Клари (балет)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Клари, или Обещание женитьбы
Clari ou la promesse de mariage
Композитор

Родольф Крейцер

Хореограф

Луи Милон

Сценография

декорации Пьера Сисери,
костюмы Гарнерэ (Garneray)

Количество действий

3

Первая постановка

19 июня 1820

Место первой постановки

Театр Фавар, Париж

«Клари́, или Обещание женитьбы» (фр. Clari ou la promesse de mariage) — трёхактный балет-пантомима балетмейстера Луи Милона на музыку Родольфа Крейцера. Премьера спектакля в оформлении Пьера Сисери с костюмами Гарнерэ состоялась 19 июня 1820 года в парижской Опере (в то время — Королевская академия музыки), на сцене первого театра Фавар[* 1]. Главные партии исполняли Эмилия Биготтини (Клари) и Альбер (герцог Мевилла). Па-де-труа бродячих комедиантов танцевали Антуан Поль, Фанни Биас и Лиз Нобле. 6 сентября 1822 года в балете дебютировала Амели Легалуа[fr].

«Клари» — последняя постановка Милона на сцене парижской Оперы. Хотя спектакль был одним из самых популярных балетов хореографа наряду с «Ниной» (1813) и «Карнавалом в Венеции[fr]» (1816), впоследствии директор Оперы Луи Верон в своих мемуарах утверждал, что финансового успеха он не имел:
…балеты, воспроизводящие действие драмы, не могут рассчитывать на большой успех. Я обследовал выручку, которую давали прежние постановки, и увидел, что наиболее успешными из балетов были «Сети Вулкана» и «Флора и Зефир». Балеты «Клари», «Альфред Великий», «Манон Леско» и «Сомнамбула», говоря языком театра, никогда не делали денег. Зритель требует в балете прежде всего разнообразной и захватывающей музыки, новых и занятных костюмов, контрастных декораций, неожиданностей, чистых перемен[* 2], действия простого, лёгкого и понятного, но такого, где танец естественно вытекал бы из ситуаций.


Последующие произведения

Напишите отзыв о статье "Клари (балет)"

Примечания

Источники
Комментарии
  1. Сгорел 15 января 1838 года; второй зал Фавар, выстроенный на его месте в 1840 году по проекту архитектора Луи Шарпантье, сгорел 25 мая 1887 года.
  2. Смена театральных декораций, осуществляемая без закрытия занавеса.

Отрывок, характеризующий Клари (балет)

– Разве не всё равно, как написана нота, граф? – сказал он, – ежели содержание ее сильно.
– Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d'avoir un beau style, [Мой милый, с нашими 500 ми тысячами войска легко, кажется, выражаться хорошим слогом,] – сказал граф Ростопчин. Пьер понял, почему графа Ростопчина беспокоила pедакция ноты.
– Кажется, писак довольно развелось, – сказал старый князь: – там в Петербурге всё пишут, не только ноты, – новые законы всё пишут. Мой Андрюша там для России целый волюм законов написал. Нынче всё пишут! – И он неестественно засмеялся.
Разговор замолк на минуту; старый генерал прокашливаньем обратил на себя внимание.
– Изволили слышать о последнем событии на смотру в Петербурге? как себя новый французский посланник показал!
– Что? Да, я слышал что то; он что то неловко сказал при Его Величестве.
– Его Величество обратил его внимание на гренадерскую дивизию и церемониальный марш, – продолжал генерал, – и будто посланник никакого внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы у себя во Франции на такие пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил сказать. На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему.
Все замолчали: на этот факт, относившийся лично до государя, нельзя было заявлять никакого суждения.
– Дерзки! – сказал князь. – Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от себя. Он здесь был, пустили ко мне, как я ни просил никого не пускать, – сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал весь свой разговор с французским доктором и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал.
За жарким подали шампанское. Гости встали с своих мест, поздравляя старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему.
Он взглянул на нее холодным, злым взглядом и подставил ей сморщенную, выбритую щеку. Всё выражение его лица говорило ей, что утренний разговор им не забыт, что решенье его осталось в прежней силе, и что только благодаря присутствию гостей он не говорит ей этого теперь.
Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе.
Князь Николай Андреич более оживился и высказал свой образ мыслей насчет предстоящей войны.
Он сказал, что войны наши с Бонапартом до тех пор будут несчастливы, пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в европейские дела, в которые нас втянул Тильзитский мир. Нам ни за Австрию, ни против Австрии не надо было воевать. Наша политика вся на востоке, а в отношении Бонапарта одно – вооружение на границе и твердость в политике, и никогда он не посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году.
– И где нам, князь, воевать с французами! – сказал граф Ростопчин. – Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барынь. Наши боги – французы, наше царство небесное – Париж.
Он стал говорить громче, очевидно для того, чтобы его слышали все. – Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье в зашей выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешенью папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры, да по русски бы обломал бока, вся бы дурь соскочила!