Катрич, Алексей Николаевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Катрич Алексей Николаевич
Дата рождения

25 октября 1917(1917-10-25)

Место рождения

село Алексеевка, Российская империя Краснокутский район Харьковской области Украины)

Дата смерти

25 ноября 2004(2004-11-25) (87 лет)

Место смерти

город Москва, Россия

Принадлежность

СССР СССР

Род войск

Военно-воздушные силы

Годы службы

1935—1987

Звание

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

генерал-полковник авиации
Командовал

16-я воздушная армия

Сражения/войны

Великая Отечественная война

Награды и премии

Других государств:

В отставке

1987

Алексей Николаевич Катрич (25 октября 1917 — 25 ноября 2004, Москва) — советский военнослужащий, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (звание присвоено 28 октября 1941), заместитель командира эскадрильи 27-го истребительного авиационного полка (6-й истребительный авиационный корпус, Московская зона ПВО), генерал-полковник авиации, Заслуженный военный лётчик СССР (1965).





Биография

Родился 25 октября 1917 года в селе Алексеевка Российской империи, ныне Краснокутского района Харьковской области Украины, в семье крестьянина. Украинец.

Окончил 7 классов Высокопольской средней школы и 4 курса рабфака Харьковского зоотехнического института.

В Красной Армии с 1935 года. Окончил Чугуевское военное авиационное училище лётчиков в 1938 году. Член ВКП(б)/КПСС с 1941 года. Участник Великой Отечественной войны с июня 1941 года. 11 августа 1941 года лейтенант Алексей Катрич на истребителе «МиГ-3» в паре с лейтенантом Медведевым М. И. вылетел на перехват вражеского разведчика Do-215 идущего курсом на Бологое. Катрич настиг его над Осташковым на высоте около 8000 м и с расстояния 100 м прошил пулемётной очередью весь самолёт. Второй очередью Катрич поджёг один из двигателей, третьей — убил стрелка, однако «Дорнье» продолжал лететь. Тогда Катрич принял решение таранить. Быстро сближаясь с бомбардировщиком, зашёл к нему под небольшим углом с левой стороны и концами винта своего самолёта повредил стабилизатор и киль. Вскоре «Дорнье» врезался в землю возле села Старица и сгорел. Лейтенант Катрич благополучно приземлился на свой аэродром. Единственным повреждением истребителя оказались погнутые концы двух лопастей винта. Это был первый в мире высотный таран.

В 1943 году гвардии капитан Катрич А. Н. получил самолёт «Як-1», построенный на средства председателя колхоза «Чапаевец» Саратовской области — И. Д. Фролова.

Войну гвардии майор Катрич закончил в должности заместителя командира полка. Всего за время войны совершил более 250 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 14 самолётов противника. После войны продолжал службу в авиации. В 1950 году окончил с отличием Краснознамённую Военно-воздушную академию[1], в 1959 году — Военную академию Генерального штаба.

В 1964—1967 годах был заместителем Главнокомандующего ВВС по боевой подготовке, в 1967—1973 годах — командующим 16-й воздушной армией[2], затем — первым заместителем начальника гражданской авиации СССР.

С 1987 года генерал-полковник авиации Катрич А. Н. — в отставке. Жил в Москве.

Умер 25 ноября 2004 года, похоронен на Троекуровском кладбище Москвы[3].

Семья

  • Отец — Николай Григорьевич, работал лесничим.
  • Мать — Анна Яковлевна, была домохозяйкой.
  • Жена — Тамара Ивановна (род. 1918), домохозяйка.
    • Сын — Борис Алексеевич (род. 1940—2004), полковник авиации.
    • Дочь — Тамара Алексеевна (род. 1945), пенсионерка.
    • Внук — Андрей Сергеевич (род. 05.03), экономист.
    • Внук — Алексей Борисович (род. 25.07.1966), военный.
    • Внучка — Елена Борисовна (род. 05.09), менеджер.

Награды

  • Звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 549) Алексею Николаевичу Катричу присвоено 28 октября 1941 года.
  • Награждён также орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Александра Невского, двумя орденами Отечественной войны 1-й степени, двумя орденами Красной Звезды, орденами Почёта и За службу Родине в Вооружённых Силах СССР 3-й степени, а также медалями.
  • Одному из первых Катричу в 1965 году было присвоено звание «Заслуженный военный лётчик СССР».

Напишите отзыв о статье "Катрич, Алексей Николаевич"

Примечания

  1. Коллектив авторов. История командного факультета Военно-Воздушной академии имени Ю. А. Гагарина / В.Е. Зенков. — Москва: ЗАО СП «Контакт РЛ», 2007 год. — С. 245, 337, 342. — 368 с. — ISBN 5-902908-02-7.
  2. [16va.ru/?p=59 Командующие 16 ВА].
  3. [archive.is/20120712011317/moscow-tombs.narod.ru/2004/katrich_an.htm Катрич Алексей Николаевич (1917—2004)].

Литература

  • Коллектив авторов. История командного факультета Военно-Воздушной академии имени Ю. А. Гагарина / В.Е. Зенков. — Москва: ЗАО СП «Контакт РЛ», 2007 год. — С. 245, 337, 342. — 368 с. — ISBN 5-902908-02-7.

Ссылки

 [www.warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=444 Катрич, Алексей Николаевич]. Сайт «Герои Страны».

  • [www.wwii-soldat.narod.ru/200/ARTICLES/BIO/katrich_an.htm Катрич Алексей Николаевич].
  • [airaces.narod.ru/all6/katrich.htm Катрич Алексей Николаевич].
  • [az-libr.ru/index.shtml?Persons&A0K/7a929899/index Катрич Алексей Николаевич].

Отрывок, характеризующий Катрич, Алексей Николаевич

– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.