Катастрофа DC-3 в Сот-о-Кошоне

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
<tr><th colspan="2" style="text-align:center; background:lightblue;">Воздушное судно</th></tr><tr><th style="">Модель</th><td class="" style=""> Douglas DC-3A-360 (DC-3C) </td></tr><tr><th style="">Авиакомпания</th><td class="" style=""> Canadian Pacific Airlines</span>ruen </td></tr><tr><th style="">Пункт вылета</th><td class="" style=""> Монреаль </td></tr><tr><th style="">Остановки в пути</th><td class="" style=""> Квебек </td></tr><tr><th style="">Пункт назначения</th><td class="" style=""> Бе-Комо</span>ruen </td></tr><tr><th style="">Рейс</th><td class="" style=""> 108 </td></tr><tr><th style="">Бортовой номер</th><td class="" style=""> CF-CUA </td></tr><tr><th style="">Дата выпуска</th><td class="" style=""> 13 июля1942 года(начало эксплуатации) </td></tr><tr><th style="">Пассажиры</th><td class="" style=""> 19 </td></tr><tr><th style="">Экипаж</th><td class="" style=""> 4 </td></tr><tr><th style="">Погибшие</th><td class="" style=""> 23 (все) </td></tr><tr><th style="">Выживших</th><td class="" style=""> 0 </td></tr> </table> Катастрофа DC-3 в Сот-о-Кошонеавиационная катастрофа, происшедшая в пятницу 9 сентября1949 года в округе Кот-де-Бопре (англ.) провинции Квебек (Канада). Авиалайнер Douglas DC-3A-360 авиакомпании Canadian Pacific Airlines (англ.) выполнял пассажирский рейс из Квебека в Бе-Комо (англ.), но вскоре после взлёта неожиданно взорвался, после чего рухнул у поселения Сот-о-Кошон (англ.), при этом погибли 23 человека. Причиной катастрофы был назван взрыв бомбы на борту, что делает данное происшествие первым подтверждённым подобным случаем в истории Америки.



Самолёт

Разбившийся самолёт был выпущен в 1942 году изначально как модель Douglas C-47-DL Skytrain (заводской номер — 4518), а 13 июля поступил в военно-воздушные силы США, где получил бортовой номер 41-18456. В октябре того же года его передали 4-й транспортной эскадрилье (англ.) 62-й объединённой транспортной группы (англ.), которая на тот момент базировалась в Кэвиле (англ.) (графство Уилтшир, Юго-Западная Англия)[1].

В ноябре 1942 года 62-я группа была включена в состав войск, участвующих в во вторжении в северо-восточную Африку, а с 15 ноября начинает базироваться в Алжире. В том же месяце её самолёты доставляют британских десантников в Тунис, где они захватывают аэродромы, после чего вся группа также перемещается в Тунис. В июле 1943 года самолёты группы буксируют планёры с войсками на Сицилию, а в июне 1944 года — на север Италии, для атаки отступающих войск противника. В августе 1944 года транспортные самолёты 62-й группы принимают участие в боевых действиях на юге Франции, а в октябре того же года — в Греции[1].

После окончания Второй мировой войны большинство C-47, включая борт 41-18456, были отставлены от военной службы как излишки. 31 августа 1946 года борт 41-18456 приобретает канадская авиакомпания Canadian Pacific Airlines (англ.), которая переделывает его в гражданскую модель Douglas DC-3A-360. 6 февраля 1947 года лайнер был перерегистрирован, получив новый регистрационный номер CF-CUA и корпоративный — 280[1].

Катастрофа

Утром 9 сентября 1949 года авиалайнер выполнял внутренний пассажирский рейс 108 из Монреаля в Бе-Комо (англ.) с промежуточной посадкой в Квебеке, а на его борту находились 19 пассажиров, включая трёх руководителей американской добывающей компании Kennecott Copper Corporation (англ.), и 4 члена экипажа[2]. В 10:25, задержавшись на 5 минут от расписания, рейс 108 вылетел из Квебека. Спустя 20 минут рыбаки в регионе Шарлевуа (англ.) неожиданно услышали в небе взрыв, после чего увидели самолёт, который вращаясь мчался к земле, а затем разбился на северном берегу реки Святого Лаврентия. Рыбаки сразу направились к берегу и сообщили об увиденном. Катастрофа произошла у деревни Сот-о-Кошон, в трёх километрах к юго-западу от железной дороги и в 65 километрах восточнее Квебека. Все 23 человека на борту погибли[3].

Расследование

Вскоре к месту происшествия из Квебека прибыли врач Джеймс Хэлпин (англ. James Halpin) и фотограф Эдвардс (англ. Edwards) из газеты Торонто Стар, который сделал несколько снимков. Следом на место прибыли полицейские, которые конфисковали фотокамеру. Однако стражи порядка не стали досматривать врача, не подозревая, что фотограф успел передать тому негативы, благодаря чему снимки разбившегося самолёта были опубликованы в газете, после чего событие получило широкий резонанс[2].

Следователи сразу обратили внимание на наличие запаха, характерного после детонации взрывчатых веществ. Группа из трёх химиков и нескольких техников после изучения обломков также пришла к выводу, что на борту произошёл взрыв в левой части переднего багажного отделения[3]. Как определили доктор Жан-Мари Руссель (фр. Jean-Marie Roussel) и ассистент Робер Пекле (фр. Robert Péclet), взрывчатым веществом оказался динамит[2]. 13 сентября свидетели в аэропорту рассказали про таинственную женщину в чёрном, которая перед вылетом передала на борт таинственный пакет. 14 сентября в прессе была опубликована информация, что полиция ищет странную незнакомку в чёрном. Через несколько дней эта женщина была опознана — Маргарита Рюэ-Питр (фр. Marguerite Ruest-Pitre), которая после допроса призналась, что в пакете находилась хрупкая статуэтка, которую её попросил пронести на борт продавец часов и ювелирных изделий Альбер Гэ, пообещав за это списать долг в 600 долларов. Женщина заявила, что не знает, какие были мотивы у мистера Гэ, и что это на самом деле была за статуэтка[4].

Через десять дней после допроса Маргарита попыталась совершить самоубийство, приняв большую дозу снотворного, но её успели спасти. Как она пояснила, к ней вскоре пришёл Гэ и сообщил, что в той статуэтке действительно была бомба[1]. Помимо этого было установлено, что в утро катастрофы жизнь одной из пассажирок была застрахована на 10 000 долларов на случай смерти от несчастного случая. Этой пассажиркой была 28-летняя Рита Морель (фр. Rita Morel) — жена того самого Альбера Гэ. 23 сентября полиция арестовала Альбера[4].

В результате расспроса Альбера Гэ был установлен мотив преступления. Хотя у Альбера и Риты росла общая 4-летняя дочь, их брак к тому времени дал трещину, так как у 31-летнего Гэ развивались бурные отношения на стороне с 17-летней официанткой Мари-Анж Робитай (фр. Marie-Ange Robitaille)[2]. Однако когда официантка узнала, что её возлюбленный женат, то бросила его, поэтому Альбер решил расстаться со своей женой. Но в те годы разводы являлись редкостью (католическая церковь и вовсе их запрещала). Выход из этой ситуации Альберу виделся только один — убийство жены, подстроенное под несчастный случай[5].

Его знакомый Люсьен Карро (фр. Lucien Carreau) предложил за 500 долларов отравить Риту, но Альбер отказался от этого способа[2]. Несколькими месяцами ранее, 7 мая 1949 года на Филиппинах произошла катастрофа самолёта DC-3, в результате которой погибли 13 человек, а причиной стал взрыв заложенной на борт бомбы с таймером[6]. Этот способ и был выбран для убийства мисс Морель[4].

Альбер обратился к своему другу часовщику Женеро Рюэ (фр. Généreux Ruest), чтобы тот помог ему собрать бомбу, состоящую из заряда динамита, батареи и таймера[5]. Так как Рюэ был инвалидом, он попросил купить всё необходимое свою сестру — Маргариту Питр. Ей же досталась роль пронести на борт бомбу. Сам Альбер Гэ заманил свою жену на роковой рейс просьбой слетать в Бе-Комо, чтобы от его имени забрать коробочку с драгоценностями[2]. Бомба, уничтожившая самолёт, состояла из двадцати динамитных шашек, электрической батареи и будильника[1].

План заговорщиков мог быть идеальным, так как самолёт после взрыва должен был упасть в воды залива Святого Лаврентия, либо в одноимённую реку, а вода затем смыла бы улики. Однако всё спутала небольшая задержка с вылетом, из-за чего катастрофа произошла над сушей[2].

Судебный процесс

В течение месяца все заговорщики были арестованы. На судебных слушаниях Альбер Гэ не давал показаний в свою защиту, а присяжным понадобилось всего 17 минут для признания его виновным. 12 января 1951 года Альбер был повешен. 25 июля 1952 года был повешен изготовитель бомбы — Женеро Рюэ[4].

Маргарита Рюэ-Питр настаивала, что не знала о содержимом пакета, переданного на борт, но её также признали виновной, приговорив к высшей мере наказания. 9 января 1953 года она была повешена, став 13-й и последней женщиной, казнённой в Канаде[4]. Перед смертью она поблагодарила полицейских и судью, начав свою речь со слов «Я сожалею о случившемся» (фр. Je regrette tout ce qui s'est passé)[2].

Напишите отзыв о статье "Катастрофа DC-3 в Сот-о-Кошоне"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 [1000aircraftphotos.com/Contributions/Trempe/2469.htm No. 2469. Douglas DC-3C (CF-CUA c/n 4518) Canadian Pacific Airlines] (англ.). 1000aircraftphotos.com. Проверено 5 марта 2016.
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 Caroline Touzin. [www.lapresse.ca/actualites/national/200906/20/01-877511-les-grands-crimes-du-xxe-siecle-1949-lattentat-de-sault-au-cochon.php Les grands crimes du XXe siècle : 1949, L'attentat de Sault-au-Cochon] (фр.). La Presse (20 juin 2009). Проверено 5 марта 2016.
  3. 1 2 [www.legrenierdebibiane.com/trouvailles/legendes/crimedovideplouffe/legende.html 1949, L'attentat de Sault-au-Cochon] (фр.) 2. Le Grenier de Bibiane. Проверено 5 марта 2016.
  4. 1 2 3 4 5 [www.encyclopediecanadienne.ca/fr/article/la-tragedie-aerienne-de-sault-au-cochon-laffaire-albert-guay/ La tragédie aérienne de Sault-au-Cochon (l’affaire Albert Guay)] (фр.). l'Encyclopédie Canadienne. Проверено 5 марта 2016.
  5. 1 2 Chris Taylor. [taylorempireairways.com/2009/09/cp108/ Canadian Pacific Airlines Flight 108] (англ.). Taylor Empire Airways (9 September 2009). Проверено 5 марта 2016.
  6. [aviation-safety.net/database/record.php?id=19490507-0 ASN Aircraft accident Douglas C-47B-35-DK (DC-3) PI-C98 between Daet and Manila] (англ.). Aviation Safety Network. Проверено 5 марта 2016.
Рейс 108 Canadian Pacific Airlines

Разбившийся самолёт
Общие сведения
Дата

9 сентября 1949 года

Время

около 10:45

Характер

Террористический акт

Причина

Взрыв бомбы

Место

Сот-о-Кошон</span>ruen, Кот-де-Бопре</span>ruen (Квебек, Канада)

Отрывок, характеризующий Катастрофа DC-3 в Сот-о-Кошоне

Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и, сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.
– Знаешь, mon cher, – сказала губернаторша с серьезным выражением маленького доброго лица, – вот это тебе точно партия; хочешь, я тебя сосватаю?
– Кого, ma tante? – спросил Николай.
– Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему, нет, – княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.
– Совсем нет, – как бы обидевшись, сказал Николай. – Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, – сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, что он говорит.
– Так помни же: это не шутка.
– Какая шутка!
– Да, да, – как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. – А вот что еще, mon cher, entre autres. Vous etes trop assidu aupres de l'autre, la blonde. [мой друг. Ты слишком ухаживаешь за той, за белокурой.] Муж уж жалок, право…
– Ах нет, мы с ним друзья, – в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого нибудь не весело.
«Что я за глупость сказал, однако, губернаторше! – вдруг за ужином вспомнилось Николаю. – Она точно сватать начнет, а Соня?..» И, прощаясь с губернаторшей, когда она, улыбаясь, еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», – он отвел ее в сторону:
– Но вот что, по правде вам сказать, ma tante…
– Что, что, мой друг; пойдем вот тут сядем.
Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые и не рассказал бы матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспоминал об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия.
– Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой, но мне мысль одна эта противна, жениться из за денег.
– О да, понимаю, – сказала губернаторша.
– Но княжна Болконская, это другое дело; во первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило что это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как то все так случалось: не встречались. И во время, когда Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтобы я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё… Да, вот что. Я никому не говорил этого и не скажу. А вам только.
Губернаторша пожала его благодарно за локоть.
– Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней… Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, – нескладно и краснея говорил Николай.
– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.
Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.
– Все таки, ma tante, этого не может быть, – со вздохом сказал он, помолчав немного. – Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять, она теперь в трауре. Разве можно об этом думать?
– Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a maniere et maniere, [На все есть манера.] – сказала губернаторша.
– Какая вы сваха, ma tante… – сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.


Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника – все это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, все сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат – единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособной; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.
Когда на другой день после своего вечера губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что, хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, все таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, – княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.
В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, что он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своей порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плерезы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.
Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом.
– Вы его видели, тетушка? – сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна.
Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостной улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские грудные звуки. M lle Bourienne, бывшая в гостиной, с недоумевающим удивлением смотрела на княжну Марью. Самая искусная кокетка, она сама не могла бы лучше маневрировать при встрече с человеком, которому надо было понравиться.
«Или ей черное так к лицу, или действительно она так похорошела, и я не заметила. И главное – этот такт и грация!» – думала m lle Bourienne.
Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более, чем m lle Bourienne, удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг с неожиданной поражающей красотой выступает на стенках расписного и резного фонаря та сложная искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною, когда зажигается свет внутри: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование – все это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.
Ростов увидал все это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.
Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонять разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.
Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственной ему проницательной наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, что он приготавливал, а то, что мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.