Катастрофа бомбардировщика Halifax V9977

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Катастрофа бомбардировщика Halifax в долине реки Уай
Общие сведения
Дата

7 июня 1942 года

Время

16:20[1]

Характер

Пожар и разрушение в воздухе

Причина

Халатность наземного обслуживающего персонала

Место

Берег реки Уай близ деревни Уэлш-Бикнор, Херефордшир, Англия

Координаты

51°50′48″ с. ш. 2°36′52″ з. д. / 51.846771° с. ш. 2.614366° з. д. / 51.846771; -2.614366 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=51.846771&mlon=-2.614366&zoom=14 (O)] (Я)

Воздушное судно


V9977 с установленным под фюзеляжем обтекателем антенны РЛС. Фото из собрания Бернарда Лавелла[2]

Модель

Handley Page Halifax

Пункт вылета

Авиабаза Деффорд[en]

Бортовой номер

V9977

Пассажиры

6

Экипаж

5

Погибшие

11

Катастрофа бомбардировщика «Галифакс» с бортовым номером V9977 произошла в долине реки Уай между 16:20 и 16:30 7 июня 1942 года. Самолёт Королевских ВВС, переоборудованный в летающую лабораторию по испытанию и отладке новейших бортовых радиолокационных станций, загорелся в полёте, разрушился в воздухе и рухнул на землю близ деревни Уэлш-Бикнор. Погибли все находившиеся на борту: экипаж из пяти человек и шесть инженеров — разработчиков РЛС. Среди погибших был научный руководитель радиолокационной программы компании EMI, отвечавший за запуск в серийное производство первой РЛС обзора земной поверхности H2S[en], изобретатель дифференциального каскада, разработчик первой в мире системы стереофонической грамзаписи и первой в Великобритании национальной системы телевидения Алан Блюмлейн.

Проведённое по требованию Уинстона Черчилля расследование установило, что главной причиной катастрофы была халатность механика, обслуживавшего моторы V9977 за неделю до вылета. Смерть Блюмлейна было невозможно скрыть, но её обстоятельства были надолго засекречены, что породило множество слухов и спекуляций о причинах катастрофы[3]. Публичное обсуждение истории борта V9977 началось лишь в 1970-е годы. Независимое расследование, проведённое в первой половине 1980-х годов, подтвердило основной вывод официального отчёта и опровергло ряд содержавшихся в нём фактических неточностей и ошибочных суждений о второстепенных причинах катастрофы.





История самолёта

Тяжёлый бомбардировщик «Галифакс» модификации Mk.2B номер V9977, укомплектованный моторами «Мерлин» Mk.XX, был построен авиазаводом «Инглиш Электрик» в Престоне в сентябре 1941 года[4][5]. В декабре завод передал партию из двадцати машин, включавшую V9977, в Королевские ВВС[6]. В январе 1942 года V9977 поступил в распоряжение только что созданного «звена 1418» (англ. Flight 1418)[7] — секретного авиаотряда при Институте радиолокации[en] (англ. Radar Research and Development Establishment, RRDE). Руководители британской радиолокационной программы выбрали носителем РЛС именно «Галифакс» за бо́льший, чем у «Стирлингов» и «Ланкастеров», объём фюзеляжа, позволявший экспериментировать с расстановкой аппаратуры[8]. В январе — марте головной авиазавод «Хендли Пейдж» переоборудовал V9977 в летающую лабораторию для испытаний опытной РЛС кругового обзора земной поверхности[9]. Под фюзеляжем, на месте нижней оборонительной турели, установили каплевидный обтекатель антенны РЛС[9]. 27 марта V9977 перелетел на тогдашнюю базу «звена 1418» — аэродром Хёрн[en], где начался монтаж аппаратуры, а две недели спустя Институт получил второй, однотипный, «Галифакс» номер R9490[10][2][11].

В Хёрне на прибывший первым V9977 смонтировали прототип H2S[en] — наиболее перспективной РЛС на разработанных Институтом магнетронах. R9490 предназначался для испытаний запасного варианта на клистронах производства EMI[2]. Выбор между двумя типами генерирующих ламп был предметом политических споров в течение всей первой половины 1942 года[12]. Магнетроны были более эффективны и благодаря цельнометаллической конструкции практически неразрушаемы[12]. При гибели самолёта-носителя на вражеской территории немцы легко получили бы доступ к новейшей технологии, поэтому британское руководство опасалось передавать её в авиацию[12].

Лётные журналы авиабаз утрачены, но хронология полётов V9977 и R9490 косвенно прослеживается по сохранившимся записям Роналда Хеймана — гражданского сотрудника Института, проводившего предполётную проверку самолётов[2]. 16 апреля 1942 года V9977 совершил первый испытательный полёт, который пришлось прервать из-за отказа бортовых электрогенераторов, питавших РЛС. Второй полёт, 17 апреля 1942 года, продемонстрировал работоспособность магнетронной установки при высоте полёта 2400 м[2]. 23, 27 и 28 апреля V9977 проходил предполётную проверку и, предположительно, совершал испытательные полёты[13]. Затем последовал трёхнедельный перерыв, связанный с подготовкой к перебазированию отряда из Хёрна на авиабазу Деффорд. За это время Институт радиолокации был реорганизован в Институт дальней связи (англ. Telecommunication Research Establishment, TRE), а его авиаотряд получил собственное имя — «Авиаотряд дальней связи» (англ. Telecommunication Flying Unit, TFU). По мнению инициаторов переезда, база Хёрн была слишком уязвима для нападения германских диверсантов; расположенный в глубине острова, близ границы Англии и Уэльса, Деффорд казался намного безопаснее[13]. Британцы на собственном опыте знали, что такой налёт может быть успешным для неприятеля: 27—28 февраля 1942 года британские десантники захватили на французской территории[en] немецкую РЛС ПВО «Вюрцбург»[de] и вывезли её начинку в Англию. 17, 18 и 19 мая V9977 проходил предполётную проверку в Хёрне, а между 20 и 26 мая оба самолёта перелетели в Деффорд; перебазирование наземного персонала началось 17 мая и завершилось 24 мая[14]. Навязанный руководству авиаотряда сверху переезд прервал программу испытаний и послужил одной из косвенных причин, приведших к гибели V9977[13].

Другой косвенной причиной были врождённые дефекты конструкции самолёта. Формально весной 1942 года «Галифакс» считался новейшим бомбардировщиком (первая серийная машина была выпущена в октябре 1940 года[6]), однако по сравнению с проектировавшимся одновременно с ним «Ланкастером» он уже устарел морально и технически[15]. Машина имела слишком много конструктивных недостатков. Рабочие места экипажа были неудобными, а расположение приборов и органов управления — просто опасным[15]. Пульт управления подачей топлива располагался далеко позади кресел пилотов, а аварийные топливные краны, которые следовало перекрывать при вынужденной посадке, — в центроплане[15]. Мощности моторов не хватало на гарантированный разгон при взлёте с полной бомбовой нагрузкой, но сами по себе моторы «Мерлин» были не просто надёжны — это были лучшие моторы королевских ВВС[15]. Намного опаснее была ненадёжность управления «Галифаксов», отмеченная ещё при испытаниях опытных машин: рыскание при разгоне на земле и неэффективность рулей направления на малых скоростях, в крутых виражах и при асимметричной тяге[6]. В первый год эксплуатации произошло несколько катастроф, однозначно связанных с конструктивными недостатками рулей направления, но сущность этих недостатков и способы их исправить были установлены лишь в 1943 году[16]. В критических ситуациях, связанных с отказами рулей направления, «Галифакс» мог спасти лишь опытный пилот с отточенными навыками пилотирования именно этого самолёта[16]. У пилотов секретного авиаотряда таких навыков не было: они слишком редко поднимались в воздух[16]. Командир V9977 Беррингтон был опытным пилотом с налётом 3300 часов в гражданской авиации, 2000 часов в военной и около 1050 часов в частях специального назначения, но за штурвалом «Галифакса» он провёл лишь 14 часов[17]. Налёт самого V9977 от передачи заводом до катастрофы составил всего 64 часа[3].

В последнюю неделю мая 1942 года V9977 прошёл тридцатичасовое регламентное обслуживание, включавшее в себя регулировку клапанных зазоров[13]. Один из моторов «Мерлин», отработавший всего 20 часов, по неизвестным причинам заменили на мотор производства «Паккард»[13]. Затем последовали два благополучных испытательных полёта. Результаты последнего из них, 3 июня 1942 года, оказались настолько успешными, что научный руководитель радиолокационной программы компании EMI Алан Блюмлейн добился от руководства TRE разрешения на личное участие в опытном полёте на V9977[18], чтобы убедиться в работоспособности радара, созданного «конкурирующей фирмой»[19]. Блюмлейн, будучи прирождённым системным инженером[20], консультировал конструкторов Института и непосредственно отвечал за подготовку серийного производства H2S на заводах EMI[18][21], но ядро этой РЛС — магнетрон и антенны — были разработаны не EMI, а государственным Институтом дальней связи, а гидравлический привод антенн — независимой компанией Nash-Thomson[17][22]. В пятницу 5 июня Блюмлейн подал в патентное ведомство последнюю в своей жизни заявку на изобретение[комм. 1] и вместе со своими подчинёнными инженерами Сесилом Брауном и Фрэнком Блайтеном выехал из Лондона в Деффорд[19]. На следующий день, в субботу 6 июня, инженеры Института связи во главе с Бернардом Лавеллом выполнили на V9977 благополучный испытательный полёт[22]; короткий ознакомительный[24] вылет группы Блюмлейна был назначен на 7 июня.

Крушение

Воскресенье 7 июня 1942 года выдалось идеальным днём для полётов. В течение всего дня стояла солнечная погода, видимость достигала 28 км, скорость ветра на уровне земли не превышала 16 км/ч[25]. По утверждённому Блюмлейном плану V9977 должен был подняться в воздух утром, но из-за задержек с настройкой и запуском оборудования взлёт отложили на послеобеденное время[25]. Основной задачей полёта было выполнение фотофиксации изображения на экране H2S с одновременной аэрофотосъёмкой местности для последующей калибровки РЛС[26]. Планировавшийся маршрут полёта достоверно неизвестен. Обычная зона полётов V9977 располагалась к северу от Деффорда, в долине Северна между Глостером и Киддерминстером, но 7 июня испытателям требовались новые, крупные и легко различимые наземные «цели»[27]. Поэтому, по мнению Уильяма Слея[⇨], маршрут полёта должен был проходить к юго-западу от Деффорда, над плотно застроенными Кардиффом и Ньюпортом и над эстуарием Северна[27]. Этому предположению не противоречат ни выбранное Беррингтоном направление взлёта, ни показания очевидцев на земле[28]. Нормальная высота полёта без кислородного оборудования не должна была превышать 3300 м, по условиям военного времени полёт должен был проходить в режиме радиомолчания[28].

Получив разрешение на взлёт, Беррингтон принял на борт шестерых пассажиров — трёх специалистов EMI во главе с Блюмлейном, одного гражданского и двух военных специалистов Института дальней связи[29] (по утверждениям Сэмуэла Каррена[en] и Бернарда Лавелла, на борту V9977 должны были лететь именно они, но оба уступили места Блюмлейну и его коллегам[30][31]). После того, как самолёт завершил руление к началу взлётно-посадочной полосы, Беррингтон выполнил регламентную проверку оборудования, обнаружил очередной отказ электропитания локатора и запросил помощь наземного персонала[27]. Немедленно прибывшие на место Хейман и заведующий мастерскими аэродрома Мозли быстро исправили разъём и восстановили бортовое питание[27]. Они стали последними людьми, видевшими членов экипажа и пассажиров V9977 живыми[27].

В 14:50 местного времени V9977 оторвался от земли и начал нормальный набор высоты. При штатном режиме работы двигателей, горизонтальной скорости 240 км/ч и вертикальной скорости 1 м/с самолёт должен был достичь потолка 3300 м над Глостером и затем, предположительно, продолжить полёт на юго-запад вдоль эстуария Северна[27] и вернуться бы на базу к 17 часам[32]. Фактический маршрут полёта остался неизвестным: в течение всего полёта экипаж соблюдал радиомолчание, а разрозненные показания свидетелей на земле полной картины не прояснили[28]. Существуют устные свидетельства о том, что незадолго до крушения V9977 передал на базу сигнал бедствия, но они не подтверждаются ни журналами радиопереговоров, ни показаниями персонала базы[32]. Достоверно известно, что около 16:10 местного времени самолёт был замечен над деревней Коулфорд, расположенной примерно в 25 км к западу от Глостера[28]. Самолёт летел в юго-западом направлении, его крайний правый мотор дымил[28]. Вероятно, Беррингтон обнаружил пожар, когда V9977 летел над холмистым лесом Дина[33]. Возвращение на базу было невозможно, а пригодные для вынужденной посадки равнины находились к югу, в низовьях Северна, и к северу, за рекой Уай[33]. Беррингтон выбрал направление на север; V9977 потерпел крушение, не долетев около 6 км до ближайшего ровного поля[33].

Около 16:20[1] горящий V9977 был замечен близ деревни Уэлш-Бикнор, примерно в семи километрах к северу от Коулфорда[34]. Спустя сорок лет после катастрофы[⇨] её основной свидетель, фермер Онсло Кёрби, рассказал, что самолёт прошёл с выпущенными шасси буквально в двадцати футах (6 м) над верхушками деревьев, что росли на холмистом южном берегу реки Уай[35]. Правое крыло было объято пламенем так, что с земли было невозможно определить, какой именно из двух моторов был источником пожара[35]. Миновав вершину холма, возвышавшуюся на 97 м над уровнем реки, медленно летевший самолёт продолжил горизонтальный полёт курсом на север[35]. Когда V9977 пересекал русло реки, на высоте около 100 м, горящее правое крыло отделилось от фюзеляжа[35]. Потерявший управление самолёт перевернулся в воздухе на 180° и почти отвесно упал на землю в 40 м от северного берега реки и примерно в 120 м от самого Кёрби[35]. Вслед за фюзеляжем, чуть ближе к берегу, упало отделившееся крыло. При ударе самолёт взорвался, все находившиеся на борту погибли[35].

Бернард Лавелл, ожидавший возвращения V9977 на базе, получил первые известия о катастрофе через три часа, в 19:15[32]. Полтора часа спустя на место крушения выехал импровизированный поисковый отряд[32]. Его целью был не поиск погибших (найти кого-либо в живых надежды не было), но розыск находившегося на борту секретного оборудования[31]. Уже в первом часу ночи Лавелл вернулся в Деффорд с собранными обломками[31]; как и ожидалось, магнетрон, несмотря на удар, взрыв и пожар, сохранил узнаваемый облик[22][24]. Поиск и опознание тел отложили на утро 8 июня[31]. В ночь с 7 на 8 июня военные власти взяли район крушения под усиленную охрану и засекретили все обстоятельства гибели пассажиров V9977. Режим секретности был настолько жёстким, что даже в военных архивах не сохранилось ни одной фотографии с места катастрофы[36]. Вероятно, что все негативы и отпечатки, сделанные уполномоченными фотографами, были уничтожены вскоре после завершения расследования[36].

Тела погибших были захоронены 13 июня после панихиды в лондонском крематории Голдерс-Грин[37]. Факт смерти Блюмлейна и его коллег не скрывался, но обстоятельства смерти разглашению не подлежали. В опубликованном 10 июня в Daily Telegraph некрологе Блюмлейна причина смерти «при исполнении обязанностей» названа не была; в опубликованных днём позже некрологах Блайтена и Брауна был упомянут «несчастный случай»[37]. Лишь одна лондонская газета в короткой заметке прямо связала смерть Блюмлейна с секретными исследованиями EMI, тем самым поставив под удар лондонские лаборатории компании[37].

Результаты расследования

РЛС H2S была предметом особого внимания Уинстона Черчилля. 7 июня в письме госсекретарю по авиации Арчибальду Синклеру[en] премьер-министр, ещё не знавший о катастрофе V9977, требовал ускорить производство опытной серии РЛС и начать её боевое применение осенью 1942 года[38]. Узнав о гибели Блюмлейна, Черчилль потребовал от командующего КВВС Чарлза Портала[en] объяснений — почему гибнут «Галифаксы» и почему погиб именно этот «Галифакс»[39]. 13 июня главком передал Черчиллю отпечатанный в единственном экземпляре предварительный отчёт, а 1 июля 1942 года следственная комиссия при КВВС утвердила окончательное заключение о причинах катастрофы — «Отчёт об авиационном происшествии W-1251», рассекреченный лишь в 1992 году[39]. Составленный в спешке отчёт содержал слишком много фактических ошибок и неверных предположений, чтобы считаться надёжным источником[39][40]. Наименее спорные, не вызывающие сомнений современных авторов положения отчёта касаются причин и развития пожара на борту V9977[41].

По заключению следствия, опиравшегося на отчёт экспертов «Роллс-Ройс», непосредственной причиной катастрофы стала халатность механиков, проводивших обслуживание моторов V9977 в последнюю неделю мая[42]. При регулировке клапанного механизма мотора номер 4 один из механиков не затянул самоконтрящую гайку[en], удерживавшую в седле один из впускных клапанов[43]. В полёте под воздействием вибрации незатянутая гайка постепенно откручивалась[42]. Когда биения клапана, лишённого штатного крепления, превысили предел конструктивной прочности, стержень клапана переломился[42]. С каждым рабочим циклом поршень выдавливал раскалённые газы через седло разбитого клапана во впускной коллектор и поджигал топливно-воздушную смесь в нём. Аварийные заслонки, перекрывавшие впускной коллектор при детонации, на систематически повторяющиеся вспышки рассчитаны не были. Не более чем через три секунды после разрушения клапана заслонки расплавились, и топливно-воздушная смесь сдетонировала во всём объёме коллектора, что привело к его катастрофическому разрушению[42][41].

Так как топливный насос продолжал подавать бензин в очаг пожара, то вскоре огонь объял весь мотор[42]. Неизвестно, сработал ли установленный на моторе самосрабатывающий огнетушитель, но справиться с пожаром такого масштаба он не мог[44][41]. Примерно через тридцать секунд после воспламенения огонь разрушил переборку, отделявшую мотор от крыла, в котором находились шесть топливных баков с примерно 3400 л бензина. После воспламенения ближайших к четвёртому мотору баков номер 5 и 6 огонь охватил расположенный в корне крыла бак номер 2, по совместительству служивший силовым элементом набора крыла[44]. Воспламенение топлива в баке номер 2 привело к разрушению лонжерона и отделению крыла[44].

Авторы отчёта W-1251 сделали ошибочное, по мнению позднейших исследователей[45][44], предположение о том, что Беррингтон усугубил положение, попытавшись перезапустить горящий четвёртый мотор (именно он приводил в действие электрогенератор бортовой РЛС). С точки зрения экспертов «Роллс-Ройс» такие действия пилота были немыслимы[45]. В действительности для предотвращения разрастания пожара экипажу следовало за тридцать секунд, во-первых, распознать неполадку четвёртого мотора и, во-вторых, перекрыть подачу топлива к нему[44]. Первым признаком проблемы должно было стать рыскание самолёта из-за падения тяги повреждённого мотора[44]. После визуального обнаружения ещё слабого дымления пилоту следовало скорректировать положение рулей, зафлюгировать воздушный винт четвёртого мотора и отдать приказ бортмеханику на отключение четвёртого мотора от топливной магистрали — для чего бортмеханику потребовалось бы пройти по заставленному аппаратурой фюзеляжу к центроплану[44]. Однако квалифицированного бортмеханика на борту V9977 не было: его обязанности исполнял техник наземного обслуживания, только готовившийся получить лётную специальность[44]. Сумел ли он перекрыть подачу топлива или нет — неизвестно[44].

Ни одного прямого виновника катастрофы следствие не установило. Не было предъявлено и каких-либо требований по исправлению очевидных к этому времени конструктивных недостатков «Галифаксов»[46]. Вызвавшие много кривотолков вопросы о том, мог ли кто-либо из экипажа воспользоваться парашютами, и были ли на борту парашюты для пассажиров-исследователей, остались без ответа[47]. Косвенным ответом на второй из этих вопросов стала директива Черчилля о том, что все самолёты КВВС должны иметь на борту запас парашютов на всех перевозимых пассажиров[47].

4—5 июля политическое руководство приняло решение о запуске мелкосерийного производства H2S на мощностях EMI. К декабрю 1942 года компания должна была выйти на уровень 50 РЛС в месяц, а всего до конца 1942 года требовалось собрать 200 комплектов; монтаж оборудования на самолёты был поручен Институту дальней связи. РЛС должны были строиться на магнетронах по схеме, разработанной и отлаженной Блюмлейном (альтернативная схема, разработанная Институтом, существовала лишь в виде недокументированного макета)[48]. Фактически за 1942 год британцы сумели собрать лишь 61 РЛС, из них лишь 11 были установлены на самолёты (всё те же «Галифаксы»)[49]. 12 января 1943 года КВВС дало добро на их боевое применение, и в ночь с 30 на 31 января 13 укомплектованных машин отправились в рейд на Гамбург[50].

Предание огласке

1 июня 1977 года, в тридцать пятую годовщину катастрофы, на лондонском доме Блюмлейна появилась типовая синяя мемориальная доска[en][51]. Речь о Блюмлейне, которую произнёс на церемонии открытия Алан Ходжкин, стала катализатором общественной дискуссии о событиях 1942 года[52]. Научное сообщество вновь «открыло» для себя полузабытого героя, память о котором сохранялась лишь в узком сообществе звукоинженеров и конструкторов звуковой аппаратуры[53]; научные и отраслевые журналы активно публиковали мемуары и биографические очерки о Блюмлейне и его товарищах[54].

22 сентября 1977 года редакция New Scientist опубликовала призыв к рассекречиванию обстоятельств смерти Блюмлейна, отразивший ходившие в научной среде слухи: «Официальная версия гласит, что разбившийся самолёт испытывал радар H2S. Но если так, почему он летел так низко? Возможно, дело было в том, что самолёт испытывал вовсе не радар … но изобретённый Блюмлейном высотомер, основанный на измерении электрической ёмкости Земли. Такой высотомер мог быть точным лишь на малых высотах … вероятно, в последнем полёте высота оказалась слишком мала»[54]. Лавелл немедленно опубликовал опровержение и изложил свою версию катастрофы, но полной картины происшедшего не знал и он[22]. Затем в прессе появились упоминания об архиве негласной информации о катастрофе, который якобы накопил биограф Блюмлейна Фрэнсис Пол Томсон[55]. Томсону было уже за семьдесят, и коллеги всерьёз опасались за судьбу его архива[53] впоследствии опасения подтвердились: Томсон умер в 1998 году, так и не написав биографии Блюмлейна, а его архив был утрачен[56]). После вспышки интереса в прессе в 1977—1978 годах наступило затишье; эпизодические публикации о Блюмлейне возобновились лишь в конце 1981 года[57].

Тогда же, в первую половину 1980-х годов независимое, полуофициальное расследование событий сорокалетней давности провёл историограф Королевского института связи и радиолокации, а в прошлом военный пилот и инженер-двигателист Уильям Слей[58]. Слей не имел доступа ко всё ещё засекреченным материалам следствия, но сумел разыскать и подробно опросить ещё живых свидетелей катастрофы, сотрудников Института связи и инженеров «Роллс-Ройс», составивших экспертное заключение о причинах пожара[59]. Слей, как и эксперты «Роллс-Ройс», считал непосредственной причиной гибели V9977 халатность наземного персонала. Второстепенными факторами, усугубившими исход катастрофы, по мнению Слея, было согласие Беррингтона принять на борт шестерых пассажиров, его решение взлетать, не имея на борту достаточного запаса парашютов, и нечёткие должностные инструкции, допускавшие такие нарушения[37]. Благодаря Слею было окончательно отвергнуто сделанное авторами отчёта W-1251 предположение о том, что Беррингтон невольно усугубил положение, пытаясь перезапустить горящий четвёртый мотор[59].

Работа Слея дала окончательный, убедительный ответ[60] на вопросы о катастрофе, но сам Слей, связанный обязательствами государственной службы, публиковать её не планировал[59]. Его отчёт, отпечатанный ограниченным тиражом в 1987 году, была засекречен до начала 1990-х годов и по состоянию на 2013 год по-прежнему находится под грифом «для служебного пользования»[59]. Первым рецензентом работы Слея ещё в 1985 году стал Лавелл, который и опубликовал основные выводы отчёта[58][61]. Полную его версию обнародовал в 1991—1992 годы сам Слей. В 1991 году он начал кампанию за установку мемориала погибшим на территории полуразрушенного замка Гудрич[en], расположенного примерно в двух километрах от места катастрофы[60]. Управлявшее замком агентство затребовало документы о событиях 1942 года, и лишь тогда Слей постепенно предал огласке результаты своего расследования[62]. Мемориальный витраж в память о всех семидесяти трёх[63] погибших в 1936—1976 годы испытателях бортовых РЛС, выполненный по эскизам Слея и его супруги, был открыт в день пятидесятилетия катастрофы, 7 июня 1992 года[64].

Напишите отзыв о статье "Катастрофа бомбардировщика Halifax V9977"

Комментарии

  1. «Миллеровский интегратор» (ошибочно «интегратор Миллера»), названный так по основному принципу действия — использованию эффекта Миллера. Патент Великобритании 580527, опубликован 11 сентября 1946 года с приоритетом от 5 июня 1942 года[19]. Две недели спустя за ней последовала другая, посмертная, заявка, подписанная женой Блюмлейна[23].

Примечания

  1. 1 2 Alexander, 2013, p. xix.
  2. 1 2 3 4 5 Alexander, 2013, p. 307.
  3. 1 2 Alexander, 2013, p. 302.
  4. Alexander, 2013, p. 337.
  5. Burns, 2000, p. 462.
  6. 1 2 3 Alexander, 2013, p. 303.
  7. Lovell, 1991, p. 106.
  8. Lovell, 1991, p. 99.
  9. 1 2 Lovell, 1991, p. 100.
  10. Lovell, 1991, p. 103.
  11. Burns, 2000, p. 451.
  12. 1 2 3 Burns, 2000, pp. 467—468.
  13. 1 2 3 4 5 Alexander, 2013, p. 308.
  14. Alexander, 2013, p. 309.
  15. 1 2 3 4 Alexander, 2013, p. 305.
  16. 1 2 3 Alexander, 2013, p. 304.
  17. 1 2 Alexander, 2013, p. 317.
  18. 1 2 Alexander, 2013, p. 319.
  19. 1 2 3 Alexander, 2013, p. 311.
  20. Alexander, 2013, p. 371.
  21. Burns, 2000, pp. 479—480.
  22. 1 2 3 4 Lovell, B. Blumlein Crash // New Scientist. — 1977. — Vol. 76, № 1081. — P. 659. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0262-4079&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0262-4079].
  23. Alexander, 2013, p. 347.
  24. 1 2 Lovell, 1991, p. 127.
  25. 1 2 Alexander, 2013, p. 315.
  26. Alexander, 2013, p. 316.
  27. 1 2 3 4 5 6 Alexander, 2013, p. 320.
  28. 1 2 3 4 5 Alexander, 2013, p. 321.
  29. Alexander, 2013, pp. 317—319.
  30. Curran, S. Philip Ivor Dee. 8 April 1904 — 17 April 1983 // Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society. — 1984. — Vol. 30, № November. — P. 152—153.
  31. 1 2 3 4 Alexander, 2013, p. 325.
  32. 1 2 3 4 Alexander, 2013, p. 324.
  33. 1 2 3 Alexander, 2013, p. 332.
  34. Alexander, 2013, p. 322.
  35. 1 2 3 4 5 6 Alexander, 2013, p. 323.
  36. 1 2 Alexander, 2013, p. 327.
  37. 1 2 3 4 Burns, 2000, p. 464.
  38. Lovell, 1991, pp. 127, 128.
  39. 1 2 3 Alexander, 2013, p. 328.
  40. Alexander, 2013, p. 344.
  41. 1 2 3 Alexander, 2013, p. 335.
  42. 1 2 3 4 5 Alexander, 2013, p. 330.
  43. Alexander, 2013, pp. 330, 342.
  44. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Alexander, 2013, p. 331.
  45. 1 2 Lovell, 1991, p. 129.
  46. Alexander, 2013, pp. 334—335.
  47. 1 2 Alexander, 2013, p. 334.
  48. Burns, 2000, p. 467.
  49. Burns, 2000, p. 471.
  50. Burns, 2000, p. 472.
  51. Alexander, 2013, pp. xxvi, 375.
  52. Alexander, 2013, p. 375.
  53. 1 2 Alexander, 2013, p. 378.
  54. 1 2 Alexander, 2013, p. 376.
  55. Alexander, 2013, p. 377.
  56. Alexander, 2013, p. 396.
  57. Alexander, 2013, pp. 379—381.
  58. 1 2 Alexander, 2013, p. 341.
  59. 1 2 3 4 Alexander, 2013, p. 342.
  60. 1 2 Alexander, 2013, p. 385.
  61. Lovell, 1991, p. 128.
  62. Alexander, 2013, pp. 385—388.
  63. Alexander, 2013, p. 393.
  64. Alexander, 2013, pp. 388—389.

Источники

  • Alexander, R. The Inventor of Stereo: The Life and Works of Alan Dower Blumlein. — CRC Press, 2013. — ISBN 9781136120381.</span>
  • Burns, R. W. The Life and Times of A. D. Blumlein. — Institution of Electrical Engineers, 2000. — (History of technology series). — ISBN 9780852967737.</span>
  • Lovell, B. Echoes of War: The Story of H2S Radar. — CRC Press, 1991. — ISBN 9780852743171.</span>


Отрывок, характеризующий Катастрофа бомбардировщика Halifax V9977

– Отчего же так? – спросил Пьер.
– Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть, или сенца там, или что. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? – обратился он к своему князю, – а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали…
– Так отчего же он запрещал?
Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.
– А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, – злобно насмешливо сказал князь Андрей. – Это очень основательно; нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас и что у них больше сил. Но он не мог понять того, – вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, – но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать… Ну, у отца твоего немец лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности; нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец…
– Однако, говорят, он искусный полководец, – сказал Пьер.
– Я не понимаю, что такое значит искусный полководец, – с насмешкой сказал князь Андрей.
– Искусный полководец, – сказал Пьер, – ну, тот, который предвидел все случайности… ну, угадал мысли противника.
– Да это невозможно, – сказал князь Андрей, как будто про давно решенное дело.
Пьер с удивлением посмотрел на него.
– Однако, – сказал он, – ведь говорят же, что война подобна шахматной игре.
– Да, – сказал князь Андрей, – только с тою маленькою разницей, что в шахматах над каждым шагом ты можешь думать сколько угодно, что ты там вне условий времени, и еще с той разницей, что конь всегда сильнее пешки и две пешки всегда сильнее одной, a на войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты. Относительная сила войск никому не может быть известна. Поверь мне, – сказал он, – что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них… Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
– А от чего же?
– От того чувства, которое есть во мне, в нем, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате.
Князь Андрей взглянул на Тимохина, который испуганно и недоумевая смотрел на своего командира. В противность своей прежней сдержанной молчаливости князь Андрей казался теперь взволнованным. Он, видимо, не мог удержаться от высказывания тех мыслей, которые неожиданно приходили ему.
– Сражение выиграет тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, – и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там незачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. «Проиграли – ну так бежать!» – мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, бог знает что бы было. А завтра мы этого не скажем. Ты говоришь: наша позиция, левый фланг слаб, правый фланг растянут, – продолжал он, – все это вздор, ничего этого нет. А что нам предстоит завтра? Сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого; а то, что делается теперь, – все это забава. Дело в том, что те, с кем ты ездил по позиции, не только не содействуют общему ходу дел, но мешают ему. Они заняты только своими маленькими интересами.
– В такую минуту? – укоризненно сказал Пьер.
– В такую минуту, – повторил князь Андрей, – для них это только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку. Для меня на завтра вот что: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти двести тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. И хочешь, я тебе скажу, что, что бы там ни было, что бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!
– Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, – проговорил Тимохин. – Что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку, пить: не такой день, говорят. – Все помолчали.
Офицеры поднялись. Князь Андрей вышел с ними за сарай, отдавая последние приказания адъютанту. Когда офицеры ушли, Пьер подошел к князю Андрею и только что хотел начать разговор, как по дороге недалеко от сарая застучали копыта трех лошадей, и, взглянув по этому направлению, князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицем, сопутствуемых казаком. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующие фразы:
– Der Krieg muss im Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben, [Война должна быть перенесена в пространство. Это воззрение я не могу достаточно восхвалить (нем.) ] – говорил один.
– O ja, – сказал другой голос, – da der Zweck ist nur den Feind zu schwachen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privatpersonen in Achtung nehmen. [О да, так как цель состоит в том, чтобы ослабить неприятеля, то нельзя принимать во внимание потери частных лиц (нем.) ]
– O ja, [О да (нем.) ] – подтвердил первый голос.
– Да, im Raum verlegen, [перенести в пространство (нем.) ] – повторил, злобно фыркая носом, князь Андрей, когда они проехали. – Im Raum то [В пространстве (нем.) ] у меня остался отец, и сын, и сестра в Лысых Горах. Ему это все равно. Вот оно то, что я тебе говорил, – эти господа немцы завтра не выиграют сражение, а только нагадят, сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассуждения, не стоящие выеденного яйца, а в сердце нет того, что одно только и нужно на завтра, – то, что есть в Тимохине. Они всю Европу отдали ему и приехали нас учить – славные учители! – опять взвизгнул его голос.
– Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно? – сказал Пьер.
– Да, да, – рассеянно сказал князь Андрей. – Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, – начал он опять, – я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите.
– Да, да, – проговорил Пьер, блестящими глазами глядя на князя Андрея, – я совершенно, совершенно согласен с вами!
Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения. Все, что он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (latente), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти.
– Не брать пленных, – продолжал князь Андрей. – Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокой. А то мы играли в войну – вот что скверно, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность – вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и так далее. Все вздор. Я видел в 1805 году рыцарство, парламентерство: нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего – убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и идти на смерть! Кто дошел до этого так, как я, теми же страданиями…
Князь Андрей, думавший, что ему было все равно, возьмут ли или не возьмут Москву так, как взяли Смоленск, внезапно остановился в своей речи от неожиданной судороги, схватившей его за горло. Он прошелся несколько раз молча, но тлаза его лихорадочно блестели, и губа дрожала, когда он опять стал говорить:
– Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стоит того идти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так война. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Всё в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война – это любимая забава праздных и легкомысленных людей… Военное сословие самое почетное. А что такое война, что нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества? Цель войны – убийство, орудия войны – шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия – отсутствие свободы, то есть дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И несмотря на то – это высшее сословие, почитаемое всеми. Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают большую награду… Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, а потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много люден (которых число еще прибавляют), и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как бог оттуда смотрит и слушает их! – тонким, пискливым голосом прокричал князь Андрей. – Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла… Ну, да не надолго! – прибавил он. – Однако ты спишь, да и мне пера, поезжай в Горки, – вдруг сказал князь Андрей.
– О нет! – отвечал Пьер, испуганно соболезнующими глазами глядя на князя Андрея.
– Поезжай, поезжай: перед сраженьем нужно выспаться, – повторил князь Андрей. Он быстро подошел к Пьеру, обнял его и поцеловал. – Прощай, ступай, – прокричал он. – Увидимся ли, нет… – и он, поспешно повернувшись, ушел в сарай.
Было уже темно, и Пьер не мог разобрать того выражения, которое было на лице князя Андрея, было ли оно злобно или нежно.
Пьер постоял несколько времени молча, раздумывая, пойти ли за ним или ехать домой. «Нет, ему не нужно! – решил сам собой Пьер, – и я знаю, что это наше последнее свидание». Он тяжело вздохнул и поехал назад в Горки.
Князь Андрей, вернувшись в сарай, лег на ковер, но не мог спать.
Он закрыл глаза. Одни образы сменялись другими. На одном он долго, радостно остановился. Он живо вспомнил один вечер в Петербурге. Наташа с оживленным, взволнованным лицом рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в большом лесу. Она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и разговоры с пчельником, которого она встретила, и, всякую минуту прерываясь в своем рассказе, говорила: «Нет, не могу, я не так рассказываю; нет, вы не понимаете», – несмотря на то, что князь Андрей успокоивал ее, говоря, что он понимает, и действительно понимал все, что она хотела сказать. Наташа была недовольна своими словами, – она чувствовала, что не выходило то страстно поэтическое ощущение, которое она испытала в этот день и которое она хотела выворотить наружу. «Это такая прелесть был этот старик, и темно так в лесу… и такие добрые у него… нет, я не умею рассказать», – говорила она, краснея и волнуясь. Князь Андрей улыбнулся теперь той же радостной улыбкой, которой он улыбался тогда, глядя ей в глаза. «Я понимал ее, – думал князь Андрей. – Не только понимал, но эту то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту то душу ее, которую как будто связывало тело, эту то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которой он не удостоил связать свою судьбу. А я? И до сих пор он жив и весел».
Князь Андрей, как будто кто нибудь обжег его, вскочил и стал опять ходить перед сараем.


25 го августа, накануне Бородинского сражения, префект дворца императора французов m r de Beausset и полковник Fabvier приехали, первый из Парижа, второй из Мадрида, к императору Наполеону в его стоянку у Валуева.
Переодевшись в придворный мундир, m r de Beausset приказал нести впереди себя привезенную им императору посылку и вошел в первое отделение палатки Наполеона, где, переговариваясь с окружавшими его адъютантами Наполеона, занялся раскупориванием ящика.
Fabvier, не входя в палатку, остановился, разговорясь с знакомыми генералами, у входа в нее.
Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстой спиной, то обросшей жирной грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хоть опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие: «Allez ferme, allez toujours…» [Ну еще, крепче…] – приговаривал он, пожимаясь и покряхтывая, растиравшему камердинеру. Адъютант, вошедший в спальню с тем, чтобы доложить императору о том, сколько было во вчерашнем деле взято пленных, передав то, что нужно было, стоял у двери, ожидая позволения уйти. Наполеон, сморщась, взглянул исподлобья на адъютанта.
– Point de prisonniers, – повторил он слова адъютанта. – Il se font demolir. Tant pis pour l'armee russe, – сказал он. – Allez toujours, allez ferme, [Нет пленных. Они заставляют истреблять себя. Тем хуже для русской армии. Ну еще, ну крепче…] – проговорил он, горбатясь и подставляя свои жирные плечи.
– C'est bien! Faites entrer monsieur de Beausset, ainsi que Fabvier, [Хорошо! Пускай войдет де Боссе, и Фабвье тоже.] – сказал он адъютанту, кивнув головой.
– Oui, Sire, [Слушаю, государь.] – и адъютант исчез в дверь палатки. Два камердинера быстро одели его величество, и он, в гвардейском синем мундире, твердыми, быстрыми шагами вышел в приемную.
Боссе в это время торопился руками, устанавливая привезенный им подарок от императрицы на двух стульях, прямо перед входом императора. Но император так неожиданно скоро оделся и вышел, что он не успел вполне приготовить сюрприза.
Наполеон тотчас заметил то, что они делали, и догадался, что они были еще не готовы. Он не захотел лишить их удовольствия сделать ему сюрприз. Он притворился, что не видит господина Боссе, и подозвал к себе Фабвье. Наполеон слушал, строго нахмурившись и молча, то, что говорил Фабвье ему о храбрости и преданности его войск, дравшихся при Саламанке на другом конце Европы и имевших только одну мысль – быть достойными своего императора, и один страх – не угодить ему. Результат сражения был печальный. Наполеон делал иронические замечания во время рассказа Fabvier, как будто он не предполагал, чтобы дело могло идти иначе в его отсутствие.
– Я должен поправить это в Москве, – сказал Наполеон. – A tantot, [До свиданья.] – прибавил он и подозвал де Боссе, который в это время уже успел приготовить сюрприз, уставив что то на стульях, и накрыл что то покрывалом.
Де Боссе низко поклонился тем придворным французским поклоном, которым умели кланяться только старые слуги Бурбонов, и подошел, подавая конверт.
Наполеон весело обратился к нему и подрал его за ухо.
– Вы поспешили, очень рад. Ну, что говорит Париж? – сказал он, вдруг изменяя свое прежде строгое выражение на самое ласковое.
– Sire, tout Paris regrette votre absence, [Государь, весь Париж сожалеет о вашем отсутствии.] – как и должно, ответил де Боссе. Но хотя Наполеон знал, что Боссе должен сказать это или тому подобное, хотя он в свои ясные минуты знал, что это было неправда, ему приятно было это слышать от де Боссе. Он опять удостоил его прикосновения за ухо.
– Je suis fache, de vous avoir fait faire tant de chemin, [Очень сожалею, что заставил вас проехаться так далеко.] – сказал он.
– Sire! Je ne m'attendais pas a moins qu'a vous trouver aux portes de Moscou, [Я ожидал не менее того, как найти вас, государь, у ворот Москвы.] – сказал Боссе.
Наполеон улыбнулся и, рассеянно подняв голову, оглянулся направо. Адъютант плывущим шагом подошел с золотой табакеркой и подставил ее. Наполеон взял ее.
– Да, хорошо случилось для вас, – сказал он, приставляя раскрытую табакерку к носу, – вы любите путешествовать, через три дня вы увидите Москву. Вы, верно, не ждали увидать азиатскую столицу. Вы сделаете приятное путешествие.
Боссе поклонился с благодарностью за эту внимательность к его (неизвестной ему до сей поры) склонности путешествовать.
– А! это что? – сказал Наполеон, заметив, что все придворные смотрели на что то, покрытое покрывалом. Боссе с придворной ловкостью, не показывая спины, сделал вполуоборот два шага назад и в одно и то же время сдернул покрывало и проговорил:
– Подарок вашему величеству от императрицы.
Это был яркими красками написанный Жераром портрет мальчика, рожденного от Наполеона и дочери австрийского императора, которого почему то все называли королем Рима.
Весьма красивый курчавый мальчик, со взглядом, похожим на взгляд Христа в Сикстинской мадонне, изображен был играющим в бильбоке. Шар представлял земной шар, а палочка в другой руке изображала скипетр.
Хотя и не совсем ясно было, что именно хотел выразить живописец, представив так называемого короля Рима протыкающим земной шар палочкой, но аллегория эта, так же как и всем видевшим картину в Париже, так и Наполеону, очевидно, показалась ясною и весьма понравилась.
– Roi de Rome, [Римский король.] – сказал он, грациозным жестом руки указывая на портрет. – Admirable! [Чудесно!] – С свойственной итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, он подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, – есть история. И ему казалось, что лучшее, что он может сделать теперь, – это то, чтобы он с своим величием, вследствие которого сын его в бильбоке играл земным шаром, чтобы он выказал, в противоположность этого величия, самую простую отеческую нежность. Глаза его отуманились, он подвинулся, оглянулся на стул (стул подскочил под него) и сел на него против портрета. Один жест его – и все на цыпочках вышли, предоставляя самому себе и его чувству великого человека.
Посидев несколько времени и дотронувшись, сам не зная для чего, рукой до шероховатости блика портрета, он встал и опять позвал Боссе и дежурного. Он приказал вынести портрет перед палатку, с тем, чтобы не лишить старую гвардию, стоявшую около его палатки, счастья видеть римского короля, сына и наследника их обожаемого государя.
Как он и ожидал, в то время как он завтракал с господином Боссе, удостоившимся этой чести, перед палаткой слышались восторженные клики сбежавшихся к портрету офицеров и солдат старой гвардии.
– Vive l'Empereur! Vive le Roi de Rome! Vive l'Empereur! [Да здравствует император! Да здравствует римский король!] – слышались восторженные голоса.
После завтрака Наполеон, в присутствии Боссе, продиктовал свой приказ по армии.
– Courte et energique! [Короткий и энергический!] – проговорил Наполеон, когда он прочел сам сразу без поправок написанную прокламацию. В приказе было:
«Воины! Вот сражение, которого вы столько желали. Победа зависит от вас. Она необходима для нас; она доставит нам все нужное: удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!»
– De la Moskowa! [Под Москвою!] – повторил Наполеон, и, пригласив к своей прогулке господина Боссе, любившего путешествовать, он вышел из палатки к оседланным лошадям.
– Votre Majeste a trop de bonte, [Вы слишком добры, ваше величество,] – сказал Боссе на приглашение сопутствовать императору: ему хотелось спать и он не умел и боялся ездить верхом.
Но Наполеон кивнул головой путешественнику, и Боссе должен был ехать. Когда Наполеон вышел из палатки, крики гвардейцев пред портретом его сына еще более усилились. Наполеон нахмурился.
– Снимите его, – сказал он, грациозно величественным жестом указывая на портрет. – Ему еще рано видеть поле сражения.
Боссе, закрыв глаза и склонив голову, глубоко вздохнул, этим жестом показывая, как он умел ценить и понимать слова императора.


Весь этот день 25 августа, как говорят его историки, Наполеон провел на коне, осматривая местность, обсуживая планы, представляемые ему его маршалами, и отдавая лично приказания своим генералам.
Первоначальная линия расположения русских войск по Ко лоче была переломлена, и часть этой линии, именно левый фланг русских, вследствие взятия Шевардинского редута 24 го числа, была отнесена назад. Эта часть линии была не укреплена, не защищена более рекою, и перед нею одною было более открытое и ровное место. Очевидно было для всякого военного и невоенного, что эту часть линии и должно было атаковать французам. Казалось, что для этого не нужно было много соображений, не нужно было такой заботливости и хлопотливости императора и его маршалов и вовсе не нужно той особенной высшей способности, называемой гениальностью, которую так любят приписывать Наполеону; но историки, впоследствии описывавшие это событие, и люди, тогда окружавшие Наполеона, и он сам думали иначе.
Наполеон ездил по полю, глубокомысленно вглядывался в местность, сам с собой одобрительно или недоверчиво качал головой и, не сообщая окружавшим его генералам того глубокомысленного хода, который руководил его решеньями, передавал им только окончательные выводы в форме приказаний. Выслушав предложение Даву, называемого герцогом Экмюльским, о том, чтобы обойти левый фланг русских, Наполеон сказал, что этого не нужно делать, не объясняя, почему это было не нужно. На предложение же генерала Компана (который должен был атаковать флеши), провести свою дивизию лесом, Наполеон изъявил свое согласие, несмотря на то, что так называемый герцог Эльхингенский, то есть Ней, позволил себе заметить, что движение по лесу опасно и может расстроить дивизию.
Осмотрев местность против Шевардинского редута, Наполеон подумал несколько времени молча и указал на места, на которых должны были быть устроены к завтрему две батареи для действия против русских укреплений, и места, где рядом с ними должна была выстроиться полевая артиллерия.
Отдав эти и другие приказания, он вернулся в свою ставку, и под его диктовку была написана диспозиция сражения.
Диспозиция эта, про которую с восторгом говорят французские историки и с глубоким уважением другие историки, была следующая:
«С рассветом две новые батареи, устроенные в ночи, на равнине, занимаемой принцем Экмюльским, откроют огонь по двум противостоящим батареям неприятельским.
В это же время начальник артиллерии 1 го корпуса, генерал Пернетти, с 30 ю орудиями дивизии Компана и всеми гаубицами дивизии Дессе и Фриана, двинется вперед, откроет огонь и засыплет гранатами неприятельскую батарею, против которой будут действовать!
24 орудия гвардейской артиллерии,
30 орудий дивизии Компана
и 8 орудий дивизии Фриана и Дессе,
Всего – 62 орудия.
Начальник артиллерии 3 го корпуса, генерал Фуше, поставит все гаубицы 3 го и 8 го корпусов, всего 16, по флангам батареи, которая назначена обстреливать левое укрепление, что составит против него вообще 40 орудий.
Генерал Сорбье должен быть готов по первому приказанию вынестись со всеми гаубицами гвардейской артиллерии против одного либо другого укрепления.
В продолжение канонады князь Понятовский направится на деревню, в лес и обойдет неприятельскую позицию.
Генерал Компан двинется чрез лес, чтобы овладеть первым укреплением.
По вступлении таким образом в бой будут даны приказания соответственно действиям неприятеля.
Канонада на левом фланге начнется, как только будет услышана канонада правого крыла. Стрелки дивизии Морана и дивизии вице короля откроют сильный огонь, увидя начало атаки правого крыла.
Вице король овладеет деревней [Бородиным] и перейдет по своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Морана и Жерара, которые, под его предводительством, направятся к редуту и войдут в линию с прочими войсками армии.
Все это должно быть исполнено в порядке (le tout se fera avec ordre et methode), сохраняя по возможности войска в резерве.
В императорском лагере, близ Можайска, 6 го сентября, 1812 года».
Диспозиция эта, весьма неясно и спутанно написанная, – ежели позволить себе без религиозного ужаса к гениальности Наполеона относиться к распоряжениям его, – заключала в себе четыре пункта – четыре распоряжения. Ни одно из этих распоряжений не могло быть и не было исполнено.
В диспозиции сказано, первое: чтобы устроенные на выбранном Наполеоном месте батареи с имеющими выравняться с ними орудиями Пернетти и Фуше, всего сто два орудия, открыли огонь и засыпали русские флеши и редут снарядами. Это не могло быть сделано, так как с назначенных Наполеоном мест снаряды не долетали до русских работ, и эти сто два орудия стреляли по пустому до тех пор, пока ближайший начальник, противно приказанию Наполеона, не выдвинул их вперед.
Второе распоряжение состояло в том, чтобы Понятовский, направясь на деревню в лес, обошел левое крыло русских. Это не могло быть и не было сделано потому, что Понятовский, направясь на деревню в лес, встретил там загораживающего ему дорогу Тучкова и не мог обойти и не обошел русской позиции.
Третье распоряжение: Генерал Компан двинется в лес, чтоб овладеть первым укреплением. Дивизия Компана не овладела первым укреплением, а была отбита, потому что, выходя из леса, она должна была строиться под картечным огнем, чего не знал Наполеон.
Четвертое: Вице король овладеет деревнею (Бородиным) и перейдет по своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Марана и Фриана (о которых не сказано: куда и когда они будут двигаться), которые под его предводительством направятся к редуту и войдут в линию с прочими войсками.