Кир II Великий

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Кир Великий»)
Перейти к: навигация, поиск
Кир II Великий
др.-перс. Kuruš (ku-u-ru-u-š);
аккад. Ku(r)-raš/-ra-áš; эламск. Ku-raš;
арам. Kwrš; др.-греч. Κῦρος; лат. Cyrus
<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Портрет Кира II Великого. Современная реконструкция на основе изображения на рельефе в Пасаргадах, по мнению ряда историков носящего портретные черты Кира.</td></tr>

царь Ахеменидской державы
559 — 530 до н. э.
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Камбис II
царь Аншана
559 — 530 до н. э.
Предшественник: Камбис I
Преемник: Камбис II
 
Вероисповедание: Зороастризм
Рождение: ок. 593 до н. э.
Аншан
Смерть: 530 до н. э.(-530)
близ реки Сырдарья
Место погребения: Пасаргады
Род: Ахемениды
Отец: Камбис I
Мать: Мандана
Супруга: Кассандана[en]
Дети: сыновья: Камбис II, Бардия
дочери: Артистона, Атосса

Кир II Великий (древнеперс. 𐎤𐎢𐎽𐎢𐏁 Kuruš) — персидский царь из династии Ахеменидов, правивший в 559—530 годах до н. э.

Сын Камбиса I и, возможно, царевны Манданы, дочери царя Мидии Иштувегу (Астиага). Основатель персидской державы Ахеменидов.





Происхождение Кира

Источники

Биография Кира известна в основном из «Истории» Геродота. Некоторую полезную информацию можно почерпнуть также у древнегреческого историка Ктесия, жившего при персидском дворе в V веке до н. э., и в книгах Ветхого Завета. Оригинальные источники малочисленны. Кроме цилиндра, где перечислен список побед Кира, его милостивых поступков, а также предков, сохранилось лишь несколько частных вавилонских документов, которые помогают вести хронологию событий.

Предки Кира

Кир был сыном Камбиса I из династии Ахеменидов, основанной легендарным Ахеменом, ведущего клана в персидском племени пасаргадов. Ещё Набонид титуловал Кира царём Аншана[1], то есть одной из областей на юго-востоке Элама, это же делали и вавилонские жрецы, составлявшие так называемую хронику Набонида и Кира[2]. В своём воззвании к вавилонянам сам Кир называл «царями Аншана» своих предков: «Я — Кир… сын Камбиса, великого царя, царя города Аншана, внук Кира, великого царя, царя города Аншана, потомок Теиспа, великого царя, царя города Аншана».

Это провозглашение Кира царём эламской области Аншан, упоминаемой в вавилонских текстах с древнейших времён, даёт повод подумать, что Кир был эламитом. Современные Киру памятники искусства указывают на влияние в древнейшую пору Персидского царства эламской государственности и искусства. Однако точно доказано, что Кир был арием. Связь его с Аншаном не совсем понятна, единственным объяснением, возможно, является то, что Кир явился с востока, из государства, заменившего Элам, поэтому в официальной торжественной надписи он и именуется царём Аншана. И сам он ухватился за этот освящённый древностью термин, который сообщал ему в глазах вавилонян больше почтенности, а, кроме того, нёс в себе программу наступления на запад — ведь некогда цари Элама владели Вавилоном.

Нося титул царя Аншана, владыка новоявленной монархии становился наследником древних эламских царей со всеми традициями и другими выгодными последствиями этого наследства. Однако дело осложняется тем, что трудно доказать употребительность понимания Аншана в общем смысле, как и вообще точно локализовать его, а также тем, что в хронике Набонида Кир после покорения Мидии титулуется уже царём Персии (Parsa). Это обстоятельство даёт повод прямо отождествлять Аншан с Персией, считая эти термины равноупотребляемыми, или наоборот, указывает на их различие, считая упоминание в титулатуре персидских царей Аншана отражением более древней стадии их могущества, а титул царя Персии — следующей его ступенью. Как бы там ни было, точно известно, что пасаргадские цари Аншана были вассалами Мидийской империи вплоть до восстания Кира.

Детство и юность Кира

Точный год рождения Кира неизвестен, считается, что он появился на свет на отрезке времени от 600 до 590 года до н. э., наиболее вероятно в 593 году до н. э. О его детстве и юности известно только из легенд, которые часто противоречат друг другу. Греческий историк Ксенофонт также пишет о том, что уже в V веке до н. э. о жизни Кира Великого рассказывали по-разному.

Согласно Геродоту, матерью Кира была дочь мидийского царя Астиага (Иштувегу) Мандана, которой предсказали, что она родит сына, который станет владыкой мира. Во избежание этого Астиаг выдал дочь замуж за перса, а не за мидийца, но всё же опасаясь, что его внук станет царём вместо него, вызвал затем к себе из Персии беременную Мандану и через некоторое время, когда у неё родился сын, решил погубить его. Эту задачу он возложил на своего сановника Гарпага. В свою очередь, Гарпаг передал ребёнка пастуху, одному из рабов Астиага, и повелел оставить его в горах, где было полно диких зверей. Но, когда этот пастух принёс младенца в свою хижину, он узнал, что его жена только что родила мёртвого ребёнка. Родители решили воспитать царского сына как своего, а мёртвого ребёнка оставили в уединённом месте в горах, одев его в роскошные одежды внука Астиага. После этого пастух доложил Гарпагу, что он исполнил его приказ. Гарпаг же, послав верных людей осмотреть труп младенца и похоронить его, убедился, что это действительно так. Таким образом, детство Кира прошло среди царских рабов[3].

Когда мальчику исполнилось десять лет, он однажды во время игры с детьми был избран царём. Но сын одного знатного мидийца отказался повиноваться ему, и Кир наказал его побоями. Отец этого мальчика пожаловался Астиагу, что его раб бьёт детей царских сановников. Кир был приведён для наказания к Астиагу, у которого сразу возникли подозрения, что перед ним его внук, так как он заметил в нём черты фамильного сходства. И действительно, допросив под угрозой пыток пастуха, Астиаг узнал правду. Тогда он жестоко наказал Гарпага: пригласил его на обед и тайно угостил мясом собственного сына, сверстника Кира. Затем Астиаг снова обратился к магам с вопросом, грозит ли ему ещё опасность со стороны внука. Те ответили, что предсказание уже сбылось, поскольку Кир был избран царём во время игры с детьми, и поэтому больше бояться его не надо. Тогда Астиаг успокоился и отослал внука в Персию к его родителям[4].

Но и сам Геродот не выдавал свою версию за единственную — он говорил, что существует ещё четыре других. Его версия действительно была не только не единственной, но и не первоначальной, — он допустил рационализм. Например, у него собака, вскормившая, по словам Юстина и в аналогичных рассказах, Кира, когда он был оставлен на съедение диким зверям, превратилась в жену пастуха, которую по-гречески звали Кино, а по-мидийски Спако («собака» по-мидийски спако).

Ещё одна версия, записанная Ктесием, весьма интересна, она дошла до нас через Николая Дамасского и, обнаруживая несомненные признаки большей первоначальности, является одной из немногих ценных страниц у Ктесия. Она гласит, что Кир был сыном нищего мардианского разбойника Атрадата (марды были кочевым персидским племенем), который впоследствии возвысился, поступив на службу к Астиагу. Предсказание о будущем величии, изречённое вавилонскими магами, подвигло Кира к побегу в Персию и к началу мятежа[5].

Все греческие писатели единодушны в своём мнении, что имя Кира не было дано ему при рождении, а взято им впоследствии, уже после занятия престола. Этимология имени не известна. Плутарх говорит, что его нарекли так в честь Солнца (народная персидская этимология Kurash «Кир» от зенд. hvare), ибо Солнце по-персидски «Кир»[6]. Страбон утверждает, что имя Кира было дано ему в честь реки Кир, которая протекает около Пасаргад. Будто бы царь персов принял имя этой реки, переименовав себя из Аградата в Кира[7]. Юстин, возможно, относит смысл имени к слову «пастух», ибо: «Мальчик, живя среди пастухов, получил имя Кира»[8][9].

Восстание против Мидии

Кир становится вождём персидских племён

Если верить Геродоту, утверждавшему, что правление Кира продлилось 29 лет[10], в 559 году до н. э. (другие греческие писатели также относят вступление Кира на престол к началу первого года 55-й олимпиады, то есть к 560—559 до н. э.[11]).

Кир стал вождём персидских оседлых племён, среди которых главенствующую роль играли пасаргады. Кроме них, в союз входили также марафии и маспии. Все они находились в зависимости от мидийского царя. Центр тогдашнего Персидского государства располагался вокруг города Пасаргады, интенсивное строительство которого относится как раз к начальному периоду правления Кира и который стал первой столицей Персидского государства. Жившие в городах и степях Персии киртии, марды, сагартии и некоторые другие кочевые племена, а также оседлые племена кармании, панфиалеи и деруши были покорены Киром позднее, по-видимому, уже после войны с Мидией[12][13][14].Согласно армянскому национальному преданию, отразившемуся у Мовсеса Хоренаци, Мидийское царство было разгромлено армянским царем Тиграном в союзе с Киром и при его помощи. Историческое зерно этого сообщения раскрывается при сопоставлении его с сообщением Ксенофонта, греческого историка V — первой половины IV вв. до н. э., содержащимся в его труде «Киропедия». Здесь Кир и армянский царевич Тигран предстают в качестве друзей, а впоследствии Тигран с армянскими войсками принимает участие в походах Кира.[15]

Начало восстания против Мидии

В 553 году до н. э., согласно надписи Набонида (3-й год правления Набонида), Кир выступил против мидийского царя Астиага. Геродот и Ктесий называют войну персов с мидянами восстанием, успех которого (особенно по Геродоту) в значительной мере был обусловлен существованием в Мидии партии, недовольной Астиагом, и изменой. Согласно Геродоту, причиной войны между двумя этими царствами послужил заговор знатного мидийца Гарпага, которому, как уже говорилось выше, Астиаг нанёс жестокую обиду. Он сумел привлечь на свою сторону многих знатных мидийцев, недовольных суровым правлением Астиага, а затем подговорил Кира поднять восстание.

Падение Мидии, кроме недовольства и измены, было облегчено и династическим кризисом: по обоим доступным нам источникам, у Астиага не было наследника-сына. Ктесий называет наследником его зятя Спитаму, на которого, по-видимому, опиралась недовольная партия и против которого как будто и действовали мидийские приверженцы Кира. Мидия пала не без борьбы; Ктесий даже говорит о наступлении и победах Астиага. Геродот, во всяком случае, признаёт его храбрость, дошедшую до вооружения стариков[16][17].

Победа восставших

Греческие и вавилонские источники сходятся в том, что восстание Кира против Мидии длилось три года. Хроника Набонида под 6-м годом (550 год до н. э.) сообщает:

«Он (Астиаг) собрал своё войско и пошёл против Кира, царя Аншана, чтобы победить его. Но против Иштувегу (Астиага) взбунтовалось его войско и, взяв его в плен, выдало Киру. Кир пошёл в Экбатану, его столицу. Серебро, золота, сокровища всякого рода страны Экбатаны они разграбили, и он унёс это в Аншан…»[2]

Таким образом, ясно, что война Астиага с Киром длилась три года и окончилась в пользу персов только благодаря измене, причём Астиаг находился в наступлении.

Где разразилась последняя битва и прав ли Ктесий, помещающий её у самых Пасаргад (якобы этот город был основан на том месте, где персы разбили мидийцев), мы не осведомлены. Ктесий ссылается при этом на персидское предание, возводившее к Киру и к этой войне установление, чтобы каждый царь при каждом посещении Пасаргад давал всем женщинам города по золотой монете, якобы в вечную благодарность за то, что благодаря их вмешательству была одержана победа, решившая исход кампании и судьбу Персии. Якобы персы, пристыженные своими жёнами и матерями, стали сражаться решительнее[18][19].

Такой обычай, кажется, действительно существовал, говорят, что Александр Великий ему последовал[20]. Но он мог иметь и другое происхождение: у многих народов обычаям, происхождение которых было забыто, придумывалось объяснение, связанное с известными историческими или мифологическими персонажами[21].

Кир — царь Мидии

Кир захватил мидийскую столицу Экбатану и объявил себя царём как Персии, так и Мидии, приняв при этом официальный титул мидийских царей. С захваченным в плен Астиагом Кир обошёлся милостиво и даже, если верить Ктесию, назначил его наместником Паркании (возможно, Гиркании) и женился на его дочери (здесь уже Кир, получается, был не сыном дочери Астиага, а её мужем). Из близких Астиагу лиц, по словам того же Ктесия, пострадал только Спитама, как законный наследник и опасный конкурент Кира[22], во всём же остальном переворот был лишь переменой династии.

Мидия и мидяне и при Ахеменидах не были унижены и считались равноправными с персами. Экбатана продолжала сохранять значение столицы, деля эту роль с Персеполем, Пасаргадами и Сузами. Здесь царь проводил летнее время. Всё это обусловило в глазах окрестных народов взгляд на Персию как на продолжение Мидии. Надо отметить, что законность правления Кира в Мидии подтверждалась его кровными связями с Астиагом, о которых, кроме Геродота, упоминают и другие историки (Юстин[23], Ксенофонт[24], Элиан[25]). У мидян персы заимствовали систему государственного управления, во многом восходящую ещё к ассирийской.

Покорив Мидию, Кир в течение следующих двух лет (550—548 года до н. э.) захватил страны, входившие ранее в состав бывшей Мидийской державы: Парфию и, вероятно, Армению. Гиркания, видимо, подчинилась персам добровольно[26]. В те же годы персы захватили всю территорию Элама. Покоряя просторы Мидийской державы, Кир преодолевал сопротивление её населения. Хотя не один источник не говорит об этом, но глухое упоминание, связанное с этим, можно, например, услышать у Ксенофонта[27][28].

Завоевания Кира II в Малой Азии

Завоевание Лидии

В 547 году до н. э. на сторону Кира добровольно перешла Киликия и предоставила ему военную помощь. За это Кир никогда не посылал в неё сатрапов, а оставил у власти местных правителей, которые должны были платить ему дань и в случае необходимости выставлять войско.

Таким образом, Кир вплотную подошёл к границам Лидийского царства — одного из самых могущественных государств Ближнего Востока, также претендовавшего на гегемонию в Малой Азии. Согласно Геродоту, инициатива войны принадлежала лидийскому царю Крёзу. В 547 году до н. э. лидийцы вторглись в Каппадокию, находившуюся ранее под властью мидийцев и после победы персов над последними отошедшую в зону их влияния. Туда же направился Кир, по пути пополняя свою армию из представителей тех народов, по территории которых он проходил. Были отправлены послы в города Ионии и Эолиды с призывом отложиться от Крёза и выступить на стороне Кира. Однако малоазийские греки предпочли занять выжидательную позицию[29].

У города Птерия, на восточной стороне реки Галис, произошла кровопролитная битва, но она закончилась безрезультатно, и ни одна из сторон не рискнула вступить в новый бой. Крёз отступил в свою столицу — Сарды — и решил основательнее подготовиться к войне и попытаться получить более эффективную помощь от своих союзников: Египта, Спарты и Вавилона. Однако Кир, который знал о действиях и намерениях своего противника, решил застигнуть его врасплох и стремительно двинулся к Сардам. Жители Сард вовсе не ожидали такого нападения и узнали о нём, лишь когда персидские войска появились у стен города. Крёз вывел свою армию, состоящую из конников, вооружённых копьями, на равнину перед Сардами. Кир по совету своего полководца, мидийца Гарпага, поставил всех следовавших в обозе верблюдов впереди войска, посадив предварительно на них лучников (военная хитрость, к которой впоследствии прибегали и многие другие полководцы). Кони в лидийском войске, почуяв незнакомый запах верблюдов и увидев их, обратились в бегство. Однако лидийские всадники соскочили с коней и стали сражаться пешими, но под напором войск Кира вынуждены были отступить в Сарды и запереться в акрополе.

После 14-дневной осады персы взяли акрополь, пробравшись туда с неприступной и поэтому почти не охраняемой стороны, а Крёз был взят в плен и доставлен к Киру[30][31].

По единодушному утверждению греческих авторов, Кир пощадил Крёза, сохранив ему жизнь[32][33][34]. Это вполне правдоподобно, если иметь в виду, что Кир относился милостиво и к другим взятым в плен царям. Согласно Геродоту, Сарды были взяты персами где-то между октябрём и декабрём 547 года до н. э.

После победы над Крёзом прибрежные города ионян и эолийцев отправили послов в Сарды к Киру. Они передали ему, что желают подчиниться персам на тех же условиях, что ранее были подчинены Крёзу. Однако Кир напомнил им, что в своё время он предлагал им примкнуть к нему, но те отказались, и теперь, когда судьба Лидии уже решена, он сам сочтёт нужным указать им, на каких условиях они должны подчиниться ему. Узнав об этом, малоазийские греки начали укреплять свои города и решили послать вестников в Спарту с просьбой о помощи. Один только Милет добровольно покорился персам, и Кир заключил с ним союз на тех же условиях, что и лидийский царь[35][36].

Завоевание Ионии, Карии и Ликии

Воспользовавшись тем, что Кир отбыл на восточные границы своего государства, лидиец Пактий, которому Кир поручил хранить сокровища Крёза, в 546 году до н. э. восстал против персов. С помощью золота ему удалось навербовать наёмников и убедить жителей греческих приморских городов присоединиться к восстанию. После чего он двинулся на Сарды и осадил акрополь, где укрылся наместник Лидии перс Табал. Против восставших выступил полководец Кира, мидиец Мазар.[37] Узнав о приближении персидского войска, Пактий бежал со своими главными приверженцами сначала в приморский город Киму, потом в Митилену на острове Лесбос и, наконец, на остров Хиос, но был выдан жителями острова персам в обмен на небольшой участок земли на материке[38].

Подавив мятеж в Лидии, Мазар начал покорение греческих городов Малой Азии, примкнувших к восстанию Пактия. Он подчинил область приенцев и долину реки Меандр, разрешив войску разграбить её. Такая же участь постигла и город Магнесию. Вскоре после этого Мазар умер, а на его место был назначен мидиец Гарпаг[39][40].

Гарпаг начал возводить высокие насыпи у обнесённых стенами греческих городов, а затем штурмом брать их. Жители Фокеи, крупнейшего после Милета греческого города в Малой Азии, не захотели подчиниться персам и на кораблях бежали сначала на остров Кирн, а затем в Италию в город Регий, где основали колонию. Примеру фокейцев последовали и жители города Теос, которые переселились в Абдеры во Фракии. Остальные города Ионии (кроме Милета, заключившего ранее союз с Киром) пытались оказать сопротивление Гарпагу, но потерпели поражение, были покорены и обложены данью. После покорения Гарпагом материковых ионян островные ионяне, устрашившись такой же участи, добровольно подчинились Киру. Нуждаясь в греках (как в мореходах), Кир не ухудшил условий, в которых они находились под властью Крёза[41].

Покорив Ионию, Гарпаг пошёл войной на карийцев, кавниев и ликийцев, взяв с собой ионян и эолийцев. Население Карии без боя покорилось персам, как говорит Геродот, «не покрыв себя славой» и «не совершив никаких подвигов». Правда, жители Книда, расположенного на полуострове, попытались прокопать узкий (шириной 5 стадий, порядка 900 м) перешеек, отделяющий их от материка, с целью сделать свою землю островом, но, наткнувшись на твёрдый гранит, прекратили работы и сдались без боя. Лишь одно из племён карийцев — педасийцы — некоторое время оказывало сопротивление. Они укрепились на горе под названием Лида и доставили Гарпагу немало хлопот, но, в конце концов, и они были покорены[42].

Лишь ликийцы и кавнии (негреческое автохтонное население Малой Азии) оказали отчаянное сопротивление многочисленному персидскому войску, встретив его в открытом бою. Ликийцы были оттеснены в город Ксанф, где они предали акрополь огню, заранее собрав туда своих жён, детей, рабов, а сами погибли в бою. Таким же упорным было сопротивление кавниев. Но, естественно, они не могли остановить продвижение большого и хорошо вооружённого персидского войска. Теперь вся Малая Азия попала под власть персов. За свою преданность Гарпаг получил Лидию в наследственное управление[43][44].

Подчинение Вавилонии

Взятие Вавилона

Весной 539 года до н. э. персидская армия двинулась в поход на Вавилон. В этот критический момент Угбару, наместник области Гутиум (вавилонская провинция к востоку от среднего течения Тигра), изменил царю Набониду и перешёл на сторону Кира. По словам Геродота, при переправе через Гинд (современная Дияла) одна из священных белых лошадей утонула в нём. Кир в гневе приказал наказать реку. В течение лета персидское войско прорыло 360 каналов и отвело воду из реки. Видно, Кира задержали гидравлические сооружения Навуходоносора, приведённые в действие и залившие водой всё пространство от Описа и Сиппара к югу, отрезав таким образом Вавилон от вражеской армии. То, что Геродот представляет как самодурство, было, очевидно, вполне обдуманным предприятием — снова спустить воду с затопленной местности и сделать её проходимой. Только после этого Кир продолжил поход[45].

Вавилонское войско стало лагерем у города Опис, прикрывая переправы через Тигр. Но Кир в 20-х числах сентября неожиданно обошёл Мидийскую стену с запада. Посланный Киром корпус Угбару осадил Вавилон, в котором находился сильный гарнизон во главе с сыном Набонида Валтасаром. Сам же Кир ударил по армии Набонида, стоящей у Описа, с тыла. В сражении у Описа, происшедшем в самом конце сентября, вавилонская армия потерпела жесточайшее поражение и бежала[2][46]. Набонид с немногими приближёнными хотел отступить к Вавилону, но путь туда был отрезан войсками Угбару, и Набонид укрылся в Борсиппе.

10 октября был захвачен без боя Сиппар, а 12 октября, согласно вавилонским источникам, Угбару вступил в Вавилон[2] (согласно Геродоту, Кир велел отвести реку и вступил в город по её руслу, в то время как жители справляли какой-то праздник[47][48], но современная событиям Вавилонская хроника ничего об этом не говорит, и поэтому многие историки считают сообщение Геродота недостоверным[49]).

Валтасар, пытавшийся оказать сопротивление персам в центре города, был убит. Угбару, наместник Гутиума, командовавший персидскими войсками, вступившими в Вавилон, немедленно принял меры по предотвращению в городе резни и грабежей. В хронике говорится: «До конца месяца (ташриту, то есть до 26 октября 539 года до н. э.) щиты страны Гутиум окружали ворота Эсагилы. Ничьё оружие не было положено в Эсагиле и святилищах, и ритуал не был нарушен»[2].

Набонид, узнав о падении Вавилона и гибели Валтасара, покинул Борсиппу, вернулся в Вавилон и добровольно сдался в плен. 29 октября 539 года до н. э. в Вавилон вступил и сам Кир, которому была устроена торжественная встреча. «3 арахсамну (29 октября), — продолжает хроника, — Кир вступил в Вавилон. (Улицы) перед ним были устланы ветвями. Мир в городе был установлен. Кир объявил мир всему Вавилону».[2] Пленный Набонид без лишнего шума был отправлен в почётную ссылку в отдалённую Карманию на востоке Ирана, где и окончил свои дни[50][51].

Отношение Кира к вавилонянам и другим покорённым народам

В официальной вавилонской историографии дело было изображено так, будто вообще никакой войны с Киром не было, а если и имели место отдельные инциденты, вроде битвы при Описе, то в них повинен был только Набонид, но никак не Вавилон. Кир охотно принял эту версию вавилонской олигархии, ибо она вполне отвечала его интересам, и постарался подкрепить её делами. Жителям вавилонских городов были обещаны мир и неприкосновенность. Сначала Кир назначил царём Вавилона своего старшего сына и наследника Камбиса, но спустя несколько месяцев, видимо, по политическим мотивам, Кир отстранил сына и короновался сам.

Захватив Месопотамию, Кир формально сохранил Вавилонское царство и ничего не изменил в социальной структуре страны. Вавилон стал одной из царских резиденций, вавилоняне продолжали занимать преобладающее положение в государственном аппарате, а жречество получило возможность возродить древние культы, которым Кир всячески покровительствовал. В надписях на кирпичах Кир выступает и почитателем вавилонских богов, и украсителем Эсагилы и Эзиды. Более того, власть Кира в Вавилоне не рассматривалась как чужеземное господство, так как он получил царство «из рук бога Мардука», исполнив древние священные церемонии. Кир принял титул «царь Вавилона, царь стран». Однако фактически Вавилония из самостоятельного царства превратилась в сатрапию Державы Ахеменидов и лишилась всякой независимости во внешней политике, да и внутри страны высшая военная и административная власть теперь принадлежала персидскому наместнику (по-вавилонски bel-pahati — «областеначальник») Вавилона и Заречья, то есть всей Нововавилонской империи. Этим «областеначальником» Кир назначил Угбару (или Губару), которого греки звали Гобрием.

После захвата Вавилонии все западные страны до границ Египта — Сирия, Палестина и Финикия — подчинились персам добровольно. Торговые города Финикии так же, как вавилонские и малоазийские купцы, были заинтересованы в создании большого государства с безопасными дорогами.

Народам, которые были насильно поселены в Месопотамию вавилонскими царями, Кир разрешил вернуться в свои страны. Возвращение в Палестину иудеев, которых некогда увёл в плен вавилонский царь Навуходоносор, было частным случаем этих общих мер Кира. Книга Ездры сохранила нам подлинный указ Кира, данный в Экбатане в первый же год его вавилонского царствования в 538 г. до н. э. В этом указе иудеям разрешается строить Иерусалимский храм по предписанным размерам и повелевается вернуть похищенные Навуходоносором храмовые сосуды. Вместе с храмом и сосудами Иерусалим получил и своего правителя, потомка давидовой династии Шешбацара, которому, однако, не дали полного царского титула, а только княжеский, и который подчинялся наместнику «Заречной области» (1 Езд. 5, 6).

Вероятно, Киром был реабилитирован и финикийский Сидон, разрушенный ещё Асархаддоном и с тех пор утративший своё значение. По крайней мере, теперь снова в нём появляются цари. Привлекая на свою сторону иудеев и финикийцев, Кир готовил себе преданное население западных областей, имевших первостепенное значение как база для операций против единственного оставшегося крупного государства — Египта, а также для создания флота, который мог стоять только в Финикии и пополняться финикийскими моряками[52].

«Манифест Кира»

В это время появился документ, написанный по-вавилонски и для вавилонян, — «Манифест Кира». Составили его проперсидски настроенные олигархи.

В довольно пространном предисловии «Манифеста» живописуются «безобразия» Набонида и обиды, которые он причинил богу Мардуку, храму Эсагиле и Вавилону. Когда терпение бога Мардука иссякло, он отыскал Кира, царя Аншана, вручил ему власть над народами и, наконец, вверил его заботам Вавилон, народ которого встречал его с великой радостью как избавителя от нечестивого царя Набонида. В конце «Манифеста» помещена молитва к вавилонским богам о ниспослании благополучия Киру и его сыну и наследнику Камбису. В этом обрамлении помещён собственно текст манифеста, написанный от лица Кира.

Он открывается полной титулатурой Кира, составленной на вавилонский лад: «Я — Кир, царь множеств, царь великий, царь могучий, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырёх стран света, сын Камбиса, царя великого, царя Аншана, потомок Теиспа, царя великого, царя Аншана, вечное царственное семя, правление которого любят боги Бэл и Набу, владычество которого приятно для их сердечной радости». Затем в «Манифесте» от лица Кира говорится, как его многочисленные войска мирно вступили в Вавилон. После этого следует перечисление мероприятий, осуществлённых Киром, которые полностью подтверждаются другими источниками. Кир претендовал на роль царя-освободителя, и он выполнил свои обещания, данные покорившимся его власти народам. Случай в истории исключительный, но вполне объяснимый. Стремясь к мировому владычеству, Кир хорошо понимал, что при помощи одного персидского войска только насилием ему этой цели не достичь. Он понимал также, что страны древней цивилизации, ставшие объектом персидских завоеваний, поражены смертельным недугом и готовы видеть в нём своего спасителя и исцелителя. Кир умело использовал это обстоятельство, чем и объясняются как его поразительные военные успехи, так и репутация «отца» и «освободителя», которая закрепилась за ним в памяти не только персов, но и покорённых им народов, в том числе вавилонян, греков и иудеев.

Кир в «Манифесте» говорил: «От […] до Ашшура и Суз, Агаде, Эшнунны, Замбана, Ме-Турну, Дера до пределов страны Кути, городов [по ту сторону] Тигра, жилища которых были основаны в глубокой древности, богов, живших в них, я вернул на их места и устроил их вечные жилища. Я собрал всех их людей и вернул в их селения. И богов Шумера и Аккада, которых Набонид во гневе владыки богов перенёс в Вавилон, по приказанию бога Мардука, великого господина, я благополучно поместил в их чертоги, жилище радости сердца». Осуществление этой меры, имевшей первостепенное значение для судеб создаваемой им Персидской империи, Кир начал тотчас же после завоевания Вавилона. «С кислиму по аддару-месяц (с 25 ноября 539 по 23 марта 538 года до н. э.) боги страны Аккад, которых Набонид свёз в Вавилон, вернулись в свои резиденции», — сообщает вавилонская хроника. Этот шаг вызвал всеобщее одобрение вавилонян. Он символизировал возврат к миру и привычному порядку.

Однако следует отметить, что Цилиндр Кира является обычной строительной надписью в духе ассиро-вавилонских традиций, а отнюдь не какой-то декларацией о человеческих правах[53].

Поход против массагетов. Гибель Кира

Войну с Египтом при энергичном Амасисе Кир, очевидно, считал преждевременной и обратился против кочевых племён Ирана и Средней Азии. Неизвестно, тогда ли вошли в состав Персидского государства те области, которые перечисляются в списках Дария (Парфия, Дрангиана, Ария, Хорасмия, Бактрия, Согдиана, Гайдара, Саки, Саттагида, Арахосия и Мака), или они были присоединены ещё до завоевания Вавилона. Из Геродота как будто следует, что бактрийцы и саки в порядке присоединения следовали за Вавилоном («… помехой Киру были Вавилон, бактрийский народ, саки и египтяне»)[54]. Историки Александра Македонского (Арриан, Страбон) упоминают также поход Кира через Гедросию, в котором он потерял всю армию, за исключением всего семи воинов[55], а также основание на берегах Яксарта (древнее название Сырдарьи) города Кирополиса[56][57].

Поход Кира на массагетов стал для него роковым. Летом 530 года до н. э., согласно Геродоту, перейдя реку «Аракс», Кир потерпел поражение и погиб. По утверждению Геродота, «царица» массагетов Томирис, мстя Киру за смерть сына, приказала найти его тело и окунула его голову в винный мех, наполненный кровью, таким образом предлагая ему утолить ненасытную жажду крови[58]. Однако, поскольку доподлинно известно, что Кир был погребён в Пасаргадах (где его останки видел ещё Александр Македонский), некоторые из исследователей считают этот эпизод недостоверным. Так, по мнению Бероса, Кир пал в битве с дахами после девятилетнего царствования в Вавилоне[59].

Ктесий сообщает о войне с дербиками (кажется, на границах Индии), и опять-таки не обходится без легенд, совершенно отличных от приведённых Геродотом[60]. Во всяком случае, место смерти Кира везде указывается на крайних пределах государства, вероятно требовавших особенного наблюдения и поставивших престарелого царя перед необходимостью лично вести войну. Видимо, Кир погиб в самом начале августа; во всяком случае, к концу августа 530 года до н. э. весть о гибели Кира дошла до далёкой Вавилонии.

Царствовал Кир 29 лет и погребён в Пасаргадах, где до сих пор сохранился памятник, считающийся его гробницей и напоминающий по стилю малоазиатские мавзолеи. Вблизи этой гробницы высечен краткий и скромный клинописный персидско-эламо-вавилонский текст — «Я — Куруш, царь, Ахеменид», а также изображено охранявшее бывший здесь дворец крылатое существо в эламском царском наряде и с головным убором египетских богов. Принадлежность этой гробницы Киру едва ли может подвергаться сомнениям хотя бы из-за полного соответствия сооружения с описанием, например, у Аристобула, которому Александр поручил заботиться о его сохранности.

Во времена анархии, наступившей во время похода Александра в Индию, гробница была разграблена, но македонский завоеватель, вернувшись, казнил грабителей. Впрочем, они не нашли в ней почти никаких ценностей, и Александр удивлялся скромности, с которой был похоронен столь великий завоеватель[20][61][62].

Память о Кире

Образ Кира оставил глубокий след в древневосточной и античной литературе. В короткий срок вождь небольшого, мало кому известного племени основал могущественную империю, распростёршуюся от Инда и Яксарта (Сырдарьи) до Эгейского моря и пределов Египта. Кир был великим воином и государственным деятелем, не только отличался большим политическим умом и дипломатической дальновидностью, но пользовался удачей, которая отдала в его руки Мидию и Вавилонию, раздираемые внутренними распрями и видевшие в нём не столько чуждого завоевателя, сколько освободителя.

Его общепризнанная гуманность, коренившаяся как в личном характере, так и в характере исповедуемой им религии, окружила его личность ореолом человека, принёсшего в историю Передней Азии светлый период между ассирийскими зверствами и позднейшим персидским деспотизмом. Он явился желанным для народов и ушёл, обновив Азию и начав новый период её истории. В памяти персов он остался как «отец народа», в то время как в древнегреческой и библейской традиции он почитался как образ мудрого и справедливого правителя. Вот высказывание Диодора Сицилийского о нём, которое только подтверждает слова Геродота[63] и Ксенофонта[64]:

«Царь Мидии Кир, сын Камбиза и Манданы, дочери Астиага, был выдающимся среди людей своего времени в мужестве, мудрости и других добродетелях, ибо его отец воспитал его на царский манер и сделал его ревностным подражателем высшим достижениям. И было ясно, что он сотворит великие дела, так как не по годам проявлял своё превосходство. Кир, как нам говорят, был не только мужественным человеком на войне, но он был также внимательный и гуманный в обращении к своим подданным. И именно по этой причине персы называли его Отцом».[65]

Иудеи называли его помазанником Яхве, на основании библейского пророчества в книге пророка Исаии, где «помазанник Иеговы», завоевавший многие народы[66] и приказавший отстроить Иерусалим и Храм[67], дважды назван именем «Кир».

Популярность личности Кира в древности была столь велика, что ему приписывались феноменальные способности (например, что он поимённо знал своих воинов[68][69][70][71]). Противники также признавали его величие, что подтверждает эллинская традиция. Несмотря на то, что могущественное государство, созданное Киром, в течение последующих двух столетий представляло для Греции источник угрозы, более поздние греки отзывались о нём как о мудром и справедливом правителе. В «Киропедии» Ксенофонта содержится в значительной мере вымышленное описание Кира как идеального царя.

В позднейшее время перед личностью Кира преклонялись такие разные люди, как Томас Джефферсон, Давид Бен-Гурион, Мохаммед Реза Пехлеви и Махмуд Ахмадинежад[72].

Родословие Кира II Великого


Ахемениды

Предшественник:
Камбис I
персидский царь
559530 до н. э.
(правил 29 лет)

Преемник:
Камбис II

Напишите отзыв о статье "Кир II Великий"

Примечания

  1. [hworld.by.ru/text/bab/nabonid.html Отрывок из сиппарского цилиндра Набонида]
  2. 1 2 3 4 5 6 [hworld.by.ru/text/bab/bab.chr.2.html Отрывок из вавилонской хроники]
  3. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#108 Геродот. История. Книга I «Клио», § 108—113]
  4. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#114 Геродот. История. Книга I «Клио», § 114—121]
  5. [www.ancientrome.ru/antlitr/nik-dam/historia-f.htm Николай Дамасский. История, 75]
  6. [ancientrome.ru/antlitr/plutarch/sgo/artaxerxes-f.htm Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Артаксеркс; 1]
  7. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1270777001#3-006 Страбон. География. Книга XV, Глава III, § 6 (с. 729)]
  8. [simposium.ru/ru/node/39 Марк Юниан Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа». Книга I, 5 (1)]
  9. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 12—13.
  10. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#214 Геродот. История. Книга I «Клио», § 214]
  11. [simposium.ru/ru/node/9841#_ftnref36 Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Книга IX (фрагменты), 21]
  12. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#125 Геродот. История. Книга I «Клио», § 125]
  13. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1270777001#3-003 Страбон. География. Книга XV, Глава III, § 3 (с. 729)]
  14. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 14.
  15. [www.vostlit.info/Texts/rus5/Horen/primtext12.phtml#158 КОММЕНТАРИИ К ТЕКСТУ]. www.vostlit.info. Проверено 14 января 2016.
  16. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#122 Геродот. История. Книга I «Клио», § 122—128]
  17. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 14—16.
  18. [simposium.ru/ru/node/39 Марк Юниан Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа». Книга I, 6]
  19. [simposium.ru/ru/node/210#_ftnref20 Полиэн. Стратагемы. Книга VII, 6 (1)]
  20. 1 2 [ancientrome.ru/antlitr/plutarch/sgo/alexander-f.htm Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Александр; 69]
  21. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 16—18.
  22. [simposium.ru/ru/node/9890#_ftnref5 Ктесий Книдский в изложении Фотия. Персика. Книги VII—XI, (1)]
  23. [simposium.ru/ru/node/39 Марк Юниан Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа». Книга I, 4]
  24. [simposium.ru/ru/node/358#_ftnref4 Ксенофонт. Киропедия. Книга I, глава 2]
  25. [ancientrome.ru/antlitr/aelianus/stories/kn12-f.htm Клавдий Элиан. Пёстрые рассказы, XII, 42]
  26. [simposium.ru/ru/node/361#_ftnref6 Ксенофонт. Киропедия. Книга IV, глава 2]
  27. [www.xlegio.ru/sources/xenophon/anabasis/book-3.html Ксенофонт. Анабасис. Книга III, Глава IV, 7—8]
  28. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 17—20.
  29. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#076 Геродот. История. Книга I «Клио», § 76]
  30. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#076 Геродот. История. Книга I «Клио», § 76—81, 84, 86]
  31. [simposium.ru/ru/node/210 Полиэн. Стратагемы. Книга VII, 6 (2, 3, 6, 10)]
  32. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#086 Геродот. История. Книга I «Клио», § 86]
  33. [simposium.ru/ru/node/9890#_ftnref11 Ктесий Книдский в изложении Фотия. Персика. Книги VII—XI, (4—5)]
  34. [simposium.ru/ru/node/9841#_ftnref5 Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Книга IX (фрагменты), 2, 34]
  35. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#141 Геродот. История. Книга I «Клио», § 141]
  36. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 20—25.
  37. [simposium.ru/ru/node/210 Полиэн. Стратагемы. Книга VII, 6 (4)]
  38. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#153 Геродот. История. Книга I «Клио», § 153—160]
  39. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#161 Геродот. История. Книга I «Клио», § 161—162]
  40. [simposium.ru/ru/node/9841#_ftnref48 Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Книга IX (фрагменты), 35]
  41. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#162 Геродот. История. Книга I «Клио», § 162—170]
  42. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#171 Геродот. История. Книга I «Клио», § 171, 174—175]
  43. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#176 Геродот. История. Книга I «Клио», § 176]
  44. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 25—26.
  45. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#189 Геродот. История. Книга I «Клио», § 189—190]
  46. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#190 Геродот. История. Книга I «Клио», § 190]
  47. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#191 Геродот. История. Книга I «Клио», § 191]
  48. [simposium.ru/ru/node/210 Полиэн. Стратагемы. Книга VII, 6 (5, 8)]
  49. Описание Геродотом осады Вавилона относится ко второму завоеванию города Дарием I (18 декабря 522 г. до н. э.). Уровень воды в реке Евфрат в это время самый низкий, и поэтому персам не надо было прибегать к искусственным сооружениями, описанным Геродотом. Город был взят в день храмового праздника
  50. [ancientrome.ru/antlitr/berossos/fragments-f.htm Беросс. Вавилонская история (фрагменты), F10a]
  51. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 32—40.
  52. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 41—52.
  53. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 41—43.
  54. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#153 Геродот. История. Книга I «Клио», § 153]
  55. [militera.lib.ru/h/arrian/06.html Арриан. «Анабасис Александра». Книга VI; 24]
  56. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1267868495#11-004 Страбон. География. Книга XI, Глава XI, § 4 (с. 518)]
  57. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 27—32.
  58. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1269019585#201 Геродот. История. Книга I «Клио», § 201, 204—214]
  59. [ancientrome.ru/antlitr/berossos/fragments-f.htm Беросс. Вавилонская история (фрагменты), F11]
  60. [simposium.ru/ru/node/9890#_ftnref15 Ктесий Книдский в изложении Фотия. Персика. Книги VII—XI, (7)]
  61. [militera.lib.ru/h/arrian/06.html Арриан. «Анабасис Александра». Книга VI; 29]
  62. Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — С. 52—54.
  63. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1287765397#089 Геродот. История. Книга III «Талия», § 89]
  64. [simposium.ru/ru/node/365#_ftnref93 Ксенофонт. Киропедия. Книга VIII, глава 8]
  65. [simposium.ru/ru/node/9841#_ftnref38 Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Книга IX (фрагменты), 22, 24]
  66. Исаия. 45:1—3
  67. Исаия. 44:28
  68. [simposium.ru/ru/node/362#_ftnref35 Ксенофонт. Киропедия. Книга V, глава 3]
  69. [ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1409447560#2-50 Квинтилиан. Риторические наставления. Книга XI, глава 2, § 50]
  70. [annales.info/ant_lit/plinius/07.htm#088 Плиний Старший. Естественная история. Книга VII, глава XXIV, § 88]
  71. [simposium.ru/ru/node/808 Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. Книга VIII, глава 7]
  72. [www.economist.com/news/books-and-arts/21573955-show-tests-limits-cultural-politics-diplomatic-whirl The Cyrus cylinder: Diplomatic whirl]

Литература

  • Тураев Б.А.. [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000039/index.shtml История древнего Востока] / Под редакцией Струве В. В. и Снегирёва И. Л. — 2-е стереот. изд. — Л.: Соцэкгиз, 1935. — Т. 2. — 15 250 экз.
  • Белявский В. А.. [gumilevica.kulichki.net/MOB/index.html Вавилон легендарный и Вавилон исторический]. — М.: Мысль, 1971. — 319 с. — 60 000 экз.
  • Дандамаев М. А. [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000002/st07.shtml Мидия и Ахеменидская Персия] // История древнего мира / Под редакцией И. М. Дьяконова, В. Д. Нероновой, И. С. Свенцицкой. — Изд. 3-е, испр. и доп. — М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1989. — Т. 2. [historic.ru/books/item/f00/s00/z0000002/index.shtml Расцвет древних обществ]. — 572 с. — 50 000 экз. — ISBN 5-02-016781-9.
  • Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1985. — 319 с. — 10 000 экз.
  • [replay.waybackmachine.org/20080511203747/www.genealogia.ru/projects/lib/catalog/rulers/1.htm Древний Восток и античность]. // [replay.waybackmachine.org/20080511203747/www.genealogia.ru/projects/lib/catalog/rulers/0.htm Правители Мира. Хронологическо-генеалогические таблицы по всемирной истории в 4 тт.] / Автор-составитель В. В. Эрлихман. — Т. 1.
  • [russian.irib.ir/radioculture/iran/history/item/77434 О чём повествует Курош в своей хартии] (недоступная ссылка с 14-05-2013 (4049 дней) — история)
  • Кир Старший // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • [quod.lib.umich.edu/m/moa/ACL3129.0001.001/935?rgn=full+text;view=image Кир II Великий] (англ.). — в Smith's Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.
  • [www.iranicaonline.org/articles/cyrus-iiI Энциклопедия Ираника: Кир II Великий]

Отрывок, характеризующий Кир II Великий

– Дронушка, – сказала княжна Марья, видевшая в нем несомненного друга, того самого Дронушку, который из своей ежегодной поездки на ярмарку в Вязьму привозил ей всякий раз и с улыбкой подавал свой особенный пряник. – Дронушка, теперь, после нашего несчастия, – начала она и замолчала, не в силах говорить дальше.
– Все под богом ходим, – со вздохом сказал он. Они помолчали.
– Дронушка, Алпатыч куда то уехал, мне не к кому обратиться. Правду ли мне говорят, что мне и уехать нельзя?
– Отчего же тебе не ехать, ваше сиятельство, ехать можно, – сказал Дрон.
– Мне сказали, что опасно от неприятеля. Голубчик, я ничего не могу, ничего не понимаю, со мной никого нет. Я непременно хочу ехать ночью или завтра рано утром. – Дрон молчал. Он исподлобья взглянул на княжну Марью.
– Лошадей нет, – сказал он, – я и Яков Алпатычу говорил.
– Отчего же нет? – сказала княжна.
– Все от божьего наказания, – сказал Дрон. – Какие лошади были, под войска разобрали, а какие подохли, нынче год какой. Не то лошадей кормить, а как бы самим с голоду не помереть! И так по три дня не емши сидят. Нет ничего, разорили вконец.
Княжна Марья внимательно слушала то, что он говорил ей.
– Мужики разорены? У них хлеба нет? – спросила она.
– Голодной смертью помирают, – сказал Дрон, – не то что подводы…
– Да отчего же ты не сказал, Дронушка? Разве нельзя помочь? Я все сделаю, что могу… – Княжне Марье странно было думать, что теперь, в такую минуту, когда такое горе наполняло ее душу, могли быть люди богатые и бедные и что могли богатые не помочь бедным. Она смутно знала и слышала, что бывает господский хлеб и что его дают мужикам. Она знала тоже, что ни брат, ни отец ее не отказали бы в нужде мужикам; она только боялась ошибиться как нибудь в словах насчет этой раздачи мужикам хлеба, которым она хотела распорядиться. Она была рада тому, что ей представился предлог заботы, такой, для которой ей не совестно забыть свое горе. Она стала расспрашивать Дронушку подробности о нуждах мужиков и о том, что есть господского в Богучарове.
– Ведь у нас есть хлеб господский, братнин? – спросила она.
– Господский хлеб весь цел, – с гордостью сказал Дрон, – наш князь не приказывал продавать.
– Выдай его мужикам, выдай все, что им нужно: я тебе именем брата разрешаю, – сказала княжна Марья.
Дрон ничего не ответил и глубоко вздохнул.
– Ты раздай им этот хлеб, ежели его довольно будет для них. Все раздай. Я тебе приказываю именем брата, и скажи им: что, что наше, то и ихнее. Мы ничего не пожалеем для них. Так ты скажи.
Дрон пристально смотрел на княжну, в то время как она говорила.
– Уволь ты меня, матушка, ради бога, вели от меня ключи принять, – сказал он. – Служил двадцать три года, худого не делал; уволь, ради бога.
Княжна Марья не понимала, чего он хотел от нее и от чего он просил уволить себя. Она отвечала ему, что она никогда не сомневалась в его преданности и что она все готова сделать для него и для мужиков.


Через час после этого Дуняша пришла к княжне с известием, что пришел Дрон и все мужики, по приказанию княжны, собрались у амбара, желая переговорить с госпожою.
– Да я никогда не звала их, – сказала княжна Марья, – я только сказала Дронушке, чтобы раздать им хлеба.
– Только ради бога, княжна матушка, прикажите их прогнать и не ходите к ним. Все обман один, – говорила Дуняша, – а Яков Алпатыч приедут, и поедем… и вы не извольте…
– Какой же обман? – удивленно спросила княжна
– Да уж я знаю, только послушайте меня, ради бога. Вот и няню хоть спросите. Говорят, не согласны уезжать по вашему приказанию.
– Ты что нибудь не то говоришь. Да я никогда не приказывала уезжать… – сказала княжна Марья. – Позови Дронушку.
Пришедший Дрон подтвердил слова Дуняши: мужики пришли по приказанию княжны.
– Да я никогда не звала их, – сказала княжна. – Ты, верно, не так передал им. Я только сказала, чтобы ты им отдал хлеб.
Дрон, не отвечая, вздохнул.
– Если прикажете, они уйдут, – сказал он.
– Нет, нет, я пойду к ним, – сказала княжна Марья
Несмотря на отговариванье Дуняши и няни, княжна Марья вышла на крыльцо. Дрон, Дуняша, няня и Михаил Иваныч шли за нею. «Они, вероятно, думают, что я предлагаю им хлеб с тем, чтобы они остались на своих местах, и сама уеду, бросив их на произвол французов, – думала княжна Марья. – Я им буду обещать месячину в подмосковной, квартиры; я уверена, что Andre еще больше бы сделав на моем месте», – думала она, подходя в сумерках к толпе, стоявшей на выгоне у амбара.
Толпа, скучиваясь, зашевелилась, и быстро снялись шляпы. Княжна Марья, опустив глаза и путаясь ногами в платье, близко подошла к ним. Столько разнообразных старых и молодых глаз было устремлено на нее и столько было разных лиц, что княжна Марья не видала ни одного лица и, чувствуя необходимость говорить вдруг со всеми, не знала, как быть. Но опять сознание того, что она – представительница отца и брата, придало ей силы, и она смело начала свою речь.
– Я очень рада, что вы пришли, – начала княжна Марья, не поднимая глаз и чувствуя, как быстро и сильно билось ее сердце. – Мне Дронушка сказал, что вас разорила война. Это наше общее горе, и я ничего не пожалею, чтобы помочь вам. Я сама еду, потому что уже опасно здесь и неприятель близко… потому что… Я вам отдаю все, мои друзья, и прошу вас взять все, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтобы вы остались здесь, то это неправда. Я, напротив, прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и домы и хлеба. – Княжна остановилась. В толпе только слышались вздохи.
– Я не от себя делаю это, – продолжала княжна, – я это делаю именем покойного отца, который был вам хорошим барином, и за брата, и его сына.
Она опять остановилась. Никто не прерывал ее молчания.
– Горе наше общее, и будем делить всё пополам. Все, что мое, то ваше, – сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.
Все глаза смотрели на нее с одинаковым выражением, значения которого она не могла понять. Было ли это любопытство, преданность, благодарность, или испуг и недоверие, но выражение на всех лицах было одинаковое.
– Много довольны вашей милостью, только нам брать господский хлеб не приходится, – сказал голос сзади.
– Да отчего же? – сказала княжна.
Никто не ответил, и княжна Марья, оглядываясь по толпе, замечала, что теперь все глаза, с которыми она встречалась, тотчас же опускались.
– Отчего же вы не хотите? – спросила она опять.
Никто не отвечал.
Княжне Марье становилось тяжело от этого молчанья; она старалась уловить чей нибудь взгляд.
– Отчего вы не говорите? – обратилась княжна к старому старику, который, облокотившись на палку, стоял перед ней. – Скажи, ежели ты думаешь, что еще что нибудь нужно. Я все сделаю, – сказала она, уловив его взгляд. Но он, как бы рассердившись за это, опустил совсем голову и проговорил:
– Чего соглашаться то, не нужно нам хлеба.
– Что ж, нам все бросить то? Не согласны. Не согласны… Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, а нашего согласия нет. Поезжай сама, одна… – раздалось в толпе с разных сторон. И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.
– Да вы не поняли, верно, – с грустной улыбкой сказала княжна Марья. – Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас…
Но голос ее заглушали голоса толпы.
– Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза, очевидно, избегали ее. Ей стало странно и неловко.
– Вишь, научила ловко, за ней в крепость иди! Дома разори да в кабалу и ступай. Как же! Я хлеб, мол, отдам! – слышались голоса в толпе.
Княжна Марья, опустив голову, вышла из круга и пошла в дом. Повторив Дрону приказание о том, чтобы завтра были лошади для отъезда, она ушла в свою комнату и осталась одна с своими мыслями.


Долго эту ночь княжна Марья сидела у открытого окна в своей комнате, прислушиваясь к звукам говора мужиков, доносившегося с деревни, но она не думала о них. Она чувствовала, что, сколько бы она ни думала о них, она не могла бы понять их. Она думала все об одном – о своем горе, которое теперь, после перерыва, произведенного заботами о настоящем, уже сделалось для нее прошедшим. Она теперь уже могла вспоминать, могла плакать и могла молиться. С заходом солнца ветер затих. Ночь была тихая и свежая. В двенадцатом часу голоса стали затихать, пропел петух, из за лип стала выходить полная луна, поднялся свежий, белый туман роса, и над деревней и над домом воцарилась тишина.
Одна за другой представлялись ей картины близкого прошедшего – болезни и последних минут отца. И с грустной радостью она теперь останавливалась на этих образах, отгоняя от себя с ужасом только одно последнее представление его смерти, которое – она чувствовала – она была не в силах созерцать даже в своем воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И картины эти представлялись ей с такой ясностью и с такими подробностями, что они казались ей то действительностью, то прошедшим, то будущим.
То ей живо представлялась та минута, когда с ним сделался удар и его из сада в Лысых Горах волокли под руки и он бормотал что то бессильным языком, дергал седыми бровями и беспокойно и робко смотрел на нее.
«Он и тогда хотел сказать мне то, что он сказал мне в день своей смерти, – думала она. – Он всегда думал то, что он сказал мне». И вот ей со всеми подробностями вспомнилась та ночь в Лысых Горах накануне сделавшегося с ним удара, когда княжна Марья, предчувствуя беду, против его воли осталась с ним. Она не спала и ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что то с Тихоном. Ему, видно, хотелось поговорить. «И отчего он не позвал меня? Отчего он не позволил быть мне тут на месте Тихона? – думала тогда и теперь княжна Марья. – Уж он не выскажет никогда никому теперь всего того, что было в его душе. Уж никогда не вернется для него и для меня эта минута, когда бы он говорил все, что ему хотелось высказать, а я, а не Тихон, слушала бы и понимала его. Отчего я не вошла тогда в комнату? – думала она. – Может быть, он тогда же бы сказал мне то, что он сказал в день смерти. Он и тогда в разговоре с Тихоном два раза спросил про меня. Ему хотелось меня видеть, а я стояла тут, за дверью. Ему было грустно, тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он заговорил с ним про Лизу, как живую, – он забыл, что она умерла, и Тихон напомнил ему, что ее уже нет, и он закричал: „Дурак“. Ему тяжело было. Я слышала из за двери, как он, кряхтя, лег на кровать и громко прокричал: „Бог мой!Отчего я не взошла тогда? Что ж бы он сделал мне? Что бы я потеряла? А может быть, тогда же он утешился бы, он сказал бы мне это слово“. И княжна Марья вслух произнесла то ласковое слово, которое он сказал ей в день смерти. «Ду ше нь ка! – повторила княжна Марья это слово и зарыдала облегчающими душу слезами. Она видела теперь перед собою его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор, как себя помнила, и которое она всегда видела издалека; а то лицо – робкое и слабое, которое она в последний день, пригибаясь к его рту, чтобы слышать то, что он говорил, в первый раз рассмотрела вблизи со всеми его морщинами и подробностями.
«Душенька», – повторила она.
«Что он думал, когда сказал это слово? Что он думает теперь? – вдруг пришел ей вопрос, и в ответ на это она увидала его перед собой с тем выражением лица, которое у него было в гробу на обвязанном белым платком лице. И тот ужас, который охватил ее тогда, когда она прикоснулась к нему и убедилась, что это не только не был он, но что то таинственное и отталкивающее, охватил ее и теперь. Она хотела думать о другом, хотела молиться и ничего не могла сделать. Она большими открытыми глазами смотрела на лунный свет и тени, всякую секунду ждала увидеть его мертвое лицо и чувствовала, что тишина, стоявшая над домом и в доме, заковывала ее.
– Дуняша! – прошептала она. – Дуняша! – вскрикнула она диким голосом и, вырвавшись из тишины, побежала к девичьей, навстречу бегущим к ней няне и девушкам.


17 го августа Ростов и Ильин, сопутствуемые только что вернувшимся из плена Лаврушкой и вестовым гусаром, из своей стоянки Янково, в пятнадцати верстах от Богучарова, поехали кататься верхами – попробовать новую, купленную Ильиным лошадь и разузнать, нет ли в деревнях сена.
Богучарово находилось последние три дня между двумя неприятельскими армиями, так что так же легко мог зайти туда русский арьергард, как и французский авангард, и потому Ростов, как заботливый эскадронный командир, желал прежде французов воспользоваться тем провиантом, который оставался в Богучарове.
Ростов и Ильин были в самом веселом расположении духа. Дорогой в Богучарово, в княжеское именье с усадьбой, где они надеялись найти большую дворню и хорошеньких девушек, они то расспрашивали Лаврушку о Наполеоне и смеялись его рассказам, то перегонялись, пробуя лошадь Ильина.
Ростов и не знал и не думал, что эта деревня, в которую он ехал, была именье того самого Болконского, который был женихом его сестры.
Ростов с Ильиным в последний раз выпустили на перегонку лошадей в изволок перед Богучаровым, и Ростов, перегнавший Ильина, первый вскакал в улицу деревни Богучарова.
– Ты вперед взял, – говорил раскрасневшийся Ильин.
– Да, всё вперед, и на лугу вперед, и тут, – отвечал Ростов, поглаживая рукой своего взмылившегося донца.
– А я на французской, ваше сиятельство, – сзади говорил Лаврушка, называя французской свою упряжную клячу, – перегнал бы, да только срамить не хотел.
Они шагом подъехали к амбару, у которого стояла большая толпа мужиков.
Некоторые мужики сняли шапки, некоторые, не снимая шапок, смотрели на подъехавших. Два старые длинные мужика, с сморщенными лицами и редкими бородами, вышли из кабака и с улыбками, качаясь и распевая какую то нескладную песню, подошли к офицерам.
– Молодцы! – сказал, смеясь, Ростов. – Что, сено есть?
– И одинакие какие… – сказал Ильин.
– Развесе…oo…ооо…лая бесе… бесе… – распевали мужики с счастливыми улыбками.
Один мужик вышел из толпы и подошел к Ростову.
– Вы из каких будете? – спросил он.
– Французы, – отвечал, смеючись, Ильин. – Вот и Наполеон сам, – сказал он, указывая на Лаврушку.
– Стало быть, русские будете? – переспросил мужик.
– А много вашей силы тут? – спросил другой небольшой мужик, подходя к ним.
– Много, много, – отвечал Ростов. – Да вы что ж собрались тут? – прибавил он. – Праздник, что ль?
– Старички собрались, по мирскому делу, – отвечал мужик, отходя от него.
В это время по дороге от барского дома показались две женщины и человек в белой шляпе, шедшие к офицерам.
– В розовом моя, чур не отбивать! – сказал Ильин, заметив решительно подвигавшуюся к нему Дуняшу.
– Наша будет! – подмигнув, сказал Ильину Лаврушка.
– Что, моя красавица, нужно? – сказал Ильин, улыбаясь.
– Княжна приказали узнать, какого вы полка и ваши фамилии?
– Это граф Ростов, эскадронный командир, а я ваш покорный слуга.
– Бе…се…е…ду…шка! – распевал пьяный мужик, счастливо улыбаясь и глядя на Ильина, разговаривающего с девушкой. Вслед за Дуняшей подошел к Ростову Алпатыч, еще издали сняв свою шляпу.
– Осмелюсь обеспокоить, ваше благородие, – сказал он с почтительностью, но с относительным пренебрежением к юности этого офицера и заложив руку за пазуху. – Моя госпожа, дочь скончавшегося сего пятнадцатого числа генерал аншефа князя Николая Андреевича Болконского, находясь в затруднении по случаю невежества этих лиц, – он указал на мужиков, – просит вас пожаловать… не угодно ли будет, – с грустной улыбкой сказал Алпатыч, – отъехать несколько, а то не так удобно при… – Алпатыч указал на двух мужиков, которые сзади так и носились около него, как слепни около лошади.
– А!.. Алпатыч… А? Яков Алпатыч!.. Важно! прости ради Христа. Важно! А?.. – говорили мужики, радостно улыбаясь ему. Ростов посмотрел на пьяных стариков и улыбнулся.
– Или, может, это утешает ваше сиятельство? – сказал Яков Алпатыч с степенным видом, не заложенной за пазуху рукой указывая на стариков.
– Нет, тут утешенья мало, – сказал Ростов и отъехал. – В чем дело? – спросил он.
– Осмелюсь доложить вашему сиятельству, что грубый народ здешний не желает выпустить госпожу из имения и угрожает отпречь лошадей, так что с утра все уложено и ее сиятельство не могут выехать.
– Не может быть! – вскрикнул Ростов.
– Имею честь докладывать вам сущую правду, – повторил Алпатыч.
Ростов слез с лошади и, передав ее вестовому, пошел с Алпатычем к дому, расспрашивая его о подробностях дела. Действительно, вчерашнее предложение княжны мужикам хлеба, ее объяснение с Дроном и с сходкою так испортили дело, что Дрон окончательно сдал ключи, присоединился к мужикам и не являлся по требованию Алпатыча и что поутру, когда княжна велела закладывать, чтобы ехать, мужики вышли большой толпой к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей. Алпатыч выходил к ним, усовещивая их, но ему отвечали (больше всех говорил Карп; Дрон не показывался из толпы), что княжну нельзя выпустить, что на то приказ есть; а что пускай княжна остается, и они по старому будут служить ей и во всем повиноваться.
В ту минуту, когда Ростов и Ильин проскакали по дороге, княжна Марья, несмотря на отговариванье Алпатыча, няни и девушек, велела закладывать и хотела ехать; но, увидав проскакавших кавалеристов, их приняли за французов, кучера разбежались, и в доме поднялся плач женщин.
– Батюшка! отец родной! бог тебя послал, – говорили умиленные голоса, в то время как Ростов проходил через переднюю.
Княжна Марья, потерянная и бессильная, сидела в зале, в то время как к ней ввели Ростова. Она не понимала, кто он, и зачем он, и что с нею будет. Увидав его русское лицо и по входу его и первым сказанным словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом. Ростову тотчас же представилось что то романическое в этой встрече. «Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая то странная судьба натолкнула меня сюда! – думал Ростов, слушяя ее и глядя на нее. – И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении! – думал он, слушая ее робкий рассказ.
Когда она заговорила о том, что все это случилось на другой день после похорон отца, ее голос задрожал. Она отвернулась и потом, как бы боясь, чтобы Ростов не принял ее слова за желание разжалобить его, вопросительно испуганно взглянула на него. У Ростова слезы стояли в глазах. Княжна Марья заметила это и благодарно посмотрела на Ростова тем своим лучистым взглядом, который заставлял забывать некрасивость ее лица.
– Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность, – сказал Ростов, вставая. – Извольте ехать, и я отвечаю вам своей честью, что ни один человек не посмеет сделать вам неприятность, ежели вы мне только позволите конвоировать вас, – и, почтительно поклонившись, как кланяются дамам царской крови, он направился к двери.
Почтительностью своего тона Ростов как будто показывал, что, несмотря на то, что он за счастье бы счел свое знакомство с нею, он не хотел пользоваться случаем ее несчастия для сближения с нею.
Княжна Марья поняла и оценила этот тон.
– Я очень, очень благодарна вам, – сказала ему княжна по французски, – но надеюсь, что все это было только недоразуменье и что никто не виноват в том. – Княжна вдруг заплакала. – Извините меня, – сказала она.
Ростов, нахмурившись, еще раз низко поклонился и вышел из комнаты.


– Ну что, мила? Нет, брат, розовая моя прелесть, и Дуняшей зовут… – Но, взглянув на лицо Ростова, Ильин замолк. Он видел, что его герой и командир находился совсем в другом строе мыслей.
Ростов злобно оглянулся на Ильина и, не отвечая ему, быстрыми шагами направился к деревне.
– Я им покажу, я им задам, разбойникам! – говорил он про себя.
Алпатыч плывущим шагом, чтобы только не бежать, рысью едва догнал Ростова.
– Какое решение изволили принять? – сказал он, догнав его.
Ростов остановился и, сжав кулаки, вдруг грозно подвинулся на Алпатыча.
– Решенье? Какое решенье? Старый хрыч! – крикнул он на него. – Ты чего смотрел? А? Мужики бунтуют, а ты не умеешь справиться? Ты сам изменник. Знаю я вас, шкуру спущу со всех… – И, как будто боясь растратить понапрасну запас своей горячности, он оставил Алпатыча и быстро пошел вперед. Алпатыч, подавив чувство оскорбления, плывущим шагом поспевал за Ростовым и продолжал сообщать ему свои соображения. Он говорил, что мужики находились в закоснелости, что в настоящую минуту было неблагоразумно противуборствовать им, не имея военной команды, что не лучше ли бы было послать прежде за командой.
– Я им дам воинскую команду… Я их попротивоборствую, – бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной животной злобы и потребности излить эту злобу. Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.
После того как гусары въехали в деревню и Ростов прошел к княжне, в толпе произошло замешательство и раздор. Некоторые мужики стали говорить, что эти приехавшие были русские и как бы они не обиделись тем, что не выпускают барышню. Дрон был того же мнения; но как только он выразил его, так Карп и другие мужики напали на бывшего старосту.
– Ты мир то поедом ел сколько годов? – кричал на него Карп. – Тебе все одно! Ты кубышку выроешь, увезешь, тебе что, разори наши дома али нет?
– Сказано, порядок чтоб был, не езди никто из домов, чтобы ни синь пороха не вывозить, – вот она и вся! – кричал другой.
– Очередь на твоего сына была, а ты небось гладуха своего пожалел, – вдруг быстро заговорил маленький старичок, нападая на Дрона, – а моего Ваньку забрил. Эх, умирать будем!
– То то умирать будем!
– Я от миру не отказчик, – говорил Дрон.
– То то не отказчик, брюхо отрастил!..
Два длинные мужика говорили свое. Как только Ростов, сопутствуемый Ильиным, Лаврушкой и Алпатычем, подошел к толпе, Карп, заложив пальцы за кушак, слегка улыбаясь, вышел вперед. Дрон, напротив, зашел в задние ряды, и толпа сдвинулась плотнее.
– Эй! кто у вас староста тут? – крикнул Ростов, быстрым шагом подойдя к толпе.
– Староста то? На что вам?.. – спросил Карп. Но не успел он договорить, как шапка слетела с него и голова мотнулась набок от сильного удара.
– Шапки долой, изменники! – крикнул полнокровный голос Ростова. – Где староста? – неистовым голосом кричал он.
– Старосту, старосту кличет… Дрон Захарыч, вас, – послышались кое где торопливо покорные голоса, и шапки стали сниматься с голов.
– Нам бунтовать нельзя, мы порядки блюдем, – проговорил Карп, и несколько голосов сзади в то же мгновенье заговорили вдруг:
– Как старички пороптали, много вас начальства…
– Разговаривать?.. Бунт!.. Разбойники! Изменники! – бессмысленно, не своим голосом завопил Ростов, хватая за юрот Карпа. – Вяжи его, вяжи! – кричал он, хотя некому было вязать его, кроме Лаврушки и Алпатыча.
Лаврушка, однако, подбежал к Карпу и схватил его сзади за руки.
– Прикажете наших из под горы кликнуть? – крикнул он.
Алпатыч обратился к мужикам, вызывая двоих по именам, чтобы вязать Карпа. Мужики покорно вышли из толпы и стали распоясываться.
– Староста где? – кричал Ростов.
Дрон, с нахмуренным и бледным лицом, вышел из толпы.
– Ты староста? Вязать, Лаврушка! – кричал Ростов, как будто и это приказание не могло встретить препятствий. И действительно, еще два мужика стали вязать Дрона, который, как бы помогая им, снял с себя кушан и подал им.
– А вы все слушайте меня, – Ростов обратился к мужикам: – Сейчас марш по домам, и чтобы голоса вашего я не слыхал.
– Что ж, мы никакой обиды не делали. Мы только, значит, по глупости. Только вздор наделали… Я же сказывал, что непорядки, – послышались голоса, упрекавшие друг друга.
– Вот я же вам говорил, – сказал Алпатыч, вступая в свои права. – Нехорошо, ребята!
– Глупость наша, Яков Алпатыч, – отвечали голоса, и толпа тотчас же стала расходиться и рассыпаться по деревне.
Связанных двух мужиков повели на барский двор. Два пьяные мужика шли за ними.
– Эх, посмотрю я на тебя! – говорил один из них, обращаясь к Карпу.
– Разве можно так с господами говорить? Ты думал что?
– Дурак, – подтверждал другой, – право, дурак!
Через два часа подводы стояли на дворе богучаровского дома. Мужики оживленно выносили и укладывали на подводы господские вещи, и Дрон, по желанию княжны Марьи выпущенный из рундука, куда его заперли, стоя на дворе, распоряжался мужиками.
– Ты ее так дурно не клади, – говорил один из мужиков, высокий человек с круглым улыбающимся лицом, принимая из рук горничной шкатулку. – Она ведь тоже денег стоит. Что же ты ее так то вот бросишь или пол веревку – а она потрется. Я так не люблю. А чтоб все честно, по закону было. Вот так то под рогожку, да сенцом прикрой, вот и важно. Любо!
– Ишь книг то, книг, – сказал другой мужик, выносивший библиотечные шкафы князя Андрея. – Ты не цепляй! А грузно, ребята, книги здоровые!
– Да, писали, не гуляли! – значительно подмигнув, сказал высокий круглолицый мужик, указывая на толстые лексиконы, лежавшие сверху.

Ростов, не желая навязывать свое знакомство княжне, не пошел к ней, а остался в деревне, ожидая ее выезда. Дождавшись выезда экипажей княжны Марьи из дома, Ростов сел верхом и до пути, занятого нашими войсками, в двенадцати верстах от Богучарова, верхом провожал ее. В Янкове, на постоялом дворе, он простился с нею почтительно, в первый раз позволив себе поцеловать ее руку.
– Как вам не совестно, – краснея, отвечал он княжне Марье на выражение благодарности за ее спасенье (как она называла его поступок), – каждый становой сделал бы то же. Если бы нам только приходилось воевать с мужиками, мы бы не допустили так далеко неприятеля, – говорил он, стыдясь чего то и стараясь переменить разговор. – Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуйста, не благодарите.
Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за что благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что ежели бы его не было, то она, наверное, должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он, для того чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокой и благородной душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами, в то время как она сама, заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения.
Когда она простилась с ним и осталась одна, княжна Марья вдруг почувствовала в глазах слезы, и тут уж не в первый раз ей представился странный вопрос, любит ли она его?
По дороге дальше к Москве, несмотря на то, что положение княжны было не радостно, Дуняша, ехавшая с ней в карете, не раз замечала, что княжна, высунувшись в окно кареты, чему то радостно и грустно улыбалась.
«Ну что же, ежели бы я и полюбила его? – думала княжна Марья.
Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого и что она не будет виновата, ежели будет до конца жизни, никому не говоря о том, любить того, которого она любила в первый и в последний раз.
Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, и ей казалось счастье не невозможным. И тогда то Дуняша замечала, что она, улыбаясь, глядела в окно кареты.
«И надо было ему приехать в Богучарово, и в эту самую минуту! – думала княжна Марья. – И надо было его сестре отказать князю Андрею! – И во всем этом княжна Марья видела волю провиденья.
Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда ои вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой княжне Марье с огромным состоянием не раз против его воли приходила ему в голову. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини – его матери, и поправила бы дела его отца; и даже – Николай чувствовал это – сделала бы счастье княжны Марьи. Но Соня? И данное слово? И от этого то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Болконской.


Приняв командование над армиями, Кутузов вспомнил о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру.
Князь Андрей приехал в Царево Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома священника, у которого стоял экипаж главнокомандующего, и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все называли теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов, кричавших «ура!новому главнокомандующему. Тут же у ворот, шагах в десяти от князя Андрея, пользуясь отсутствием князя и прекрасной погодой, стояли два денщика, курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакенбардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит светлейший и скоро ли он будет?
Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обратился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего сказал ему с той особенной презрительностью, с которой говорят денщики главнокомандующих с офицерами:
– Что, светлейший? Должно быть, сейчас будет. Вам что?
Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.
– Тоже дожидаетесь главнокомандующего? – заговорил гусарский подполковник. – Говог'ят, всем доступен, слава богу. А то с колбасниками беда! Недаг'ом Ег'молов в немцы пг'осился. Тепег'ь авось и г'усским говог'ить можно будет. А то чег'т знает что делали. Все отступали, все отступали. Вы делали поход? – спросил он.
– Имел удовольствие, – отвечал князь Андрей, – не только участвовать в отступлении, но и потерять в этом отступлении все, что имел дорогого, не говоря об именьях и родном доме… отца, который умер с горя. Я смоленский.
– А?.. Вы князь Болконский? Очень г'ад познакомиться: подполковник Денисов, более известный под именем Васьки, – сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. – Да, я слышал, – сказал он с сочувствием и, помолчав немного, продолжал: – Вот и скифская война. Это все хог'ошо, только не для тех, кто своими боками отдувается. А вы – князь Андг'ей Болконский? – Он покачал головой. – Очень г'ад, князь, очень г'ад познакомиться, – прибавил он опять с грустной улыбкой, пожимая ему руку.
Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые все таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известно о смерти отца, – столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему и, когда пришли, далеко не подействовали на него с прежней силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцатилетней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю де Толли и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того, или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.
– Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что пг'ог'ву их; дайте мне пятьсот человек, я г'азог'ву их, это вег'но! Одна система – паг'тизанская.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.
– Сам едет, – крикнул казак, стоявший у ворот, – едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул), и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала «ура!».
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к бедой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов гренадеров, большей частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
– И с такими молодцами всё отступать и отступать! – сказал он. – Ну, до свиданья, генерал, – прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
– Ура! ура! ура! – кричали сзади его.
С тех пор как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз, и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо) и в белой кавалергардской фуражке. Он, тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
– Фю… фю… фю… – засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо, не узнав его, зашагал своей ныряющей походкой к крыльцу.
– Фю… фю… фю, – просвистал он и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков) связалось с воспоминанием о его личности.
– А, здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем… – устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
– Ну, что отец?
– Вчера получил известие о его кончине, – коротко сказал князь Андрей.
Кутузов испуганно открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля божия над всеми нами!Он тяжело, всей грудью вздохнул и помолчал. „Я его любил и уважал и сочувствую тебе всей душой“. Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
– Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, – сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шепотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну что такое? Говори». Денисов покраснел, как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице), и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности по той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова показался генерал с портфелем под мышкой.
– Что? – в середине изложения Денисова проговорил Кутузов. – Уже готовы?
– Готов, ваша светлость, – сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «Как это все успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
– Даю честное благородное слово гусского офицег'а, – говорил Денисов, – что я г'азог'ву сообщения Наполеона.
– Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер интендант, как приходится? – перебил его Кутузов.
– Дядя г'одной, ваша светлость.
– О! приятели были, – весело сказал Кутузов. – Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим. – Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
– Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, – недовольным голосом сказал дежурный генерал, – необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. – Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире все было готово. Но Кутузову, видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился…
– Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю, – сказал он. – Ты не уходи, – прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
Во время доклада за входной дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая, очевидно, ожидала входа влавввквмандующего. Адъютант Кутузова шепотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, она дома… «Очень хорошенькая», – прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве Займище) так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он, очевидно, слушал только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то, что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед все, что ему скажут, и слушал все это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Все, что говорил Денисов, было дельно и умно. То, что говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум и знал что то другое, что должно было решить дело, – что то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, что такое означал женский шепот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум, и знание, и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, откосилось до мародерства русских войск. Дежурный редерал в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взысканий с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
– В печку… в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, – сказал он, – все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят – щепки летят. – Он взглянул еще раз на бумагу. – О, аккуратность немецкая! – проговорил он, качая головой.


– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.