Кельтские языки

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Индоевропейцы

Индоевропейские языки
Анатолийские · Албанский
Армянский · Балтские · Венетский
Германские · Греческие • Иллирийские
Арийские: Нуристанские, Иранские, Индоарийские, Дардские
Италийские (Романские)
Кельтские · Палеобалканские
Славянские · Тохарские

курсивом выделены мёртвые языковые группы

Индоевропейцы
Албанцы · Армяне · Балты
Венеты · Германцы · Греки
Иллирийцы · Иранцы · Индоарийцы
Италики (Романцы) · Кельты
Киммерийцы · Славяне · Тохары
Фракийцы · Хетты
курсивом выделены ныне не существующие общности
Праиндоевропейцы
Язык · Прародина · Религия
 
Индоевропеистика

Ке́льтские языки́ — группа родственных языков, входящая в состав индоевропейской языковой семьи. Некогда на кельтских языках говорили на обширных территориях Западной и Центральной Европы, сейчас они сохраняются лишь на крайнем западе: в Ирландии, Уэльсе, Бретани, Шотландии.





История

Кельтские языки — одна из западных групп индоевропейской семьи, близкая, в частности, к италийским и германским языкам. Тем не менее кельтские языки, по всей видимости, не образовывали специфического единства с другими группами, как иногда считалось ранее. Гипотеза кельто-италийского единства, выдвинутая А. Мейе, имеет немало критиков.

Распространение кельтских языков, как и кельтских народностей, в Европе связывается с распространением гальштаттской (VI—V вв. до н. э.), а затем латенской (2-я половина I тысячелетия до н. э.) археологических культур. Прародина кельтов локализуется, вероятно, в Центральной Европе, между Рейном и Дунаем, однако расселились они очень широко: в 1-й половине I тысячелетия до н. э. они проникли на Британские острова, примерно в VII в. до н. э. — в Галлию, в VI в. до н. э. — на Иберийский полуостров, в V в. до н. э. они распространяются на юг, переходят Альпы и приходят в Северную Италию, наконец, к III в. до н. э. они доходят до Греции и Малой Азии.

О древних стадиях развития кельтских языков нам известно сравнительно немного: памятники той эпохи весьма скудны и не всегда легко поддаются интерпретации; тем не менее данные кельтских языков (в особенности древнеирландского) играют важную роль в реконструкции индоевропейского праязыка.

Языки

Бриттские

Валлийский язык

Бретонский язык

Корнский язык

Гойдельские

Ирландский язык

Континентальные

Все эти языки относятся к мёртвым и документированы весьма плохо.

Классификация

Кельтские языки принято делить на древние и новокельтские языки: к последним относятся ныне живые или по крайней мере не так давно исчезнувшие (корнский и мэнский) кельтские языки. Это разделение имеет смысл не только хронологически, но и лингвистически: примерно в середине V в. н. э. произошёл ряд процессов, резко изменивших лингвистическую характеристику кельтских языков, и именно с этого периода мы и имеем более-менее надежные источники.

Относительно внутренней генеалогической классификации кельтских языков существует две главных гипотезы: островная и галло-бриттская.

Островная гипотеза

Эта гипотеза предполагает, что главное разделение в рамках кельтской группы — на островные (бриттские и гойдельские) и континентальные языки. Действительно, эти языки отличаются от континентальных целым рядом черт, многие из которых уникальны в рамках не только кельтских языков, но и всей индоевропейской семьи.

  • раннее отпадение (апокопа) конечного *-i,
  • Порядок слов в предложении VSO (глагол-подлежащее-прямое дополнение)
  • Противопоставление абсолютной (чаще всего в абсолютном начале предложения) и конъюнктной (после союзов, превербов и проч.) флексий
  • Лениция многих согласных, в частности, между гласными
  • Спрягаемые предлоги (как в валл. iddo «ему», iddi «ей»)

Противники этой теории указывают на то, что многие из этих черт могут быть объяснены как ареальные либо субстратные, а данные континентальных кельтских языков не позволяют делать о них слишком уверенные выводы.

Положение континентальных языков

Памятников континентальных языков, за исключением галльского, сравнительно немного: для лепонтийского это в основном эпиграфика, а для кельтиберского — надпись из Боторриты. Лишь для галльского материал сравнительно обширен, однако он в основном также не позволяет делать слишком определенных выводов. Главная трудность при интерпретации материала континентальных языков заключается в том, что под ярлыком «галльский язык» могут скрываться весьма сильно различающиеся диалекты; вероятно, то же относится и к лепонтийскому. Так же неопределен и статус «галатского языка» в Малой Азии, сохранившегося в основном в ономастике и этнонимике. Данные, которые имеются, говорят о его близости галльскому, однако масштаб различий оценить нельзя.

Галло-бриттская гипотеза

Сторонники этой гипотезы опираются главным образом на результаты развития пракельтского *kw, а также на свидетельства древних и средневековых авторов о том, что кельты Великобритании и Галлии могли понимать друг друга. Эта гипотеза предполагает, что первым от кельтских языков отделился прагойдельский, затем кельтиберский, лепонтийский и галло-бриттская подгруппа. Галло-бриттская гипотеза также подвергается весьма обоснованной критике.

Q-кельтские и P-кельтские языки

В рамках кельтской семьи принято выделять несколько «диагностических признаков», отличающих одни языки от других. Так, пракельтский звук *kw в бриттских языках, в лепонтийском и отчасти в галльском дал *p, а в кельтиберском и гойдельских сохранился: ср. лепонтийск. -pe, кельтиберск. -kue «и» (лат. -que «и»); др.-ирл. énech, валл. wyneb «лицо».

Лингвистическая характеристика

Древние кельтские языки (в первую очередь континентальные) по своей лингвистической характеристике весьма близки к другим древним индоевропейским языкам, таким как латынь и древнегреческий. Новокельтские (островные), напротив, являют ряд черт, нехарактерных не только для языков Европы, но и для индоевропейских языков вообще. Среди этих признаков можно назвать следующие:

  • Базовый порядок слов VSO
  • Развитие сложных систем начальных чередований согласных (мутаций)
  • Появление спрягаемых предлогов
  • Противопоставление конъюнктной и абсолютной флексии в глаголе (хорошо развито в древнеирландском, следы в ранних памятниках валлийского; в небольшой степени сохраняется в современных ирландском и шотландском)
  • В области фонологии следует отметить развитие противопоставления по мягкости, подобного наблюдаемому в славянских языках, в гойдельских и отчасти в бретонском языке; богатую систему плавных в шотландском (до пяти фонем в диалектах); развитие противопоставления по глухости/звонкости у сонантов в валлийском языке.

Подробнее см. статьи об отдельных языках.

Контакты с другими языками

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

С самых древних времен кельтские языки вступали в контакт с другим языками Европы. Так, топонимика свидетельствует об очень широком распространении кельтов, вплоть до Балкан и запада Украины. Кельты одними из первых в Европе начали обрабатывать железо: так, германцы заимствовали слово «железо» (англ. iron, нем. Eisen) именно у кельтов (др.-ирл. iarann). Следы кельтского влияния прослеживаются и в баскском языке.

Кельтский субстрат, по всей видимости, сыграл важную роль в развитии многих романских языков, например французского и итальянского. Существует также мнение, что кельтский субстрат имел огромное значение для развития английского языка: так, кельтскому влиянию принято приписывать появление в английском продолженных времен типа I am reading, ср. валл. Rydw i'n darllen, дословно «Аз есмь в чтении».

С другой стороны, иногда считается, что отличительные особенности островных кельтских языков в свою очередь возникли в условиях субстратного влияния со стороны языка докельтского населения Британских островов. Особенно популярна «хамитская гипотеза», согласно которой это были языки, родственные афразийским языкам, распространенным в Северной Африке и на Ближнем Востоке: она подкрепляется тем, что в этих языках наблюдаются многие из черт, присущих и кельтским языкам (порядок VSO, спрягаемые предлоги). Эта гипотеза была популярна в начале XX века, её отстаивали Гуго Шухардт и Джон Моррис-Джонс; недавно в её защиту выступил Орин Генслер.

Сильнейшее влияние на кельтские языки оказала латынь: вначале как язык Римской империи (в областях, находившихся под властью римлян: Испании, Галлии, Британии), затем как язык Католической церкви, когда её влиянию через бриттскую латынь подверглась и Ирландия. По некоторым оценкам, до трети современных валлийских слов — латинского происхождения.

Начиная со Средневековья кельтские языки подвергались влиянию языков окружающих народов, а также «престижных» языков: так, валлийский и ирландский подверглись влиянию не только английского и скандинавского, но и старофранцузского языков. Скандинавское влияние весьма сильно ощущается в Шотландии и на острове Мэн. В Бретани доминирующее положение занимает французский.

С другой стороны, подъем интереса к кельтской культуре привел к тому, что многие слова из кельтских языков, обозначающие специфические реалии (например, друид, кейли, клан), вошли во многие другие языки.

Современное состояние

Подробнее см. статьи об отдельных языках

В настоящее время большинство носителей кельтских языков проживает в окраинных (наиболее западных) регионах Британских островов и Франции. Существуют и небольшие колонии в Америке: так, носители валлийского языка проживают в Аргентине, шотландского — в Канаде. В основном носители сосредоточены в сельской местности, проживают компактно (районы распространения ирландского и шотландского языков называются гэлтахтами).

Общее число носителей кельтских языков оценивается более, чем в три миллиона человек, однако для подавляющего их большинства языком повседневного общения являются другие (английский или французский). Единственной официальной кельтоязычной страной является Ирландия, однако при номинальном числе носителей в 1,8 млн человек и обязательном преподавании ирландского в школах в повседневной жизни им пользуются только несколько десятков тысяч человек, преимущественно в удаленных сельских районах. Официальный статус кельтские языки имеют в Шотландии и Уэльсе, однако в Шотландии ситуация с распространением и реальным использованием языка примерно такая же, как в Ирландии, тогда как в Уэльсе валлийским активно владеет шестая часть населения, правда, преимущественно, в удаленных от экономических центров районах. Также сравнительно благополучной является ситуация в Бретани, где значительное число говорящих по-бретонски — активные носители языка, использующие его дома. Мэнский и корнский языки, несмотря на попытки их возрождения, остаются практически вымершими, число их активных носителей не превышает нескольких сотен человек.

Причины сложного положения кельтских языков аналогичны другим угрожаемым и исчезающим языкам: неизбежное в современных реалиях двуязычие, давление более распространённых и высокостатусных языков межнационального общения с живой литературной традицией — английского и французского, длительная депопуляция сельской местности, глобализационные процессы. В частности, в Ирландии больше людей, которые в обиходе пользуются иностранными языками (например, литовским), чем ирландским.

Напишите отзыв о статье "Кельтские языки"

Примечания

  1. Множество диалектов, среди которых, в частности, иногда выделяется галатский язык, распространенный в Малой Азии

Литература


К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Отрывок, характеризующий Кельтские языки

– Вот так, важно, – радостно сказал задний, попав в ногу.
– Ваше сиятельство? А? Князь? – дрожащим голосом сказал подбежавший Тимохин, заглядывая в носилки.
Князь Андрей открыл глаза и посмотрел из за носилок, в которые глубоко ушла его голова, на того, кто говорил, и опять опустил веки.
Ополченцы принесли князя Андрея к лесу, где стояли фуры и где был перевязочный пункт. Перевязочный пункт состоял из трех раскинутых, с завороченными полами, палаток на краю березника. В березнике стояла фуры и лошади. Лошади в хребтугах ели овес, и воробьи слетали к ним и подбирали просыпанные зерна. Воронья, чуя кровь, нетерпеливо каркая, перелетали на березах. Вокруг палаток, больше чем на две десятины места, лежали, сидели, стояли окровавленные люди в различных одеждах. Вокруг раненых, с унылыми и внимательными лицами, стояли толпы солдат носильщиков, которых тщетно отгоняли от этого места распоряжавшиеся порядком офицеры. Не слушая офицеров, солдаты стояли, опираясь на носилки, и пристально, как будто пытаясь понять трудное значение зрелища, смотрели на то, что делалось перед ними. Из палаток слышались то громкие, злые вопли, то жалобные стенания. Изредка выбегали оттуда фельдшера за водой и указывали на тех, который надо было вносить. Раненые, ожидая у палатки своей очереди, хрипели, стонали, плакали, кричали, ругались, просили водки. Некоторые бредили. Князя Андрея, как полкового командира, шагая через неперевязанных раненых, пронесли ближе к одной из палаток и остановились, ожидая приказания. Князь Андрей открыл глаза и долго не мог понять того, что делалось вокруг него. Луг, полынь, пашня, черный крутящийся мячик и его страстный порыв любви к жизни вспомнились ему. В двух шагах от него, громко говоря и обращая на себя общее внимание, стоял, опершись на сук и с обвязанной головой, высокий, красивый, черноволосый унтер офицер. Он был ранен в голову и ногу пулями. Вокруг него, жадно слушая его речь, собралась толпа раненых и носильщиков.
– Мы его оттеда как долбанули, так все побросал, самого короля забрали! – блестя черными разгоряченными глазами и оглядываясь вокруг себя, кричал солдат. – Подойди только в тот самый раз лезервы, его б, братец ты мой, звания не осталось, потому верно тебе говорю…
Князь Андрей, так же как и все окружавшие рассказчика, блестящим взглядом смотрел на него и испытывал утешительное чувство. «Но разве не все равно теперь, – подумал он. – А что будет там и что такое было здесь? Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».


Один из докторов, в окровавленном фартуке и с окровавленными небольшими руками, в одной из которых он между мизинцем и большим пальцем (чтобы не запачкать ее) держал сигару, вышел из палатки. Доктор этот поднял голову и стал смотреть по сторонам, но выше раненых. Он, очевидно, хотел отдохнуть немного. Поводив несколько времени головой вправо и влево, он вздохнул и опустил глаза.
– Ну, сейчас, – сказал он на слова фельдшера, указывавшего ему на князя Андрея, и велел нести его в палатку.
В толпе ожидавших раненых поднялся ропот.
– Видно, и на том свете господам одним жить, – проговорил один.
Князя Андрея внесли и положили на только что очистившийся стол, с которого фельдшер споласкивал что то. Князь Андрей не мог разобрать в отдельности того, что было в палатке. Жалобные стоны с разных сторон, мучительная боль бедра, живота и спины развлекали его. Все, что он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair a canon [мясо для пушек], вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас.
В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидал то, что делалось на других двух столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно, казак – по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что то резал в его коричневой, мускулистой спине.
– Ух, ух, ух!.. – как будто хрюкал татарин, и вдруг, подняв кверху свое скуластое черное курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжат ь пронзительно звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой (вьющиеся волоса, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею). Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая большая полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча – один был бледен и дрожал – что то делали над другой, красной ногой этого человека. Управившись с татарином, на которого накинули шинель, доктор в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею. Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.
– Раздеть! Что стоите? – крикнул он сердито на фельдшеров.
Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.
После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня, убаюкивая, пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, – представлялись его воображению даже не как прошедшее, а как действительность.
Около того раненого, очертания головы которого казались знакомыми князю Андрею, суетились доктора; его поднимали и успокоивали.
– Покажите мне… Ооооо! о! ооооо! – слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Раненому показали в сапоге с запекшейся кровью отрезанную ногу.
– О! Ооооо! – зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
– Боже мой! Что это? Зачем он здесь? – сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем то близко и тяжело связан со мною, – думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. – В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? – спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими рукамис готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»


Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненной тоской ожидал конца того дела, которого он считал себя причиной, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для себя страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь, – отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтобы усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том, какое действие произведут эти батареи.
Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора двести орудий направлены на русских, но что русские все так же стоят.
– Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, – сказал адъютант.
– Ils en veulent encore!.. [Им еще хочется!..] – сказал Наполеон охриплым голосом.
– Sire? [Государь?] – повторил не расслушавший адъютант.
– Ils en veulent encore, – нахмурившись, прохрипел Наполеон осиплым голосом, – donnez leur en. [Еще хочется, ну и задайте им.]
И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что то делает для себя) он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.
И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.
Не в один только этот день, объезжая поле сражения, уложенное мертвыми и изувеченными людьми (как он думал, по его воле), он, глядя на этих людей, считал, сколько приходится русских на одного француза, и, обманывая себя, находил причины радоваться, что на одного француза приходилось пять русских. Не в один только этот день он писал в письме в Париж, что le champ de bataille a ete superbe [поле сражения было великолепно], потому что на нем было пятьдесят тысяч трупов; но и на острове Св. Елены, в тиши уединения, где он говорил, что он намерен был посвятить свои досуги изложению великих дел, которые он сделал, он писал: