пункт назначения

Тбилиси

Рейс

229

Бортовой номер

СССР-Л1375

Дата выпуска

28 сентября 1947 года

Пассажиры

12

Экипаж

6

Погибшие

18 (все)

Катастрофа Ил-12 под Зугдиди — авиационная катастрофа самолёта Ил-12П компании Аэрофлот, произошедшая в воскресенье 14 июня 1953 года близ Зугдиди, при этом погибли 18 человек.





Самолёт

Ил-12П с регистрационным номером СССР-Л1375 (заводской — 30103, серийный — 103) был выпущен 28 сентября 1947 года заводом «Знамя Труда» (Москва). Авиалайнер передали Главному управлению гражданского воздушного флота, которое в свою очередь направило его в 112-й (Тбилисский) объединённый авиационный отряд Грузинского территориального управления гражданского воздушного флота. Общий налёт самолёта составлял 3204 часа[1][2].

Экипаж

Катастрофа

Самолёт выполнял пассажирский рейс 229 по маршруту Москва — Ростов-на-Дону — Тбилиси и в 05:20 вылетел из аэропорта Внуково. Полёт до Ростова прошёл без отклонений, после чего самолёт вылетел в Тбилиси. По документам на борту находились 10 пассажиров и 6 членов экипажа, то есть всего 16 человек. Но впоследствии будет установлено, что на самом деле на борту находились ещё два незаконных пассажира: севшая на борт в Москве восьмилетняя дочка главного инженера Грузинского территориального управления гражданского воздушного флота, а в Ростове-на-Дону на борт также сел ещё и второй пилот самолёта Ли-2, также из данного управления[1].

На участке маршрута от Краснодара до Сухуми имелись грозы, в связи с чем в 10:48 борт Л1375 совершил внеплановую остановку в аэропорту Пашковский города Краснодар. Когда грозы на участке до Сухуми прекратились, экипаж после ознакомления с погодной обстановкой в 15:02 вылетел из Краснодара в Тбилиси. В 16:02 выполняя визуальный полёт на эшелоне 2400 метров самолёт вошёл в зону Тбилисского управления районной диспетчерской службы. В 16:17 рейс 229 пролетел над аэропортом Бабушара города Сухуми, о чём экипаж передал диспетчерской службе данного аэропорта, а в 16:23 передал уже о выходе из воздушной зоны аэропорта. В 16:31 с борта Л1375 диспетчеру в Тбилиси было доложено, что Сухуми был пройден в 16:17, а сейчас самолёт следует между слоями облаков. После этого экипаж на связь уже не выходил и на вызовы не отвечал. Вскоре полностью разрушенный самолёт был обнаружен точно на трассе полёта на покрытом лесом склоне холма на территории совхоза имени Берия, что близ деревни Григориши и в 15 километрах северо-восточнее города Зугдиди. Все 18 человек на борту погибли, при этом два пассажира выпали наружу на небольшой высоте[1]. В то время это была крупнейшая авиационная катастрофа на территории Грузии.

Известные пассажиры

Причины

Расследование

Как было установлено комиссией, грозы на трассе Краснодар — Сухуми, из-за которых рейс 229 был вынужден сделать незапланированную остановку в Краснодаре, наблюдались с 7 до 13 часов. Далее грозы уже начали появляться на разных участках трассы Сухуми — Кутаиси — Сурами, причём возникали они достаточно быстро. В частности, в 16:15 гроза наблюдалась близ Зугдиди, а в 17:30 уже в Кутаиси. АМСГ выпустила прогноз погоды, согласно которому с 16 до 19 часов на участке трассы от Сухуми до Тбилиси объявлялось грозовое положение, а на участке Миха-Цхакая — Кутаиси ожидалась гроза. Однако руководитель полетов в Сухумском аэропорту не придал должного внимания тому, что погодная обстановка от Сухуми до Кутаиси ухудшается и разрешил самолёт Ил-12 пролететь зону аэропорта и продолжать полёт до Тбилиси[1].

Согласно показаниям местных жителей, в районе происшествия, как и указывалось в прогнозе, была сильная гроза с градом и сильным дождём, при этом часто били молнии. Экипаж грозу не ждал, поэтому попадание в неё стало полной неожиданностью. Есть вероятность, что молния попала в самолёт, при этом частично поразив и экипаж, после чего находящийся без управления авиалайнер либо перешёл в пикирование, либо в неуправляемое падение. Однако в процессе снижения экипаж успел прийти в себя и попытался предотвратить столкновение с землёй, для чего на высоте около 300 метров резко потянул штурвалы «на себя», то есть заставляя самолёт поднять нос. Но в процессе данного манёвра возникла перегрузка, которая превысила критическую, после чего оторвало обе консоли крыла в районе 9—14 нервюр (внешняя часть, до двигателей). Потеряв значительные части крыла, самолёт уже не мог продолжать полёт, поэтому фюзеляж с работающими двигателями перешёл в вертикальное падение и камнем упал на землю, в результате чего разрушился и сгорел. Отделившиеся части крыла в 120 метрах от него и в 50 метрах друг от друга[1].

Заключение

Комиссия пришла к мнению, что непосредственной причиной катастрофы самолёта стало неожиданное для его экипажа попадание в грозовые облака. Этому способствовали нарушения в работе со стороны руководителя полётов в Сухумском аэропорту, который знал, что на трассе полёта погодная обстановка значительно ухудшилась, но не стал требовать от борта Л1375 выполнять посадку у себя в аэропорту, вместо этого разрешив ему пролёт зоны аэродрома, причём экипажу даже не сообщили об опасности образования гроз на трассе. Далее диспетчер в Сухуми связавшись с коллегами в районном центре Тбилиси не стал сообщать им, что разрешил самолёту пролёт, а также не стал запрашивать у них указаний о дальнейшем полёте данного лайнера. Нарушения в работе имелись и у руководителя полётов в Тбилиси, который не знал фактическую погодную обстановку на маршруте от Сухуми до Тбилиси, при этом не став требовать от тбилисской АМСГ составить ему прогноз погоды на данном участке трассы. В то же время он знал, что уже два рейса были задержаны из-за плохих погодных условий. Рейсу 229 было дано лишь формальное разрешение на вхождение в зону районной диспетчерской службы Тбилиси на эшелоне 2400 метров и по правилам визуального полёта, после чего руководства этим полётом не велось. В самом Тбилиси была плохая взаимосвязь между руководителем полётов и метеостанцией АМСГ, из-за чего на последней не знали о предстоящих пролётах самолётов зоны ответственности Тбилисской диспетчерской службы, тогда как авиадиспетчеры в свою очередь с запаздыванием получали данные о фактической погоде и штормовые предупреждения[1].

Виновниками катастрофы были названы руководители полётов Сухумского и Тбилисского аэропортов, а также начальник Сухумского аэропорта, который мог, но не стал запрещать рейсу 229 пролёт зоны аэродрома[1].

Напишите отзыв о статье "Катастрофа Ил-12 под Зугдиди"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 [airdisaster.ru/database.php?id=934 Катастрофа Ил-12 Грузинского ТУ ГВФ близ Зугдиди (борт СССР-Л1375), 14 июня 1953 года.] (рус.). AirDisaster.ru. Проверено 28 января 2015.
  2. [russianplanes.net/reginfo/47594 Ильюшин Ил-12П CCCP-L1375 а/к Аэрофлот - МГА СССР - карточка борта] (рус.). russianplanes.net. Проверено 28 января 2015.

Отрывок, характеризующий Катастрофа Ил-12 под Зугдиди

– Что вы, с ума сошли. Вам два раза приказано отступать, а вы…
«Ну, за что они меня?…» думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.
– Я… ничего… – проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. – Я…
Но полковник не договорил всего, что хотел. Близко пролетевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк и только что хотел сказать еще что то, как еще ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.
– Отступать! Все отступать! – прокричал он издалека. Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием.
Это был князь Андрей. Первое, что он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнем французов, он занялся уборкой орудий.
– А то приезжало сейчас начальство, так скорее драло, – сказал фейерверкер князю Андрею, – не так, как ваше благородие.
Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были и так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.
– Ну, до свидания, – сказал князь Андрей, протягивая руку Тушину.
– До свидания, голубчик, – сказал Тушин, – милая душа! прощайте, голубчик, – сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.


Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади и справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда итти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть.
– Капитан, ради Бога, я контужен в руку, – сказал он робко. – Ради Бога, я не могу итти. Ради Бога!
Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом.
– Прикажите посадить, ради Бога.
– Посадите, посадите, – сказал Тушин. – Подложи шинель, ты, дядя, – обратился он к своему любимому солдату. – А где офицер раненый?
– Сложили, кончился, – ответил кто то.
– Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов.
Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова.
– Что, вы ранены, голубчик? – сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов.
– Нет, контужен.
– Отчего же кровь то на станине? – спросил Тушин.
– Это офицер, ваше благородие, окровянил, – отвечал солдат артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие.
Насилу, с помощью пехоты, вывезли орудия в гору, и достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в дома деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер, молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты.
– Цел, Петров? – спрашивал один.
– Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, – говорил другой.
– Ничего не видать. Как они в своих то зажарили! Не видать; темь, братцы. Нет ли напиться?
Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда то вперед.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи – это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто то проехал со свитой на белой лошади и что то сказал, проезжая. Что сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил, что ли? – послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно, передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги.
Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин, распорядившись по роте, послал одного из солдат отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня, разложенного на дороге солдатами. Ростов перетащился тоже к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла всё его тело. Сон непреодолимо клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в нывшей и не находившей положения руке. Он то закрывал глаза, то взглядывал на огонь, казавшийся ему горячо красным, то на сутуловатую слабую фигуру Тушина, по турецки сидевшего подле него. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него. Он видел, что Тушин всею душой хотел и ничем не мог помочь ему.
Со всех сторон слышны были шаги и говор проходивших, проезжавших и кругом размещавшейся пехоты. Звуки голосов, шагов и переставляемых в грязи лошадиных копыт, ближний и дальний треск дров сливались в один колеблющийся гул.
Теперь уже не текла, как прежде, во мраке невидимая река, а будто после бури укладывалось и трепетало мрачное море. Ростов бессмысленно смотрел и слушал, что происходило перед ним и вокруг него. Пехотный солдат подошел к костру, присел на корточки, всунул руки в огонь и отвернул лицо.
– Ничего, ваше благородие? – сказал он, вопросительно обращаясь к Тушину. – Вот отбился от роты, ваше благородие; сам не знаю, где. Беда!
Вместе с солдатом подошел к костру пехотный офицер с подвязанной щекой и, обращаясь к Тушину, просил приказать подвинуть крошечку орудия, чтобы провезти повозку. За ротным командиром набежали на костер два солдата. Они отчаянно ругались и дрались, выдергивая друг у друга какой то сапог.
– Как же, ты поднял! Ишь, ловок, – кричал один хриплым голосом.
Потом подошел худой, бледный солдат с шеей, обвязанной окровавленною подверткой, и сердитым голосом требовал воды у артиллеристов.
– Что ж, умирать, что ли, как собаке? – говорил он.
Тушин велел дать ему воды. Потом подбежал веселый солдат, прося огоньку в пехоту.
– Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, – говорил он, унося куда то в темноту краснеющуюся головешку.
За этим солдатом четыре солдата, неся что то тяжелое на шинели, прошли мимо костра. Один из них споткнулся.
– Ишь, черти, на дороге дрова положили, – проворчал он.
– Кончился, что ж его носить? – сказал один из них.
– Ну, вас!
И они скрылись во мраке с своею ношей.
– Что? болит? – спросил Тушин шопотом у Ростова.
– Болит.
– Ваше благородие, к генералу. Здесь в избе стоят, – сказал фейерверкер, подходя к Тушину.
– Сейчас, голубчик.
Тушин встал и, застегивая шинель и оправляясь, отошел от костра…