Колокол

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Ко́локол (ст.-слав. кла́колъ) или Кампа́н (ст.-слав. ка́мпанъ, греч. Καμπάνα) — ударный музыкальный и сигнальный инструмент, состоящий из полого купола (источника звука) и подвешенного по оси купола языка, возбуждающего звук при ударе о купол. Колокол может висеть или быть закрепленным на качающемся основании краями купола вверх; в зависимости от конструкции звук возбуждается качанием либо купола (точнее, основания, на котором он закреплён), либо языка. В Западной Европе чаще раскачивают купол, в России — язык, что позволяет создавать чрезвычайно большие колокола («Царь-колокол»). Известны также колокола без языка, по которым бьют снаружи металлической или деревянной колотушкой. Обычно колокола делают из так называемой колокольной бронзы, реже из железа, чугуна, серебра, камня, терракоты и даже из стекла.

Наука, изучающая колокола, называется кампанология (от лат. campana — колокол и от λόγος — учение, наука).





Этимология

Слово звукоподражательное, с удвоением корня (*kol-kol-), в древнерусском языке известно с XI века. Восходит предположительно к древнеиндийскому *kalakalah — «неясный глухой звук», «шум», «крик» (для сравнения в хинди: колахал — «шум»). Форма «колокол» сформировалась, вероятно, по созвучию с общеславянским *kol — «круг», «дуга», «колесо» (для сравнения — «колесо», «около» (во’круг'), «коловорот» и т. д.) — по соответствию формы.

В других индоевропейских языках встречаются родственные по происхождению слова: лат. calare — «созывать», «восклицать»; др.-греч. κικλήσκω, др.-греч. κάλεω — «звать», «созывать»; литовское kankalas (от kalkalas) — колокол и др.

В германской ветви индоевропейских языков слово «колокол» восходит к праиндоеропейскому *bhel- — «издавать звук, шум, рёв»: англ. bell, н.-в.-н. hallen, hel, свн hille, holl, нем. Glocke — «колокол» и др.

Другое славянское название: «кампан» происходит от лат. campāna, итал. campana. Данное название в честь итальянской провинции Кампания, которая одна из первых в Европе наладила производство колоколов. На Востоке кампаны появились в IX веке, когда венецианский дож Орсо I подарил 12 колоколов императору Василию Македонянину[1].

Использование колоколов

В настоящее время колокола широко используются в религиозных целях (призыв верующих на молитву, выражение торжественных моментов богослужения), в музыке, в качестве сигнального средства на флоте (рында), в сельской местности небольшие колокольчики вешаются на шею крупному скоту, маленькие колокольчики часто используются в декоративных целях. Известно употребление колокола в общественно-политических целях (как набат, для созыва граждан на собрание (вече)).

История колокола

История колокола насчитывает более 4000 лет. Самые ранние (XXIII—XVII век до н. э.) из найденных колоколов имели небольшие размеры и были изготовлены в Китае. В Китае также впервые создали музыкальный инструмент из нескольких десятков колоколов. В Европе аналогичный музыкальный инструмент (карильон) появился почти на 2000 лет позднее.

Самым ранним из известных колоколов Старого Света на данный момент является ассирийский колокольчик, хранящийся в Британском музее и датируемый IX веком до н. э.

В Европе ранние христиане считали колокола типично языческими предметами. Показательна в этом плане легенда, связанная с одним из старейших колоколов Германии, носящим имя «Saufang» («Свиная добыча»). Согласно этой легенде, свиньи раскопали этот колокол в грязи. Когда его отчистили и повесили на колокольню, он проявил свою «языческую сущность» и не звонил до тех пор, пока не был освящён епископом. Впрочем, «неблагочестивые» имена колоколов не обязательно свидетельствуют об их отрицательной духовной сущности: зачастую речь идет исключительно о музыкальных погрешностях (так, на знаменитой ростовской звоннице имеются колокола «Козёл» и «Баран», названые так за резкий, «блеющий» звук, и, наоборот, на звоннице Ивана Великого один из колоколов назван «Лебедем» за высокий, чистый звук). В средневековой христианской Европе церковный колокол был голосом церкви. На колоколах нередко помещали цитаты из Священного Писания, а также символическую триаду — «Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango» («Живых зову. Мертвых оплакиваю. Зарницу укрощаю»). Уподобление колокола человеку выражается в названиях частей колокола (язык, тулово, губа, уши). В Италии до сих пор сохраняется обычай «крестин колокола» (соответствует православному освящению колокола).

Вера в то, что при помощи удара в колокол, колокольчик, барабан можно избавиться от нечистой силы, присуща большинству религий древности, от которых колокольный звон и «пришёл» на Русь. Звон колокольчиков, как правило — коровьих, а иногда и обычных сковород, котлов или другой кухонной утвари по древним поверьям, бытующим в разных регионах планеты, защищал не только от нечисти, но и от непогоды, хищного зверья, грызунов, змей и прочих гадов, изгонял болезни[2][3]. На сегодняшний день это сохранилось у шаманов, синтоистов, буддистов, служения которых невозможно себе представить без бубнов, колокольчиков и колоколов. Таким образом, использование колокольного звона в ритуальных и магических целях уходит корнями в далекое прошлое и характерно для многих первобытных культов[4].

Колокола в Русской православной церкви

В церкви колокола используются приблизительно с конца V века, первоначально в Западной Европе. Существует предание, в котором изобретение колоколов приписывается Св. Павлину, Епископу Ноланскому на рубеже IV и V веков.

Некоторые, заблуждаясь, утверждают, что церковные колокола в Россию пришли с Запада. Однако в западноевропейских странах звон создаётся с помощью расшатывания колокола. А в России чаще всего ударяют языком о колокол (поэтому назывались — язычные), что придаёт особенное звучание. Кроме того, такой способ звона уберегал колокольню от разрушения и давал возможность устанавливать огромные колокола, а археологи в древних курганах находят множество маленьких колокольчиков, используя которые наши далёкие предки проводили ритуальные обряды и поклонялись богам и силам природы.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3348 дней] В 2013 году в филипповских курганах (близ Филипповки Илекского района Оренбургской области, в междуречье Урала и Илека, Россия) археологи нашли огромный колокол датируемый V—IV в. до н. э.

В русских летописях впервые о колоколах упоминается 988 год. В Киеве были колокола при Успенской (Десятинной) и Ирининской церквях. Археологические находки позволяют считать, что в древнем Киеве колокола отливались еще в начале XIII века. В Новгороде колокола упоминаются при храме св. Софии в самом начале XI в. В 1106 г. прп. Антоний Римлянин, прибыв в Новгород, слышал в нем «великий звон». Также упоминаются колокола в храмах Полоцка, Новгород-Северского и Владимира на Клязьме в конце XII в. Надписи на колоколах читались справа налево, так как буквы вырезали по форме обычным порядком[5]. Развитие русского литейного искусства позволило создать непревзойденные в Европе колокола: Царь-колокол 1735 г. (208 тонн), Успенский (действует на колокольне Ивана Великого) 1819 г. (64 тонны), Царь в Троице-Сергиевой Лавре 1748 г (64 тонны, уничтожен в 1930 г.), Ревун (действует на колокольне Ивана Великого) 1622 г. (19 тонн). После 1917 г. литье колоколов продолжалось на частных заводах в 1920 гг. (эпоха НЭПа), но в 1930-е прекратилось полностью. В 1990-е гг. многое приходилось начинать с нуля. Литейное производство освоили такие гиганты как московский ЗИЛ и санкт-петербургский Балтийский завод. На этих заводах изготовлены нынешние колокола-рекордсмены: Первенец 2002 г. (27 тонн), Благовест 2002 г. (35 тонн) завода ЗИЛ, Царь-колокол 2003 г. (72 тонны) Балтийского завода.

В Русской православной церкви колокола делятся на три основные группы: большие (благовестники), средние (подзвонные) и малые (зазвонные) колокола.

Благовестники

Благовестники несут сигнальную функцию и, в основном, предназначены для созыва верующих на богослужение. Их можно подразделить на следующие виды:

  • Праздничные колокола

Праздничные колокола используются в двунадесятые праздники, праздник Святой Пасхи, при встрече епископа. Настоятель храма может благословить использование праздничного колокола и в иные дни, например освящение престола в храме. Праздничный колокол должен быть самым больши́м по весу в наборе колоколов.

  • Воскресные колокола

Воскресные колокола используются в воскресные дни и в «великие праздники». При наличии праздничного, воскресный колокол должен быть вторым по весу.

  • Постовые колокола

Постовые колокола используются в качестве благовестника только в Великий пост.

  • Полиелейные колокола

Полиелейные колокола используются в дни, когда совершаются полиелейное богослужениеТипиконе обозначаются особым знаком — красным крестом).

  • Будничные (простодневные) колокола

Простодневные колокола используются в будние дни седмицы (недели).

Помимо благовестника, большие колокола (без иных колоколов) используются при пении «Честнейшей…» на утрене и к «Достойно…» на божественной литургии. Благовестники также используются при перезвонах, переборах, трезвонах. Таким образом, использование того или иного вида благовестника зависит от статуса службы, времени её совершения или момента богослужения.

Кроме того, в группу благовестников можно включить так называемые «часовые» колокола, в которые «отбиваются» часы.

Подзвонные колокола

Подзвонные колокола не несут специальной функции и служат только для украшения звона. Подзвонные колокола по весу больше зазвонных. Подзвонных колоколов может быть любое количество. Верёвки (или цепочки), на которые звонарь нажимает при звоне, крепятся одним концом к языкам подзвонных колоколов, а другим к так называемому звонарскому столбику. Отдельно подзвонные колокола используются при так называемом звоне «в двои», который осуществляется на литургии Преждеосвященных Даров в Великий пост. При отсутствии благовестников звон «в двои» осуществляется на подзвонных колоколах.

Средние колокола также используются при перезвонах, переборах, трезвонах.

Зазвонные колокола

Зазвонные колокола, как правило, представляют собой колокола небольшого веса, к языкам которых привязаны верёвки, которые связываются между собой. Получается так называемая связка. В связке может быть не менее 2-х колоколов. Как правило, связка состоит из 2-х, 3-х или 4-х колоколов.

Посредством использования зазвонных и подзвонных колоколов совершается трезвон, который выражает торжество Церкви, а также указывает на совершение определённых частей или моментов богослужения. Так, к вечерне звонится один трезвон, к утрене — два, к божественной литургии — три. Трезвоном отмечается также чтение Евангелия. Трезвоны происходят с участием благовестника.

Размещение колоколов

Наиболее простым и экономически выгодным вариантом размещения церковных колоколов является примитивная звонница, выполненная в виде перекладины, укреплённой на невысоких столбах над землёй, что даёт возможность звонарю работать непосредственно с земли. Недостатком такого размещения является быстрое затухание звука, и колокол потому слышен на недостаточно большом расстоянии.

В церковной традиции первоначально был распространён архитектурный приём, когда специальную башню — колокольню — устанавливали отдельно от здания церкви. Это позволяло заметно увеличить дальность слышимости звука. В древнем Пскове звонница нередко включалась в конструкцию основного здания.

В более позднее время появилась тенденция пристраивать колокольню к уже имеющемуся зданию церкви, что нередко производилось формально, без учёта архитектурного облика церковного здания. В наиболее поздних постройках, преимущественно в XIX веке, колокольню вводили в конструкцию церковного здания. И тогда колокольня, бывшая первоначально вспомогательным сооружением, становилась доминирующим элементом в его облике. Примером такого вмешательства является пристройка колокольни к православной церкви Св. Екатерины на Васильевском острове Петербурга. Иногда колокола размещались непосредственно на здании Храма. Такие церкви назывались «иже под колоколы». До начала массовой постройки высотных зданий колокольни были самыми высокими строениями в любом населённом пункте, что позволяло слышать колокольный звон даже при нахождении в самых удалённых уголках большого города.

Сигнальные колокола

Колокол, издающий громкий и резко нарастающий звук, издревле широко использовался в качестве средства сигнализации. Колокольный звон использовался для информирования о чрезвычайных ситуациях или нападения неприятеля. В прошлые годы до развития телефонной связи с помощью колоколов передавались сигналы пожарной тревоги. При возникновении пожара необходимо было ударить в ближайший колокол. Услышав звон пожарного далёкого колокола следовало немедленно ударить в ближайший. Таким образом сигнал о пожаре быстро распространялся по населённому пункту. Пожарные колокола были неотъемлемым атрибутом присутственных мест и других публичных учреждений в дореволюционной России, а местами (в отдалённых сельских населённых пунктах) сохранились и до настоящего времени. Колокола применялись на железной дороге для подачи сигналов отправления поездов. До появления проблесковых маячков и специальных средств звуковой сигнализации на гужевых повозках, а позже и на автомобилях экстренных служб устанавливался колокол. Тональность сигнальных колоколов делалась отличной от церковных. Сигнальные колокола также называли набатными. На кораблях издавна используется рында — «судовой (корабельный) колокол», для подачи сигналов экипажу и другим судам. Так же в рынду бьют каждые полчаса для обозначения времени.

Классический колокол как музыкальный инструмент

Бронзовый колокольчик
Вид изнутри

Колокола средних размеров и колокольчики включены уже давно в разряд ударных музыкальных инструментов, имеющих определённую звучность. Колокола бывают различных величин и всех строев. Чем колокол больше, тем ниже его строй. Каждый колокол издаёт только один звук. Партия для колоколов средних размеров пишется в басовом ключе, для колоколов малых размеров — в скрипичном. Колокола средних размеров звучат октавой выше написанных нот.

Применение колоколов более низкого строя невозможно вследствие их размеров и веса, которые препятствовали бы их помещению на сцене или эстраде. Так, для звука до 1-й октавы потребовался бы колокол весом в 2862 кг, а для звука октавой ниже в церкви св. Павла в Лондоне был употреблён колокол весом в 22,9 т. О более низких звуках и говорить нечего. Они потребовали бы новгородского колокола (31 т.), московского (70,5 т) или Царь-Колокола (200 т). В 4-м акте оперы «Гугеноты» Мейербер применил для набата наиболее низкие из употребительных колоколов, издающих звуки фа 1-й октавы и до 2-й. Колокола применяются в симфоническом и оперном оркестрах ради особых эффектов, связанных с сюжетом. В партитуре пишется одна партия для колоколов числом от 1 до 3, строи которых обозначаются в начале партитуры. Звуки колоколов средних размеров имеют торжественный характер.

В прошлом композиторы поручали этому инструменту исполнение выразительных мелодических рисунков. Так, например, поступил Рихард Вагнер в симфонической картине «Шелест леса» («Зигфрид») и в «Сцене волшебного огня» в заключительной части оперы «Валькирия». Но позднее от колоколов в основном требовалась только сила звука[6]. С конца XIX в театрах стали применять колокола-колпаки (timbres) из литой бронзы с довольно тонкими стенками, не столь громоздкие и издающие более низкие звуки, чем набор обыкновенных театральных колоколов.

В XX в. для имитации колокольного звона используются уже не классические колокола, а так называемые оркестровые колокола в виде длинных трубок.

Набор маленьких колокольчиков (Glockenspiel, Jeux de timbres, Jeux de cloches) был известен в XVIII столетии, их применяли изредка Бах и Гендель в своих произведениях. Набор колокольчиков был впоследствии снабжён клавиатурой. Такой инструмент применил Моцарт в своей опере «Волшебная флейта». В настоящее время колокольчики заменены набором стальных пластинок. Этот весьма употребительный в оркестре инструмент называется металлофоном. Играющий бьёт по пластинкам двумя молоточками. Этот инструмент иногда снабжён и клавиатурой.

Колокола в русской музыке

Колокольные звоны стали органичной частью музыкального стиля и драматургии произведений русских композиторов-классиков как в оперном, так и в инструментальном жанрах.

— Ярешко А. С. Колокольные звоны в творчестве русских композиторов (к проблеме фольклор и композитор)[7]

Колокольный звон широко применялся в творчестве русских композиторов XIX века. М. Глинка использовал колокола в заключительном хоре «Славься» оперы «Иван Сусанин» или «Жизнь за царя», Мусоргский — в пьесе «Богатырские ворота…» цикла «Картинки с выставки» и в опере «Борис Годунов», Бородин — в пьесе «В монастыре» из «Маленькой сюиты», Н. А. Римский-Корсаков — в «Псковитянке», «Сказке о царе Салтане», «Сказании о невидимом граде Китеже», П. Чайковский — в «Опричнике». Одна из кантат Сергея Рахманинова получила название «Колокола». В XX веке эта традиция была продолжена Г. Свиридовым, Р. Щедриным, В. Гаврилиным, А. Петровым и другими.

Куранты

Набор колоколов (всяких величин), настроенных по диатонической или хроматической гамме, называется курантами. Такой набор больших размеров помещается на колокольнях и находится в связи с механизмом башенных часов или клавиатуры для игры. Куранты применялись и применяются преимущественно в Голландии, Нидерландах. При Петре Великом на колокольнях церкви св. Исаакия (1710) и в Петропавловской крепости (1721) были помещены куранты. На колокольне Петропавловской крепости куранты возобновлены и существуют доныне. Куранты находились также в Андреевском соборе в Кронштадте. На ростовской соборной колокольне настроенные куранты существуют с XVII столетия, со времени митрополита Ионы Сысоевича. В настоящее время на строй К. обратил особое внимание протоиерей Аристарх Александрович Израилев, построивший акустический прибор для точного определения числа колебаний звучащих тел, состоящий из набора 56 камертонов и особого аппарата подобного метроному. Гармонически настроенные К. протоиерея Израилева находятся: на колокольне Аничковского дворца, Казанского собора в Петербурге, в дворцовой церкви в Ореанде, Киеве, Нижнем Новгороде, Гефсимании близ старого Иерусалима при храме Марии Магдалины (см. «Журнал Русского Физико-химического Общества», т. XVI, 1884 г. и стр. 17, «Русского Паломника», 1887 г., № 17). Набор маленьких К., применявшийся к комнатным часам, носил также название курантов.

Карильон

Название — от (фр. carillon). В отличие от курантов, способных исполнять лишь ограниченное количество произведений, предусмотренных при изготовлении подобно тому, как это имеет место музыкальной шкатулке, кариллон представляет собой подлинный музыкальный инструмент, позволяющий исполнять весьма сложные музыкальные пьесы. Карильон установлен на колокольне Петропавловского собора в Петербурге по инициативе бельгийского карильониста Йозефа Виллема Хаазена в начале XXI века. Подробная история карильона Петропавловского собора в Петербурге: В Петропавловской крепости находится самое большое количество колоколов в мире. В 2001 году на первом ярусе колокольни был установлен карильон – дар Фландрии Санкт-Петербургу, состоящий из 51 колокола диапазоном 4 октавы. Стоит он около 300 тысяч долларов и был приобретен директором голландской Мехеленской карильонной школы Йо Хаазеном на пожертвования 352 спонсоров из десятков стран. Среди дарителей — фонд Романовых и королевская чета Бельгии, благодаря которым в карильоне появился самый тяжелый колокол весом более трех тонн. На колокольне Петропавловского собора сформировался уникальный комплекс колоколов – голландских и русских. Из 103 колоколов, расположенных на четырех уровнях соборной колокольни, 31 колокол датируется 1757 годом – это сохранившаяся часть второго голландского карильона. История часов Петропавловского собора с боем и курантами началась в 1720 году, когда в Петербург из Голландии был доставлен часовой механизм, комплект из 35 колоколов и клавиатура карильона. В 1725 году на колокольне Петропавловского собора во втором ярусе была устроена русская звонница. Благовест, раздававшийся с Петропавловского собора, служил сигналом к началу колокольного звона во всех петербургских храмах. К началу ХХ века русские колокола звонницы обветшали, и 27 новых колоколов для звонницы были изготовлены в 1905 году гатчинским заводом А.С. Лаврова. После Октябрьского переворота часы остановили. В 1937 году их неудачно пытались настроить на исполнение «Интернационала». Часть колоколов подверглась механической обработке и была испорчена. В 1947 году началась реставрация курантов Петропавловского собора, и через пять лет русские колокола бывшей звонницы начали вызванивать первые такты гимна Советского Союза. Гимн исполнялся четыре раза в сутки вплоть до 1989 года, когда куранты вновь остановили для комплексных реставрационных работ.

Колокола Китая

В Китае существует многовековая традиция литья колоколов, распространившаяся и в соседние страны, испытавшие влияние китайской культуры (Корея, Япония). В позднем императорском и современном Китае колокола являются типичной принадлежностью даосских и буддистских храмов. Кроме того, в центре старых китайских городов часто сооружались специальные «колокольная башня» и «барабанная башня» (см. напр. Bell Tower of Xi’an, Gulou and Zhonglou (Beijing)), расположенные на которых колокола и барабаны подавали сигнал на заре и при заходе солнца, а также в случае чрезвычайных событий.

Скоба, за которую подвешивается китайский колокол, часто отливается в виде зверька пулао (蒲牢, pulao). По легенде, пулао — один из Девяти сыновей китайского дракона, который любит громко кричать. Потому ему и досталось место на колоколе.[8]

Колокола доимперской эпохи

Китайская колокольная культура, дошедшая до нашего времени, предстала в новой перспективе в свете археологических открытий XX в. Было обнаружено, что в отличие от современных круглых колоколов, имеющих индийское происхождение, древнейший исконно-китайский тип как правило имел миндалевидный поперечный срез. Колокола такого типа отличались меньшей продолжительностью звука, однако могли издавать два чётких тона и, в наиболее развитой форме, составляли комплекты, охватывающие до 5 октав и выверенные по хроматической гамме (см. Гробница маркиза И). Расцвет производства миндалевидных колоколов пришёлся на династию Чжоу. О находке крупнейшего среди колоколов такого типа (более 1 м высотой) было объявлено в 1986.

Примечательна характерная форма некоторых колоколов: тип нао устанавливался, подобно кубкам, звучащей частью вверх (об этом свидетельствует длинная ровная «нога», не приспособленная для подвешивания инструмента), а развившийся из него юнчжун сохранил «ногу» для установки, однако подвешивался благодаря креплению веревки вдоль поперечного кольца на ней, или за специальную петлю. Полая изнутри «нога» колокола при этом сохранялась, предположительно по соображениям акустики.

Любопытно, что после периода Сражающихся царств, вместе с закатом чжоуского ритуала, закончился и золотой век китайского колокольного дела. Последним отголоском старой традиции, утерянной уже к династии Хань, стало изготовление гигантских ритуальных колоколов Цинь Шихуана. По его повелению они были изготовлены из оружейной бронзы покорённых царств.

В филателии

См. также

Напишите отзыв о статье "Колокол"

Примечания

  1. [commons.wikimedia.org/w/index.php?title=File%3A%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D1%86%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%BE%D1%81%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D1%8F%D0%BD%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D1%81%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%80%D1%8C_(%D0%9F%D1%80%D0%BE%D1%82%D0%BE%D0%B8%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B9_%D0%93.%D0%94%D1%8C%D1%8F%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE).djvu&page=259 Полный церковнославянский словарь протоиерей Григорий Дьяченко]
  2. Валенцова М. М. О магических функциях колокольчика в народной культуре славян // Мир звучащий и молчащий: Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян. — М.: Индрик, 1999.
  3. Фрэзер Дж. Дж. Глава V. Золотые колокольчики // {{{заглавие}}} = FOLK-LORE IN THE OLD TESTAMENT. — 2-е изд. — М: Политиздат, 1990. — С. 486—509. — 542 с. — 200 000 экз. — ISBN 5-250-01011-3.
  4. Опарин А. А. «И камни возопиют…»: Монография. — Харьков: Факт, 2000. ISBN 966-7099-99-7
  5. Н. Захаров. «Кремлёвские колокола». Московский рабочий. 1980
  6. Рогаль-Левицкий Д. Р. [ethnocolocol.ru/load/kolokolchiki/6-1-0-413 Гл. 4. Ударные инструменты, «Колокольчики»] // Современный оркестр. — М.: Государственное Музыкальное издательство, 1953. — Т. 2. — С. 357. — 448 с. — 4 000 экз.
  7. Ярешко А. С. [ethnocolocol.ru/load/colocolzvony_tvor_ruskompozitor/6-1-0-631/ Колокольные звоны в творчестве русских композиторов (к проблеме фольклор и композитор)] // Всероссийская науч.–практ. конференция «Фольклор народов России» : Материалы конф.. — Астрахань: Наука, 2003.
  8. Welch, Patricia Bjaaland. (Вельч, Патрисия Бьяаланд) . Chinese Art (Китайское искусство). Tuttle, 2008. ISBN 080483864X. [books.google.com/books?id=5sgO9BuZQSEC&dq Частичный текст на Google Books].

Литература

  • Валенцова М. [ec-dejavu.ru/b-2/Bell-2.html О магических функциях колокольчика в народной культуре славян] // Мир звучащий и молчащий: Семиотика звука и речи в традиционной культуре славян. — М., 1999.
  • [ec-dejavu.ru/b/Bell.html А. Давыдов. Колокола и колокольные звоны в народной культуре; В. Лоханский. Русские колокольные звоны; Л. Благовещенская. Звонница — музыкальный инструмент] // Колокола. История и современность. М., 1985.
  • Духин И. А. Колокольные заводы Москвы / Предисловие Юрия Роста. — М.: Грошев-дизайн, 2004. — 122 с. — 1 000 экз. (обл.)
  • Кавельмахер В. В. [kawelmacher.ru/science_kavelmakher5.htm Способы колокольного звона и древнерусские колокольни] // Колокола: История и современность. — М.: Наука, 1985. — С. 39—78.
  • Пухначёв Ю. В. Загадки звучащего металла / Отв. ред. чл.-корр. АН СССР Н. Н. Моисеев. — М.: Наука, 1974. — 128 с. — (Научно-популярная серия). — 40 000 экз. (обл.)

Ссылки

Отрывок, характеризующий Колокол

Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым. Сперанский больше улыбнулся.
– Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель – господин Магницкий, – сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, – и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.
Около Сперанского тотчас же составился кружок и тот старик, который говорил о своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому.
Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих, – этих белых, пухлых руках, имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю.
Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал нужным заняться Болконским.
– Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в который был вовлечен этим почтенным старцем, – сказал он, кротко презрительно улыбаясь и этой улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение польстило князю Андрею. – Я вас знаю давно: во первых, по делу вашему о ваших крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше последователей; а во вторых, потому что вы один из тех камергеров, которые не сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающим такие толки и пересуды.
– Да, – сказал князь Андрей, – отец не хотел, чтобы я пользовался этим правом; я начал службу с нижних чинов.
– Ваш батюшка, человек старого века, очевидно стоит выше наших современников, которые так осуждают эту меру, восстановляющую только естественную справедливость.
– Я думаю однако, что есть основание и в этих осуждениях… – сказал князь Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали наблюдения над личностью знаменитого человека.
– Основание для личного честолюбия может быть, – тихо вставил свое слово Сперанский.
– Отчасти и для государства, – сказал князь Андрей.
– Как вы разумеете?… – сказал Сперанский, тихо опустив глаза.
– Я почитатель Montesquieu, – сказал князь Андрей. – И его мысль о том, что le рrincipe des monarchies est l'honneur, me parait incontestable. Certains droits еt privileges de la noblesse me paraissent etre des moyens de soutenir ce sentiment. [основа монархий есть честь, мне кажется несомненной. Некоторые права и привилегии дворянства мне кажутся средствами для поддержания этого чувства.]
Улыбка исчезла на белом лице Сперанского и физиономия его много выиграла от этого. Вероятно мысль князя Андрея показалась ему занимательною.
– Si vous envisagez la question sous ce point de vue, [Если вы так смотрите на предмет,] – начал он, с очевидным затруднением выговаривая по французски и говоря еще медленнее, чем по русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l'honneur, не может поддерживаться преимуществами вредными для хода службы, что честь, l'honneur, есть или: отрицательное понятие неделанья предосудительных поступков, или известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих его.
Доводы его были сжаты, просты и ясны.
Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Legion d'honneur [Ордену почетного легиона] великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.
– Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, – сказал князь Андрей: – всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение.
– Но вы им не хотели воспользоваться, князь, – сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить любезностью. – Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, – прибавил он, – то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, что может вас интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. – Он, закрыв глаза, поклонился, и a la francaise, [на французский манер,] не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы.


Первое время своего пребыванья в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал 4 или 5 необходимых визитов или rendez vous [свиданий] в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали большую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне.
Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.
Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей.
Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, что выходит из общего уровня закоренелой привычки…» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы…» или: «Они этого не могут понять…» и всё с таким выраженьем, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, что они и кто мы ».
Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.
Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, что я думаю и всё то, во что я верю? И этот то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пошло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.
В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 150 лет, стоит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства. – И вот и всё, за что государство заплатило миллионы! – сказал он.
– Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.
Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.
– Да его никто не имеет, так что же вы хотите? Это circulus viciosus, [заколдованный круг,] из которого надо выйти усилием.

Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления вагонов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощью Code Napoleon и Justiniani, [Кодекса Наполеона и Юстиниана,] работал над составлением отдела: Права лиц.


Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устроивал столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на устройство храмин и пополнял, на сколько мог, сборы милостыни, на которые большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге. Жизнь его между тем шла по прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и выпить, и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал.
В чаду своих занятий и увлечений Пьер однако, по прошествии года, начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал, что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее он был связан с ней. Когда он приступил к масонству, он испытывал чувство человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно ходил по колено в болоте.
Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож, были Пьеру знакомые в жизни люди и ему трудно было видеть в них только братьев по каменьщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни большею частию как слабых и ничтожных людей. Из под масонских фартуков и знаков он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая милостыню и сочтя 20–30 рублей, записанных на приход, и большею частию в долг с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещает отдать всё свое имущество для ближнего; и в душе его поднимались сомнения, на которых он старался не останавливаться.
Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож, ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена, занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей, сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломонова. Пьер уважал этот разряд братьев масонов, к которому принадлежали преимущественно старые братья, и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства.
Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих, колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но надеющихся найти его.
К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы были Виларский и даже великий мастер главной ложи.
К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по наблюдениям Пьера, ни во что не верующие, ничего не желающие, и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе.
Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своей деятельностью. Масонство, по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда, основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена.

Летом еще в 1809 году, Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с заграничными было известно, что Безухий успел за границей получить доверие многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую степень и везет с собою многое для общего блага каменьщического дела в России. Петербургские масоны все приехали к нему, заискивая в нем, и всем показалось, что он что то скрывает и готовит.
Назначено было торжественное заседание ложи 2 го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою речь.
– Любезные братья, – начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. – Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства – нужно действовать… действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. – Пьер взял свою тетрадь и начал читать.
«Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, читал он, должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собою единством цели и имеющих власть и силу.
«Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком, должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много – нынешние политические учреждения. Что же делать при таковом положении вещей? Благоприятствовать ли революциям, всё ниспровергнуть, изгнать силу силой?… Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания, потому что ни мало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть, и потому что мудрость не имеет нужды в насилии.
«Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых, добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том, чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть – нечувствительно вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать всё, кроме того только, что препятствует великой цели нашего ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми, и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков.
«Тогда, когда всё погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворять своим страстям в пределах добродетели, и чтобы наш орден доставлял к тому средства.
«Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве, каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся – тогда всё будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое ко благу человечества».
Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с большим и большим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.
По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухому замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.


На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.
В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.
В конце письма она извещала его, что на днях приедет в Петербург из за границы.
Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.
В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничто в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.
«Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата», думал он. – Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?
Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в дневнике своем.
«Москва, 17 го ноября.
Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, что я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткой улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественной деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: – Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели – любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать – нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2 го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки».
«Петербург, 23 го ноября.
«Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления».


Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза – графа Румянцева и Caulaincourt'a. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У нее бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению.
Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, сказал про нее: «C'est un superbe animal». [Это прекрасное животное.] Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию
«d'une femme charmante, aussi spirituelle, que belle». [прелестной женщины, столь же умной, сколько красивой.] Известный рrince de Ligne [князь де Линь] писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots [словечки], чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante et spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.