Королевское хорватское домобранство

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Королевское хорватское домобранство

Герб домобранства
Годы существования

1868—1918

Страна

Австро-Венгрия Австро-Венгрия
( королевство Хорватия и Славония)

Подчинение

министр обороны Австро-Венгрии, верховный главнокомандующий Королевского венгерского ополчения

Входит в

Вооружённые силы Австро-Венгрии

Тип

сухопутная армия

Включает в себя

8 эскадронов, 8 батальонов, 4 пехотных полка, кавалерийский полк

Дислокация

Загреб

Девиз

За короля и отечество (хорв. Za Kralja i Domovinu)
За дом и короля кровь надо пролить! (хорв. Za dom i kralja krv prolit valja!)[1][2]

Цвета

синий

Марш

Marširala, marširala Jelačića vojska

Снаряжение

пехотное оружие Австро-Венгрии (в том числе Steyr Mannlicher M1895)

Участие в

оккупация Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины
Первая мировая война
Меджумурский конфликт

Знаки отличия

Командиры
Известные командиры

Мирослав Кулмер
Стефан Саркотич
Светозар Бороевич

Королевское хорватское домобранство (хорв. Kraljevsko Hrvatsko Domobranstvo[3], нем. Kroatisch-Slawonische Landwehr[4], венг. Horvát-szlavon Honvédség[5]), также известно как Королевское хорватско-венгерское домобранство (хорв. Kraljevsko hrvatsko-ugarsko domobranstvo) и Хорватско-славонское домобранство (хорв. Hrvatsko-slavonsko domobranstvo[6][7]), — воинское формирование сухопутных войск Австро-Венгрии, составная часть Королевской армии Венгрии, состоявшая исключительно из представителей хорватской национальности.

Домобранство было образовано в 1868 году благодаря заключённому ранее венгерско-хорватскому соглашению, разрешавшему хорватам иметь свои вооружённые силы. Основным языком домобранства был хорватский, на котором отдавались команды и издавались распоряжения, символика домобранства соответствовала хорватской национальной символике. Солдаты домобранства участвовали в оккупации Боснии и Герцеговины в 1878 году, а также сражались на фронтах Первой мировой войны. Домобранство прекратило своё существование с распадом Австро-Венгрии в декабре 1918 года, и этот процесс сопровождался вооружёнными столкновениями сторонников независимой Хорватии и сторонников нового югославского государства. За все 50 лет своего существования Королевское хорватское домобранство наряду с австрийскими и венгерскими воинскими частями было третьей составляющей вооружённых сил Австро-Венгрии[8].





История формирования

Образование

В 1867 году было заключено австро-венгерское соглашение, согласно которому образовывались следующие вооружённые силы: Единая армия Австро-Венгрии, состоявшая из сухопутных и морских сил, отдельные австрийское (ландвер) и венгерское (гонвед) ополчения и резерв, известный как ландштурм[10]. Задачами Единой армии являлись защита двуединой монархии от внешних врагов и поддержание мира и безопасности в стране[10]. Перед ополчением ставились задачи поддержки Единой армии, защиты границ от нападения противника и поддержки порядка и безопасности в стране[10]. Ландштурм мог быть задействован именно только в тех случаях, когда противник вторгался на территорию страны[10]. Срок службы в Единой армии составлял 10 лет (3 года строевой и 7 лет в резерве), в ополчении — 12 лет (2 года строевой и 10 лет в резерве)[10].

Несмотря на это, вопрос военной организации Королевства Хорватии, Славонии и Далмации оставался нерешённым, поскольку хорваты не желали служить в гонведе: хорваты во главе с Йосипом Елачичем во время Венгерской революции 1848 года выступили против восставших венгров. Венгерско-хорватское соглашение 1868 года сумело урегулировать большую часть вопросов самоуправления Хорватии, поставив вопросы об обороне под общую хорватско-венгерскую юрисдикцию. Велись жестокие споры по поводу решения этой дилеммы, в которой генерал Мирослав Кумлер, уроженец Загреба, выступил за создание отдельных хорватских вооружённых сил, не входивших в состав гонведа. Свою идею он изложил самому императору Францу-Иосифу I, сумев убедить кайзера в её логичности.

Переговоры об образовании хорватско-славонского домобранства велись долго и были довольно тяжёлыми. Хорваты выставили четыре основных требования:

  1. Солдаты хорватской национальности могли нести службу исключительно на территории Хорватии.
  2. Основным языком в армии являлся хорватский язык.
  3. В домобранстве формировались академии и кадетские школы для всех солдат.
  4. Хорватские воинские формирования носили хорватские наименования в честь городов, в которых располагались штаб-квартиры.

Сначала все подобные намерения воспринимались в штыки венгерской стороной, однако упорство хорватской стороны всё-таки привело к долгожданному результату. Статьи 7 и 57 Венгерско-хорватского соглашения, утверждённого 8 ноября 1868 года, стали основой для утверждения особого положения королевского венгерского домобранства на территории Королевства Хорватии и Славонии, действовавшего вплоть до распада Австро-Венгрии[11].

Статья 7. Разрешаются следующие совместные действия: призыв новобранцев, законодательство в сфере обороны и воинской обязанности [...] б) новобранцы из Королевств Далмации, Хорватии и Славонии должны зачисляться в военные полки соответствующих королевств.

Статья 57. Органами единых властей устанавливается также хорватский язык как официальный язык в пределах границ Королевств Далмации, Хорватии и Славонии.

Требования хорватской стороны были выполнены полностью. Окончательный акт формирования домобранства в Хорватии и Славонии состоялся 5 декабря 1868 года, когда Хорватско-венгерский сабор внёс в Статью 41 венгерско-хорватского соглашения пункт о Домобранстве. Закон был подтверждён в нижней палате (Палате представителей) Сабора в тот же день, а в верхней палате (Палате дворян) Сабора, заседавшего в Будапеште6 декабря[10]. Хорватский язык стал официальным в домобранстве, также были установлены требования для военнослужащих (только проживающих в Хорватии и Славонии), а флагом домобранства стал обрамлённый хорватский флаг.

В Цислейтании, австрийской части империи, официальным языком в подразделениях ополчения был немецкий, так что хорваты стали третьей национальностью Австро-Венгерской империи (помимо венгров), которая получила право использовать свой родной язык в качестве официального языка подразделений с особыми привилегиями в отношении полковых знамён (хотя бы на бумаге). В подразделениях хорватского домобранства, хорватский был не только языком, на котором издавались приказы и велось судопроизводство, но при этом и единственным языком общения между солдатами и офицерами полка[12]. Домобранство стало моноязычным обществом по сравнению с Единой армией[12].

Название домобранства

Различные мнения хорватов и венгров отразились на названиях самого домобранства и его подразделений. Ни в одном законе не было прописано его конкретное официальное название, хотя с 1868 по 1870 годы хорватские части назывались «Королевское хорватское домобранство» (хорв. kraljevsko hrvatsko domobranstvo), «Хорватско-славонское домобранство» (хорв. hrvatsko-slavonsko domobranstvo) и так далее[13]. Хорваты и венгры договорились называть домобранство официально «хорватско-венгерским» или «венгерско-хорватским»[13], и это решение выполнялось с 1870 по 1874 годы[13]. Но уже в 1875 году представители хорватской Народной партии стали жаловаться на то, что Венгрия стала чаще и чаще называть хорватское ополчение венгерским[14]. 7 ноября 1878 года на заседании Сабора Иван Кукулевич заявил, что венгры нарушили соглашение от 1868 года, переименовав хорватское домобранство сначала в «Королевское венгерско-хорватское домобранство» (хорв. Kraljevsko ugarsko-hrvatsko domobranstvo), а затем и вовсе начав его называть не иначе как «Королевское венгерское домобранство» (хорв. Kraljevsko ugarsko domobranstvo)[15]. В 1884 году на заседании Сабора подобное заявление бану передал и представитель Йосип Майцен, указав на то, что венгры начинают вводить венгерский язык, уводить хорватских офицеров в Венгрию и всячески мешать их продвижению по службе, если те не знают венгерского языка[3].

Символы

Изначально на головных уборах хорватских домобранцев была кокарда в виде герба Хорватии, но в 1870 году вместо хорватского герба стал использоваться герб земель короны Святого Иштвана[15][16]. Депутат Милан Амруш 19 ноября 1896 года на заседании Сабора выразил своё недовольство подобными действиями и потребовал, чтобы вернули не только хорватский герб, но и хорватское написание инициалов правившего императора Франца-Иосифа I F.J.I. (на головных уборах имя было написано по-венгерски I.F.J.)[17].

Хорватский язык

Инициаторы создания хорватского ополчения добивались и перевода системы воинских званий австро-венгерской армии на хорватский язык. Дело перевода Мирослав Кумлер, командовавший тогда домобранством, поручил Богославу Шулеку[18]. Деятель Хорватской крестьянской партии Йосип Торбар (хорв.), автор воспоминаний о Шулеке, писал об этом следующее[19]:

Однажды он [Кумлер] пришёл как-то к Шулеку и пожаловался, что венгры насильно заставляют всё наше домобранство использовать в качестве основного языка венгерский, а отдавать команды на хорватском языке невозможно, поскольку нет никакой военной литературы. Поэтому он и пришёл просить того, чтобы тот как разбирающийся хорошо в венгерском языке перевёл несколько книг специально для домобранства. Шулек занялся делом и за краткое время перевёл 20 таких книг[18].

В 1870 году Шулек начал переводить серию книг на военную тематику, на что затратил несколько лет. Все они выходили под названием «Устав королевского хорватско-венгерского домобранства». Позднее книги были переизданы под такими названиями, как «Наказ о королевском венгерском домобранстве, часть вторая» (хорв. Službovnik za Kraljevsko ugarsko domobranstvo, Dio drugi), «Второе издание Устава от 1875 года. Будапешт, 1888» (хорв. Drugo izdanje Službovnika od god. 1875. Budimpešta, 1888) и «Устав королевского венгерского домобранства, часть третья, пехота. Будапешт, 1890» (хорв. Službovnik za kraljevsko ugarsko domobranstvo, Dio treći, Pješačtvo. Budimpešta 1890).

Мирослав Крлежа в конце своей книги Хорватский бог Марс (хорв.) представил «Словарь домобранских и иностранных слов и выражений» (хорв. Tumač domobranskih i stranih riječi i pojmova), в числе которых фигурировали и воинские звания в домобранстве. Многие слова, которые Богуслав Шулек взял из народного языка, перевёл или составил сам, ныне используются в хорватском языке, составляя основу военного жаргона и терминологии[20].

Трудности существования

Сложное положение Хорватии и хорватов во время существования Австро-Венгрии отражалось и на вооружённых силах Королевства Хорватии и Славонии в составе войск. Королевское хорватское домобранство за время своего существования пыталось избавиться от ряда многочисленных противоречий и парадоксов, что ярко описывал Мирослав Крлежа в рассказе «Смерть Флориана Краньчеца» (хорв. Smrt Florijana Kranjčeca) и, в частности, в словаре книги «Хорватский бог Марс». В частности, Крлежа обвинял домобранцев в чрезмерной любви к Венгрии и стремлении выслужиться перед венграми, а также в отсутствии хорватского патриотизма.

Действительно хорватские домобранцы, наши красно-бело-синие домобранцы — защитники границы или чёрно-жёлтые имперские солдаты? Почему домобранские офицеры носят имперские портупеи, если они не имперские, не венгерские королевские, а хорватские офицеры? Почему носят венгерский герб, если знамёна полков хорватские и если очевидно нарушение наших государственных прав в плане выбора в Цетине (хорв.), прагматики и октябрьского диплома? Почему ими командует венгерский король, домобранец исполняет приказы императора, а венгерский король по конституции не короновался хорватской короной и венгерский гимн незаконный? И что потом будет с домобранством, если придётся нашим ротам опять идти в Ломбардию, на Верону и Соммакампанью, а в таком случае, без всякого сомнения, домобранство не будет играть никакой роли, ибо не сможет защищать отечество, как даже не в сорок восьмом и не в шестьдесят шестом и ни до, ни после того, неужели из-за этого не смогут домобранцы штурмовать и осаждать? Если наши домобранцы действительно настоящие хорватские ополченцы, надо бы защищать наше хорватское отечество от мадьяров, потому что нашему дому теперь угрожает венгерское владычество.

Локальные конфликты

Присоединение Боснии к Австрии

В Викитеке есть тексты по теме
Pazi care na Hrvate !

После окончания русско-турецкой войны был подписан Сан-Стефанский мир, который устроил Россию и балканских славян, но не устроил ряд западных держав. Вследствие этого был созван Берлинский конгресс, где были почти полностью пересмотрены все пункты Сан-Стефанского мира. Одним из принятых пунктов на конгрессе стало присоединение Боснии и Герцеговины, которая формально ещё подчинялась Стамбулу, к Австро-Венгрии. Австрийские войска численностью 82 тысячи человек готовы были сразиться против ополчения численностью 40 тысяч человек (в основном мусульмане и сочувствующие им некоторые православные), которым командовал Хаджи Лойо, сараевский пропагандист[21]. 20 августа 1878 года было приведено в боевую готовность Королевское хорватское домобранство[22], а именно 43-я пехотная домобранская бригада численностью 6144 человека под командованием Эмиля Мусулина (хорв.)[22]. Их отправили на границу с Боснией и разместили в гарнизоне как поддержку основных сил в грядущем наступлении[22]. Мусулину, находившемуся со своей бригадой в Дони-Лапаце, 22 сентября сдались 10 беев из Цазинской краины, которые потом принесли присягу кайзеру Австро-Венгрии[23]. Завоевание Боснии и Герцеговины шло в течение трёх месяцев: в боях погибли 946 солдат Австро-Венгрии и ещё 3980 человек были ранены[21].

Волнения 1903 года

Согласно хорватско-венгерскому соглашению, домобранство могло вмешиваться во внутренние дела в случае гражданских беспорядков или угрозы общественному спокойствию. Бан Карой Куэн-Хедервари приказал хорватскому домобранству усмирить хорватов, выступавших против навязывания венгерской символики и фактически организовавших открытое антивенгерское восстание[24]. Подмаршал и командующий VII хорватско-славонским домобранским военным округом в Загребе Джуро Чанич (хорв.) 1 августа 1903 года отказался выполнять приказ бана, не желая стрелять в своих сограждан, за что был немедленно отстранён от командования и отправлен в отставку[24]. Вскоре было введено военное положение на территории Хорватии, но и сам Хедервари был отправлен в отставку за то, что не сумел сдержать восставших.

Участие в Первой мировой войне

В составе VII домобранского военного округа перед началом Первой мировой войны находились 25-й, 26-й, 27-й и 28-й пехотные полки 42-й домобранской «Дьявольской» пехотной дивизии[25]. Дивизия насчитывала 14 тысяч человек, командовал ей генерал-полковник Стефан Саркотич. Являлась одним из известнейших воинских формирований за всю военную историю Хорватии. Воинский путь она начала на сербском фронте на Дрине, где австро-венгерские войска нанесли первый удар в войне[26]. В дальнейшем дивизия участвовала в битвах при Цере и Колубаре. Военнослужащие дивизии в Сербии совершили множество преступлений против гражданских сербов[27]. После боёв на Балканах дивизия отправилась на Восточный фронт в Галицию, где сражалась против русской армии. В начале 1918 года дивизия, входившая в состав 11-й армии[28], была отправлена на итальянский фронт, где и оставалась до самого конца войны[26]. Участвовала в боях на высоте Сетте-Коммуни[28]. 22 октября 1918 года 83-я домобранская пехотная бригада впервые проигнорировала приказ, отказавшись заменять 84-ю домобранскую пехотную бригаду. Это стало сигналом к началу массового дезертирства и неповиновения личного состава в армии Австро-Венгрии[28]. В ночь с 30 на 31 октября обе бригады через Каринтию вернулись на родину в Хорватию[28].

Помимо этого, в начале войны в Хорватии состоялась общая мобилизация, в ходе которой 25-й, 26-й, 27-й и 28-й домобранские полки вместе с 10-м и 38-м вспомогательными полками, укомплектованными сербскими добровольцами из Хорватии и Славонии, были дополнены ещё и 104-й домобранской бригадой (хорв.), которой командовал генерал-майор Теодор Бекич (хорв.)[29]. В Осиек в разгар мобилизации прибыло 26 октября 1914 года 7 тысяч добровольцев 1892, 1893 и 1894 годов рождения[30].

О людских потерях домобранства в войне, равно как и о людских потерях всех хорватских подразделений армии Австро-Венгрии, понесённых до Рождества 1915 года, писал Мирослав Крлежа в романе «Знамёна» (хорв. Zastave): по его данным, 25-й домобранский пехотный полк потерял убитыми 14 тысяч человек, а 26-й — и вовсе 20 тысяч[31]. Общие хорватские потери за всю войну, по наиболее распространённым данным, составляют около 190 тысяч человек убитыми[32], хотя, по версии историка Иво Голдштейна, эти потери составляют 137 тысяч солдат и 109 тысяч гражданских лиц: в число погибших включены павшие непосредственно в бою, а также умершие от болезней и голода (во Второй мировой войне, согласно Голдштейну, жертвами террора со всех сторон стали 299 тысяч хорватских гражданских лиц)[33]. Только 4363 погибших в войне были уроженцами Меджимурья[34]. Точных данных о погибших в войне нет, поскольку встречаются противоречивые данные в архивах Вены, Будапешта и Белграда.

После Первой мировой войны

5 октября 1918 года в Загребе было образовано Народное вече словенцев, хорватов и сербов, которое 19 октября того же года объявило об одностороннем выходе Хорватии и Словении из состава разваливавшейся Австро-Венгрии. Незадолго до провозглашения Государства словенцев, хорватов и сербов руководство Народного вече начало вести переговоры с несколькими военачальниками австро-венгерской армии, в том числе подмаршалом Михаилом Михалевичем (хорв.), командиром домобранства, и генералом Лукой Шняричем (хорв.), командовавшим 13-м хорватско-славонским корпусом (хорв.)[35]. Они представили манифест императора Карла I, который обещал полную амнистию арестованным по обвинению в государственной измене хорватам, скорейшую демобилизацию солдатам домобранства и гарантированную службу в новой армии. Вече, несмотря на обещания и гарантии императора не притеснять по национальным и религиозным мотивам, отказалось от принятия манифеста. 29 октября солдаты, лояльные Народному вече, разослали воззвание ко всем солдатам домобранства и всей австро-венгерской армии, взывая к их патриотическим чувствам, уговаривая не подчиняться австрийским центральным властям и предлагая перейти в армию нового Государства словенцев, хорватов и сербов. Вече предоставляло гарантии безопасности проживания всем, кто перейдёт на его сторону. На большое количество солдат, однако, Вече не могло рассчитывать[35]. Хорватские домобранцы были мирно разоружены после возвращения домой и спокойно вернулись в свои города[36].

Солдаты 25-го Загребского домобранского полка и 53-го полка Единой армии Австро-Венгрии 5 декабря вошли на площадь Бана Елачича в Загреб, где объявили независимую хорватскую республику. Услышавшие это сторонники единого Государства словенцев, хорватов и сербов немедленно открыли по солдатам огонь из зданий. В ходе резни погибло 13 человек и было ранено 17. Убитых в тот день солдат ныне в хорватской историографии называют «декабрьскими жертвами». Однако сторонники независимой Хорватии были не единственной угрозой для Народного вече: лояльные монарху войска (преимущественно венгры), которые организовали террор против хорватов, заняли Меджимурье. Народное вече решило нанести удар по противнику. Для освобождения Меджимурья были направлены солдаты 25-го и 26-го домобранских полков, 53-го (хорв.) и 96-го пехотных полков Единой армии, а также огромное количество добровольцев и домобранцев из разных полков. Командовали ими подполковник Славко Кватерник, Степан Сертич, майор Мирко Погледич и капитан Йосип Шполяр[37]. Операция началась 24 декабря 1918 года в 6 часов вечера и завершилась в тот же день: согласно отчёту Кватерника, потерь наступающие не понесли[37] .

Процесс расформирования домобранства, начавшийся в ноябре, ускорился в декабре 1918 года. В начале января 1919 года на территории Хорватии началось расформирование всех подразделений домобранства и армии Австро-Венгрии. В конце января было объявлено о формировании четырёх новых пехотных полков в составе армии нового государства: Загребского, Карловацкого, Петроварадинского и Сплитского[35]. Все подразделения ландштурма, гонведа, домобранства были преобразованы в новые подразделения ополчения по образцу армии Королевства Сербии. Так появилась Югославская королевская армия, в которой было всего 2590 офицеров, 64 % из которых присягнули на верность Народному вече[35]. Старшие офицеры зачислялись в армию не так обильно, потому что считались в сербской армии конкурентами и подозрительными лицами[35]. Ряд солдат, не смирившихся с таким решением, эмигрировал в Австрию, где получал минимальное жалование на воинской службе[35].

Структура

Структура домобранства

В Хорватии и Славонии, согласно пунктам венгерско-хорватского соглашения 1868 года, был образован VI хорватско-славонский военный округ в Загребе — высший административный орган, которому подчинялись воинские формирования домобранства на территории Королевства Хорватии и Славонии. В 1871 году был образован дополнительно VII хорватско-славонский военный округ. Первыми подразделениями были четыре батальона: 79-й Вараждинский, 80-й Загребский, 81-й Вировитицкий и 82-й Вуковарский. Четыре домобранские роты базировались в Загребе и первоначально несли службу как вспомогательные пехотные подразделения. Чуть позже были основаны четыре кавалерийских эскадрона: 29-й и 30-й Вараждинские и 31-й и 32-й Винковицкие[10]. Развёртывание граничарских полков началось в 1873 году, а за год до этого на территории Беловарско-Билогорской жупании появились восемь домобранских пехотных батальонов: 83-й Сисакский, 84-й Беловарский, 87-й Госпичский, 88-й Огулинский, 89-й Шварчский, 90-й Глинский, 91-й Ново-Градишский и 92-й Митровицкий[10]. В 1874 году появились четыре полубригады. 79-я, 80-я и 83-я рота составили 25-ю Загребскую полубригаду, 87-я, 88-я и 89-я — 26-ю Карловацкую полубригаду, 81-я, 84-я и 90-я рота — 27-ю Сисакскую полубригаду, 82-я, 91-я и 92-я — 28-ю Осиекскую полубригаду. 10-й кавалерийский Загребский отряд, 29-я и 31-я отдельные кавалерийские роты вместе образовали 10-й кавалерийский Вараждинский полк (хорв.). В 1890 году полубригады были преобразованы в пехотные полки. С 1912 года при командовании VI Загребского хорватско-славонского военного округа начала формироваться артиллерийская бригада, в которую планировалось включить восемь артиллерийских батарей. В 1914 году на момент начала Первой мировой войны в Загребе находилось командование 7-го и 8-го дивизионов полевой артиллерии, на основе которых был создан 6-й домобранский полк полевой артиллерии (хорв.).[10]

Структура домобранства перед началом войны выглядела следующим образом[10]:

Командование VII хорватско-славонского военного округа в Загребе (42-я пехотная «дьявольская» дивизия (хорв.))
83-я Загребская пехотная бригада (хорв.)
84-я Осиекская пехотная бригада (хорв.)
25-й домобранский Загребский пехотный полк 26-й домобранский Карловацкий пехотный полк (хорв.) 27-й домобранский Сисакский пехотный полк (хорв.) 28-й домобранский Осиекский пехотный полк (хорв.)
10-й домобранский Вараждинский гусарский полк (хорв.)
6-й домобранский полк полевой артиллерии (хорв.)
7-я Загребская артиллерийская батарея
8-я Загребская артиллерийская батарея

В войну также были задействованы 11-й домобранский специальный (охранный) полк, состоявший из 25-го, 26-го и 43-го специальных батальонов и 12-й домобранский специальный (охранный) полк (27-й, 28-й и 44-й специальные батальоны), входившие в 42-ю домобранскую дивизию[38]. В 1916 году были мобилизованы ещё два подразделения: 33-й домобранский пехотный полк (Загреб, Сисак и Карловац) и 311-й домобранский Ново-Градишский пехотный полк (хорв.) (известный также как «полк больных трахомой»)[39].

Структура подразделения

Основное тактическое подразделение — рота. В личный состав входили четыре офицера, вахтмейстер, четыре взводных (цугсфюреры), 12 капралов, 18 водичей и 180 рядовых солдат. Сержант-майор, счетовой вахтмейстер, полковые музыканты (2 барабанщика, 2 трубача), четыре сапёра, три санитара-носителя раненых и четверо помощников офицера не были вооружены. Всего в пехотную роту входило 236 человек. В кавалерийской роте были 4 офицера, 167 унтер-офицеров (всего 171 человек) и всего 150 лошадей. 13 уланов или гусаров, пять слуг, кузнец, шорник и врач не разъезжали на лошадях.

В состав батальона входили штаб и четыре роты общей численностью 952 человека. Полубригада (позднее полк) включала в себя три батальона общей численностью 2918 человек. Под командованием VII хорватско-славонского домобранского округа было две бригады, в каждой по две полубригады (полка), и общая численность солдат тогда достигала примерно 11 500 человек. Помимо того, в распоряжении каждой полубригады было около 70 лошадей и 15 автомобилей[10].

Командующие

В административной структуре домобранство подчинялось совместно хорватско-венгерскому министру национальной обороны и верховному главнокомандующему Королевского венгерского ополчения[40]. Помимо командира, у домобранства был Генеральный штаб со своим начальником.

Всеми командующими Королевского хорватского домобранства, в мирное время командующими Загребского хорватско-славонского домобранского военного округа, были этнические хорваты (в том числе и командиры 42-й пехотной дивизии)[41].

Вооружение

У рядовых солдат основным оружием являлась винтовка Steyr Mannlicher M1895 калибра 8 мм и сабля M1869[42]. Офицерский состав был вооружён 8-мм самозарядными пистолетами Roth-Steyr M1907 и саблями M1861/69 (позднее на смену им пришли сабли M1895)[42].

Проблемы обучения

Изначально существовала кадетская школа хорватско-славонского домобранства в Загребе, в которой преподавание велось целиком на хорватском языке[3][43]. Преподавателями в основном были хорватские офицеры, среди которых выделялись подмаршалы Йосип Бах (хорв.) и Иван Томичич[44]. Но уже в 1872—1873 годах специальная хорватская домобранская школа вместе с преподавателями была перенесена в Ludoviceum, венгерско-хорватскую домобранскую академию в Будапеште[3]. Изначально венграми были созданы в академии отдельные хорватский и венгерский классы, а в 1884 году хорватский класс был упразднён[3]. Поскольку среди хорватских учащихся почти никто не знал венгерский язык, в Ludoviceum зачислялось очень мало выходцев из Хорватии и Славонии — в 1902/1903 учебном году было всего 4 или 5 хорватских кадетов[44]. Это привело не только к исчезновению офицеров домобранства и гонведа, знавших хорватский, но и к исчезновению хорватских офицеров как таковых. Проблему начали решать в 1884 году путём перевода офицеров из Единой армии в домобранство и вызова офицеров запаса, что прекратилось в 1902 году. К 1904 году в составе пехотных полков хорватского домобранства 53,9 % военнослужащих не владели хорватским языком, в то время как в кавалерийских полках домобранства около половины «едва-едва знали хорватский»[45]. Хорватский Сабор долгое время просил создать хорватскую домобранскую академию в Хорватии и Славонии, но ни одна из его просьб не увенчалась успехом.

Штаб и казармы

Личными зданиями Королевского хорватского домобранства были штабы полков и бригад, а также ряд казарм в разных городах: Бьеловар, Госпич и Вараждин. В последних проживали и смешанные домобранские гусарские подразделения.

Штаб командования

Первым зданием штаба командования домобранства был дом 30 на Гайевой улице — ныне это главное здание Государственной прокуратуры Хорватии (хорв.). Строительство его было завершено в 1899 году согласно проекту компании Honigsberg & Deutsch[46]. Солдаты проживали с 1869 года в соседнем жилом доме рядом с штаб-квартирой, однако весь личный состав не мог разместиться в доме. Это заставило командование задуматься о создании нескольких казарм для солдат[46].

Казарма в Загребе

В 1894 году рядом с казармами принца Рудольфа было выбрано место для новой казармы — дом 242 на Илице. Милан Ленуччи занялся созданием макета и композицией сборки, за внешний вид казармы отвечал Янко Холяц[46]. Эта казарма стала первой работой местных хорватских архитекторов и стала самым гармоничным среди шести крупных военных комплексов, построенных в Чрномерце с 1889 по 1913 год[46]. Строительство казармы завершилось в 1889 году[47], а с 1912 по 1918 год она носила имя графа Мирослава Кулмера, первого командира домобранства[46]. С 1995 года она носит название короля Томислава, а в настоящее время ведутся переговоры о том, чтобы сделать здание кампусом Хорватского католического университета (хорв.).

Казарма в Карловаце

Здание было построено в 1895 году в Карловаце на Домобранской улице[48]. В ней располагались штаб, 1-й и 2-й батальоны 26-го домобранского пехотного полка[49]. В 1914 году в казарме стал проживать и личный состав 6-го домобранского полка гаубичной артиллерии. Вплоть до начала 1990-х годов казарма называлась «Петровой горой»[50]. Она функционирует и в настоящее время как казарма сухопутных войск, носит среди солдат прозвище «Домобранская»[51].

Казарма в Сисаке

Строительство казармы в Сисаке в 1880 году одобрило земельное правительство Хорватии, Славонии и Далмации[52]. Прорабом стал Андрия Колусси, расходы были сокращены на 8,6 %. Непосредствнено для строительства были приобретены земли у семей Вайнеров, Мундорферов, Вучковичей и Ключецей в Новом Сисаке (правое побережье реки Купа), а в феврале 1891 года на Трнском побережье (ныне дом 28 на Ладжарской улице) была наконец возведена большая двухэтажная казарма домобранства[52] — крупнейшее здание на тот момент в Сисаке. Архитектором казармы был житель Загреба Куно Вайдманн[52]. Стоимость строительства составила 230 тысяч венгерских форинтов[52]. Руководителем отдела казармы по гражданским делам стал Милан Малинарич. В казарме размещались штаб и два первых батальона 27-го домобранского пехотного полка[49]. В настоящее время здание заброшено[52].

Казарма в Осиеке

Казарму в Осиеке возвели в 1891 году, там размещались штаб и три батальона 28-го домобранского полка, а также штаб 84-й домобранской пехотной бригады[49].

Униформа и песни

Знамя полка хорватско-славонского домобранства[53]
Обратная сторона знамени полка с императорской и королевской монограммой

Униформа солдат хорватского домобранства состояла из светло-красных брюк, синего мундира и красной шляпы[54]. Позднее брюки стали шить из синей грубой ткани, украшая всю униформу красными шнурами (у других австро-венгерских подразделений шнуры были золотыми). Сине-красную униформу в сентябре 1915 года заменили тёмно-серой формой[55].

На головном уборе изображался австро-венгерский герб с короной, а также герб Триединого королевства Хорватии, Славонии и Далмации[15][16][28], который в 1870 году был заменён хорватско-венгерским гербом земель короны Святого Иштвана. Также на головных уборах чуть выше изображались знаки отличия воинских формирований. Во время Первой мировой войны там изображался хорватский герб[26]. На касках и головных уборах гарнизонных частей изображалась стилизованная монограмма императора и короля (изначально FJI, затем KI).

На знамёнах всех полков, помимо цветов австро-венгерского флага, изображались цвета и хорватского флага[28]. Согласно распоряжению свыше, на знамёнах должны были также изображаться монограмма правившего императора и цвета флага Триединого королевства Хорватии, Славонии и Далмации с гербом земель короны Святого Иштвана (хорватско-венгерского государства).[10][56].

В домобранстве популярностью пользовались несколько песен: фактическим маршем дивизии была песня «Marširala, marširala Jelačića vojska»[57], которая была известна ещё и под названием «Marširala, marširala dvadeset i peta» (в честь 25-го пехотного полка). В 42-й домобранской дивизии во время войны пелась другая песня — «Kiša pada, Srbija propada, vjetar piri, Hrvatska se širi»[58].

Память

После 1918 года Хорватия вошла в состав единого Государства словенцев, хорватов и сербов. Поскольку сербы были по другую сторону фронта, память погибших домобранцев практически не чтилась, а к ветеранам домобранства относились настороженно. Памятники погибшим домобранцам практически были заброшены (например, памятник павшим хорватским солдатам в Первой мировой войне на кладбище Мирогой) или просто сносились (так, в Меджимурье его снесли венгры во время Второй мировой войны). О домобранцах как о героях говорили только деятели правых партий (в основном националисты), упоминая о вековых хорватских воинских традициях и обычаях. В 1928 году в Загребе стал издаваться проусташский журнал «Хорватский домобран» (хорв. Hrvatski Domobran)[59]. Усташи же в начале существования своего движения старались копировать структуру Королевского домобранства, что отразилось в дальнейшем и в существовании Независимого государства Хорватии: в 1941 году официальные вооружённые силы стали называться не иначе как Хорватское домобранство, а в вермахте даже появились 369-е пехотная дивизия и пехотный полк, получившие название «Дьявольские» в честь 42-й пехотной дивизии домобранства.

Запрет на упоминание о домобранстве действовал до 1991 года, пока не было образовано так называемое «домобранство хорватской армии (хорв.)» — резерв вооружённых сил, а во время Боснийской войны его правопреемником стало называться «домобранство Хорватского совета обороны», также выполнявшее функции резерва. В армии независимой Хорватии стали возвращаться воинские звания и знаки различия, использовавшиеся с 1868 по 1918 год в домобранстве. В 1993 году прошли памятные мероприятия по случаю 125-летия со дня образования домобранства, а хорватская почта выпустила серию памятных почтовых марок[60]. В 2003 году домобранство было окончательно упразднено. В настоящее время в Хорватии действует организация «Hrvatski domobran», в которой состоят ветераны Хорватского домобранства, участвовавшие во Второй мировой войне. Ежегодно 5 декабря проводятся памятные мероприятия с возложением венков к зданиям и памятникам Королевскому хорватскому домобранству.

В культуре

Крупнейшим памятником литературы, в котором было увековечено Королевское хорватское домобранство, стала серия книг югославского писателя Мирослава Крлежи, получившая название «Домобранский опус» (хорв. Domobranski opus). Мирослав Крлежа, служивший в домобранстве и участвовавший в Первой мировой войне, отразил в книгах атмосферу жизни и службы в рядах домобранства. Помимо этого, было написано ещё множество книг: как художественных и исторических романов, так и мемуаров тех, кто служил в домобранстве. Было снято несколько крупных фильмов и телесериалов о домобранстве во время Первой мировой войны. Помимо Крлежи, ещё одним известным писателем стал деятель движения усташей Миле Будак, описавший в рассказе «Военный плен» (хорв. Ratno roblje) путь пленных домобранцев через Сербию, Албанию, Черногорию и Грецию.

Одними из наиболее известных книг являются:

  • «Хорватский бог Марс» (хорв. Hrvatski bog Mars, сборник рассказов, автор Мирослав Крлежа)
  • «Галиция» (хорв. Galicija, драма, автор Мирослав Крлежа)
  • «Тысяча и одна смерть» (хорв. Hiljadu i jedna smrt, сборник рассказов, автор Мирослав Крлежа)
  • «В лагере» (хорв. U logoru, драма, автор Мирослав Крлежа)
  • «Военный плен» (хорв. Ratno roblje, рассказ, автор Миле Будак)
  • «Любовь под флагом» (хорв. Ljubav pod zastavom, роман, автор Лав Лович, 1936)

Одними из наиболее известных фильмов являются:

  • «Путешествие в Вучияк» (хорв. Putovanje u Vučjak, фильм по мотивам драмы Мирослава Крлежи; режиссёр Эдуард Галич, 1986)
  • «Дорога в рай» (хорв. Put u raj, сериал по мотивам рассказов Мирослава Крлежи; режиссёр Марио Фанелли, 1970)
  • «Йозеф» (фильм, режиссёр Станислав Томич, 2011)

Известные военнослужащие

Галерея

Напишите отзыв о статье "Королевское хорватское домобранство"

Примечания

  1. [www.hismus.hr/media/site_structure/documents/2012/02/06/dadoh_zalato_za_zeljezo_rb1.pdf Dadoh zlato za željezo-Hrvatska u Prvom svjetskom ratu 1914.–1918., muzejsko-pedagoška knjižica, Hrvatski povijesni muzej]
  2. [archive.is/20120710032838/img49.imageshack.us/img49/623/img2403yj5.jpg Zastavica, izložba "Hrvatska u Prvom svjetskom ratu", HPM]
  3. 1 2 3 4 5 Saborski dnevnik Kraljevinah Hrvatske, Slavonije i Dalmacije, Opseg 2, LXXI. sjednica održana 12. siječnja 1884., str. 1001.
  4. [www.biographien.ac.at/oebl?frames=yes Österreichisches Biographisches Lexikon 1815–1950, Bd. 4 (Lfg. 19, 1968), S. 343; Friedrich (Miroslav) Gf. (1814-1877), Generalmajor]
  5. [mek.oszk.hu/00000/00060/html/049/pc004915.html A Pallas nagy lexikona, Horvát-Szlavonország]
  6. [www.ffzg.unizg.hr/pov/pov2/file.php?folder=silabusi0809&file=izb_zemlje_ugarske_krune Zemlje ugarske krune 1880.-1914. u svjetlu statističkih izvora, Odsjek za povijest Filozofskog fakulteta Sveučilišta u Zagrebu]
  7. [othes.univie.ac.at/5455/1/2009-06-15_0400191.pdf Ewelina Suchorzebska: Zur Geschichte der polnischen Militärsprache in der Habsburgermonarchie, Universität Wien, 2009.]
  8. István Deák: Der k. (u) k. Offizier 1848– 1918, Beč – Köln – Weimer, 1991., str. 72.
  9. Pliverić, 1907., str. 21.
  10. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [hrcak.srce.hr/10513 Pojić, Milan; 2001., Ustroj Austrougarske vojske na ozemlju Hrvatske 1868.-1914., Arhivski vjesnik, No.43 Ožujak 2001.]
  11. [hrcak.srce.hr/10513 Pojić, Milan; 2001., Ustroj Austrougarske vojske na ozemlju Hrvatske 1868.-1914., Arhivski vjesnik, No.43 Ožujak 2001.]  (хорв.)
  12. 1 2 [hw.oeaw.ac.at/?arp=0x0022dcf3 Catherine Horel: Soldaten zwischen nationalen Fronten; Die Auflösung der Militärgrenze und die Entwicklung der königlich-ungarischen Landwehr (Honvéd) in Kroatien-Slawonien 1868–1914, Der Soldat, Nr. 21, 04.11, 2009, S. 177 - 202, ISBN 978-3-7001-6496-8]
  13. 1 2 3 Josip Pliverić: Spomenica o državnopravnih pitanjih hrvatsko-ugarskih, Zagreb, Kraljevsko zemaljska tiskara, 1907., str. 20.-31.
  14. [dnc.nsk.hr/DataServices/ImageView.aspx?id=58a00cbc-c373-4c09-b766-57e319c53bc3 "Narodnjačka čestitka hrvatskoj domovini"], Primorac, list za politiku, narodno gospodarstvo i pomorstvo, br. 117., Kraljevica, 30. prosinca 1875., str. 1 (231)
  15. 1 2 3 [dnc.nsk.hr/DataServices/ImageView.aspx?id=325ad28f-770e-476d-9c70-237b6c1a3447 "Izvještaj sa sjednice Sabora"], Primorac, list za politiku, narodno gospodarstvo i pomorstvo, br. 136., Kraljevica, 12. studenog 1876.,
  16. 1 2 [public.carnet.hr/hpm/p0139002.htm Hrvatski povijesni muzej, Čako (tvrda kapa) domobranskog časnika, 1868. g.]
  17. [books.google.hr/books?id=72MtAQAAMAAJ&pg=PA2851&lpg=PA2851&dq=53+infanterie+regiment+zagreb&source=bl&ots=IKs9dcF2nA&sig=FEPLPJb7dxqT6NPJn9CiQmRb9e0&hl=hr&sa=X&ei=nn-kUOeoKeer0AH2woCACQ&ved=0CDcQ6AEwBQ#v=onepage&q=53%20infanterie%20regiment%20zagreb&f=false Stenografski zapisnici Sabora Kralj. Hrvatske, Slavonije i Dalmacije, petogodište 1892.-1897., od CXLII do uključivo CLXXVIII saborske sjednice, od 19. studenoga 1896. do 29. travnja 1897., Svezak V, Godina 1896./7., str. 2840., 142. sjednica, 19. studenog 1896.]
  18. 1 2 [kovceg.tripod.com/sulek_vince.htm Zlatko Vince, Putovima hrvatskog književnog jezika, SNL, Zagreb 1978; Vince, Zlatko, 1990: Putovima hrvatskoga književnog jezika, Lingvističko-kulturnopovijesni prikaz filoloških škola i njihovih izbora, Nakladni zavod Matice hrvatske: Zagreb.]
  19. J. Torbar. Ljetopis, knj. II. str. 175—176.
  20. 1 2 Miroslav Krleža, Hrvatski bog Mars 1965, str. 456.
  21. 1 2 Oršolić, Tado (2000.): [hrcak.srce.hr/file/18799 "Sudjelovanje dalmatinskih postrojbi u zaposjedanju Bosne i Hercegovine 1878."], Radovi Zavoda povij. znan. HAZU u Zadru, sv. 42/2000, str. 287-308.
  22. 1 2 3 [dnc.nsk.hr/DataServices/ImageView.aspx?id=a3723652-cefe-4588-9d34-88ddb7d495d0 Branislav, list za politiku i narodno gospodarstvo, Osijek, 21. kolovoza 1878.]
  23. [dnc.nsk.hr/newspapers/Search.aspx?text=musulin# Branislav, list za politiku i narodno gospodarstvo, Osijek, 25. rujna 1878.]
  24. 1 2 [www.licke-novine.hr/vrime/vremeplov.htm Ličke novine, vremeplov]
  25. Hrvatska revija Br. 2., 2004., str. 40.
  26. 1 2 3 [www.vojnapovijest.hr/clanak/broj-3/izvidacki-zrakoplov-42-divizije-u-italiji-85 Vojna povijest: Izviđački zrakoplov 42. divizije u Italiji]
  27. [www.rastko.rs/cms/files/books/4d50466915cca Воjска убица] (серб.). Проверено 9 сентября 2016.
  28. 1 2 3 4 5 6 "Vojna enciklopedija", drugo izdanje, II svezak, Vojnoizdavački zavod, Beograd, 1973.
  29. [www.austro-hungarian-army.co.uk/serbia.htm austro-hungarian-army.co.uk]
  30. Hrvatska obrana, "Dolazak pučkih ustaša" Br. 255. 26. listopada 1914., str. 2
  31. Krleža, Miroslav: Zastave, roman u pet knjiga, knjiga treća, Naklada Ljevak, Zagreb, 2000.
  32. [dns1.vjesnik.hr/html/2006/12/05/Clanak.asp?r=kul&c=1 Vjesnik.hr]
  33. [www.novossti.com/2011/11/veliki-rat-za-jos-vece-presucivanje/ Nenad Jovanović: Veliki rat za još veće prešućivanje, Novosti, Broj 621, 12. studenog 2011.]
  34. [www.evarazdin.hr/u-prvom-svjetskom-ratu-poginulo-je-cak-4363-medimuraca/ evarazdin.hr, U Prvom svjetskom ratu poginulo je čak 4363 Međimuraca]
  35. 1 2 3 4 5 6 [hrcak.srce.hr/index.php?show=clanak&id_clanak_jezik=62427 Čapo, Hrvoje: Broj primljenih časnika bivše austrougarske vojske u vojsku Kraljevine Srba, Hrvata i Slovenaca, Časopis za suvremenu povijest, Vol.40 No.3 Prosinac 2008.]
  36. Balta, Ivan: [hrcak.srce.hr/index.php?show=clanak&id_clanak_jezik=7739 Slavonija i slavonske vojne postrojbe u Prvom svjetskom ratu], POLEMOS: časopis za interdisciplinarna istraživanja rata i mira, Vol. VIII, No.15-16, Prosinac 2005.
  37. 1 2 Horvat, Damir, prof.:[povijest.net/sadrzaj/hrvatska/regionalno/826-pripreme-za-konacno-oslobodenje-medimurja.html "Pripreme za konačno oslobođenje Međimurja"], Hrvatski povijesni portal
  38. Charwath, Philipp: [books.google.hr/books?id=VUVVKrU28FoC&hl=hr&source=gbs_navlinks_s Der Untergang einer mittelmassigen Macht, die Grossmacht sein wollte], s. 573
  39. Nikola Tominac,[www.stajnica.com/povijest-i-kulturno-stvaralastvo/u-pripremi-spomen-knjiga-o-sudjelovanju-licana-u-prvom-svjetskom-ra U pripremi spomen knjiga o sudjelovanju ličana u Prvom svjetskom ratu]
  40. [arhinet.arhiv.hr/_Generated/Pages/Stvaratelji.PublicDetails.aspx?ItemId=10912 Domobransko okružno zapovjedništvo u Zagrebu, arhinet]
  41. [zagreb.arhiv.hr/hr/novosti/pregled/izlozbe/download/KATALOG_BOROEVIC.pdf Katalog izložbe: Vojskovođa Svetozar Boroević, 1856-1920, povodom 150. obljetnice rođenja, Hrvatski državni arhiv, 2006.]
  42. 1 2 Ive Mažuran, Mladen Trnski: Hrvati, slike iz ratničke prošlosti, Zagreb, 1993., ISBN 953-6013-00-2
  43. Goran Miljan, Ivica Miškulin: Povijest 4, udžbenik povijesti za 4. razred gimnazije, Zagreb, 2009., ISBN 978-953-12-1096-6
  44. 1 2 dr. Josip Pliverić, Sabor Kralj. Hrvatske Slavonije i Dalmacije, 85. sab. sjed. držana dne 10. veljače 1904., [books.google.com/books?id=mndFAQAAMAAJ&lpg=PA585&ots=67IMKTgJRd&pg=PA584# Stenografički zapisnici i prilozi Sabora Kralj. Hrvatske, Slavonije i Dalmacije], Opseg 4, Tisak Zemaljske tiskare, 1904.; str. 584.
  45. Pliverić, 85. sab. sjed. držana dne 10. veljače 1904., Stenografički zapisnici, str. 585.
  46. 1 2 3 4 5 [limun.hr/main.aspx?id=805466&Page=2 Snješka Knežević: Odakle kristalni svemirac usred austrougarske vojarne?, Limun.hr, 11.4.2012.]
  47. [icarusweb.arhiv.hr/_Pages/PdfFile.aspx?Id=642 Hrvatski državni arhiv, arhivski popis: Vojno-građevinski odjel XIII. zbora [1871] 1883/1918, Broj fonda: HR HDA 466, Zagreb, 1999.]
  48. [www.kaportal.hr/pozdrav-iz-karlovca/domobranska-ulica kaportal.hr, Pozdrav iz Karlovca: Gradnja Domobranske ulice]
  49. 1 2 3 [www.austro-hungarian-army.co.uk/oobgalic.htm Austro-Hungarian Common Army Infantry Deployment - August 1914]
  50. [www.matica-hrvatska-karlovac.hr/ratkronika.pdf Matica hrvatska, Ratna kronika Karlovca]
  51. [www.hrvatski-vojnik.hr/hrvatski-vojnik/2322009/zrinski.asp Hrvatski vojnik, broj 232, ožujak 2009., Marija Alvir: Posjet domu OS "Zrinski" u Karlovcu; obnova doma - isplativa investicija]
  52. 1 2 3 4 5 Vlatka Vukelić, Hrvatski studiji: Život i rad Andrije Colussija; prilog proučavanju građanske povijesti Siska druge polovine 19. i prve polovine 20. stoljeća
  53. [www.stkpula.hr/hpm/p0132002.htm Zastava Carsko-kraljevske ugarsko-hrvatske domobranske pukovnije, Hrvatski povijesni muzej]
  54. Tomislav Aralica – Višeslav Aralica: Hrvatski ratnici kroz stoljeća, 1. knjiga, od oko 800. do 1918. godine, Znanje, Zagreb, 1996., Domobran
  55. Rothenburg, G.: The Army of Francis Joseph, West Lafayette, Purdue University Press, 1976., p 128.
  56. Članak 18. Zakonskog članka XLl., 1868.
  57. [www.youtube.com/watch?v=NiCRhEm4oS8 Miroslav Krleža-Ivo Štivičić, Putovanje u Vučjak, 4/15 32:30]
  58. Miroslav Krleža, Hrvatski bog Mars, Zagreb, 1965., str. 467.
  59. [www.ustaskipokret.com/world-mainmenu-26/poviest-pokreta-mainmenu-36/498-hrvatski-domobran.html Ustaški pokret, povijest pokreta: Hrvatski domobran, 1928.]
  60. [www.posta.hr/main.aspx?id=148&idmarke=87 Poštanska marka, 125. godina domobranstva], Hrvatska pošta, pristupljeno 29.11.2015.
  61. Vojna Enciklopedija II, str 132
  62. Titov životopis, 1892.-1913.
  63. [www.lzmk.hr/images/krleza/zivotpis%20krleze%20iz%20krlezijane.pdf Krležijana, Miroslav Krleža, životopis]

Литература

Основная

  • Čapo, Hrvoje (prosinac 2008.). «[hrcak.srce.hr/index.php?show=clanak&id_clanak_jezik=62427 Broj primljenih časnika bivše austrougarske vojske u vojsku Kraljevine Srba, Hrvata i Slovenaca]». Časopis za suvremenu povijest 40 (3).
  • Hameršak Filip. [bib.irb.hr/datoteka/625479.Doktorski_rad_Filip_Hamersak_minimum.pdf Hrvatska autobiografija i Prvi svjetski rat (doktorski rad)]. — Zagreb, 2013..
  • Horel Catherine. [hw.oeaw.ac.at/6496-8 Soldaten zwischen nationalen Fronten: Die Auflösung der Militargrenze und die Entwicklung der königlich-ungarischen Landwehr (Honved) in Kroatien-Slawonien 1868-1914]. — Beč: Austrijska akademija znanosti, 2009.. — ISBN 978-3700-164-968.
  • Huzjan, Vladimir (prosinac 2005.). «[hrcak.srce.hr/file/151825 Raspuštanje Hrvatskog domobranstva nakon završetka Prvog svjetskog rata]». Časopis za suvremenu povijest 37 (2): 445.-446.
  • Oršolić, Tado (travanj 2000.). «[www.scribd.com/doc/107505824/Hrvatsko-domobranstvo-kao-separatum-corpus-ugarskog-domobranstva-1868-1914 Hrvatsko domobranstvo kao "separatum corpus" ugarskog domobranstva (1868.-1914.)]» (PDF). Radovi Filozofskog fakulteta u Zadru (Sveučilište u Splitu, FF Zadar) 39 (26): 165-190. ISSN [worldcat.org/issn/0352-6712 0352-6712].
  • Pojić, Milan (ožujak 2001.). «[hrcak.srce.hr/10513 Ustroj Austrougarske vojske na ozemlju Hrvatske 1868.-1914.]» (PDF). Arhivski vjesnik (Hrvatski državni arhiv) 43: 147.-169.. ISSN [worldcat.org/issn/0570-9008 0570-9008].
  • Vojna enciklopedija. — Beograd: Vojnoizdavački zavod, 1973..

Мемуары

  • Krleža Miroslav. Hrvatski bog Mars. — Zagreb/Sarajevo: Mladost/Oslobođenje, 1982..
  • Maček Vladko. Memoari. — Zagreb: Dom i svijet, 2003.. — ISBN 953-6491-93-1.

Дополнительная литература

  • Orešković Zvonko, mr. [othes.univie.ac.at/8614/1/2010-01-15_8708134.pdf Die zeitgenössische Kroatische Militärterminologie und die Geschichte ihrer Entstehung Verfasser]. — Beč: Universität Wien, 2010..
  • Oršolić, Tado (kolovoz 2004.). «[hrcak.srce.hr/12085 Vojno-teritorijalna podjela i reorganizacija Austrougarske vojske 1867.–1890.]». Radovi Zavoda za povijesne znanosti HAZU u Zadru (46): 369.-394.
  • Stublić Zlatko et al. Hrvatsko domobranstvo: 1868-1993.. — Zagreb: MORH, 1994..
  • Zorko, Tomislav (2006.). «Hrvatsko domobranstvo i oružništvo kao odrednice hrvatske autonomije 1868.-1914.». Lovrećki libar 8: 33.-40.

Ссылки

  • [www.austro-hungarian-army.co.uk/infunif.htm Austrian-Hungarian Common Army Infantry Field Service Uniforms 1914-1918]  (англ.)
  • [archive.is/20130707075157/img232.imageshack.us/g/42vd48.jpg/ Архив военнослужащих 42-й домобранской пехотной дивизии]  (англ.)
  • [www.vojnapovijest.hr/clanak/broj-3/izvidacki-zrakoplov-42-divizije-u-italiji-85 Izviđački zrakoplovi 42. domobranske pješačke divizije na bojištu u Italiji, Vojna povijest]  (хорв.)
  • [www.militaryphotos.net/forums/showthread.php?100433-Austro-Hungary-Croatia-in-WWI Авиация Королевского хорватского домобранства]  (англ.)
  • [www.hrvatski-vojnik.hr/hrvatski-vojnik/0842006/podlistak.asp Hrvatski vojnik, podlistak: Balkansko bojište, Prvi svjetski rat]  (хорв.)

Отрывок, характеризующий Королевское хорватское домобранство

Когда Наполеону с должной осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом и, отвернувшись, продолжал ходить молча.
– Подать экипаж, – сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье.
– «Moscou deserte. Quel evenemeDt invraisemblable!» [«Москва пуста. Какое невероятное событие!»] – говорил он сам с собой.
Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.
Le coup de theatre avait rate. [Не удалась развязка театрального представления.]


Русские войска проходили через Москву с двух часов ночи и до двух часов дня и увлекали за собой последних уезжавших жителей и раненых.
Самая большая давка во время движения войск происходила на мостах Каменном, Москворецком и Яузском.
В то время как, раздвоившись вокруг Кремля, войска сперлись на Москворецком и Каменном мостах, огромное число солдат, пользуясь остановкой и теснотой, возвращались назад от мостов и украдчиво и молчаливо прошныривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое. Такая же толпа людей, как на дешевых товарах, наполняла Гостиный двор во всех его ходах и переходах. Но не было ласково приторных, заманивающих голосов гостинодворцев, не было разносчиков и пестрой женской толпы покупателей – одни были мундиры и шинели солдат без ружей, молчаливо с ношами выходивших и без ноши входивших в ряды. Купцы и сидельцы (их было мало), как потерянные, ходили между солдатами, отпирали и запирали свои лавки и сами с молодцами куда то выносили свои товары. На площади у Гостиного двора стояли барабанщики и били сбор. Но звук барабана заставлял солдат грабителей не, как прежде, сбегаться на зов, а, напротив, заставлял их отбегать дальше от барабана. Между солдатами, по лавкам и проходам, виднелись люди в серых кафтанах и с бритыми головами. Два офицера, один в шарфе по мундиру, на худой темно серой лошади, другой в шинели, пешком, стояли у угла Ильинки и о чем то говорили. Третий офицер подскакал к ним.
– Генерал приказал во что бы то ни стало сейчас выгнать всех. Что та, это ни на что не похоже! Половина людей разбежалась.
– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.
У Яузского моста все еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами подошел к Кутузову и стал по французски говорить ему что то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше и есть одна армия.
– Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! – сказал он.
Кутузов глядел на Растопчина и, как будто не понимая значения обращенных к нему слов, старательно усиливался прочесть что то особенное, написанное в эту минуту на лице говорившего с ним человека. Растопчин, смутившись, замолчал. Кутузов слегка покачал головой и, не спуская испытующего взгляда с лица Растопчина, тихо проговорил:
– Да, я не отдам Москвы, не дав сражения.
Думал ли Кутузов совершенно о другом, говоря эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, сказал их, но граф Растопчин ничего не ответил и поспешно отошел от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Растопчин, взяв в руки нагайку, подошел к мосту и стал с криком разгонять столпившиеся повозки.


В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади верхом, с большой свитой, ехал сам неаполитанский король.
Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».
Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом длинноволосого начальника.
– Что ж, это сам, что ли, царь ихний? Ничево! – слышались тихие голоса.
Переводчик подъехал к кучке народа.
– Шапку то сними… шапку то, – заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, что ему говорили, и прятался за других.
Мюрат подвинулся к переводчику в велел спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что, вероятно, там засада.
– Хорошо, – сказал Мюрат и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.
Артиллерия на рысях выехала из за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из за щитов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место не было Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно, кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал «feu!» [пали!], и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
Несколько мгновений после того, как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из за дыма появилась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! – повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом, вдоль стен, к Знаменке.
– Enlevez moi ca, [Уберите это,] – сказал офицер, указывая на бревна и трупы; и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez moi ca», – сказано только про них, и их выбросили и прибрали потом, чтобы они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s'etaient empares des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques'uns et on purgea le Kremlin de leur presence. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели ружьями арсенала и стреляли во французов. Некоторых из них порубили саблями, и очистили Кремль от их присутствия.]
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон сената на площадь и раскладывали огни.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том, чтобы завоевать, а только в том, чтобы удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного, и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы, очевидно, должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.