Космический центр Кеннеди

Поделись знанием:
(перенаправлено с «Космический Центр Кеннеди»)
Перейти к: навигация, поиск

Координаты: 28°35′06″ с. ш. 80°39′04″ з. д. / 28.585° с. ш. 80.651° з. д. / 28.585; -80.651 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=28.585&mlon=-80.651&zoom=14 (O)] (Я)

Космический центр имени Джона Фицджеральда Кеннеди (англ. John F. Kennedy Space Center) — это комплекс сооружений для запуска космических аппаратов и управления полётами (космодром), принадлежащий НАСА и находящийся на острове Мерритт в округе Бревард штата Флорида США. Центр находится поблизости от мыса Канаверал, на полпути от Майами до Джексонвилля. Размеры Центра составляют 55 км в длину и около 10 км в ширину, занимаемая площадь — 567 км². На начало 2008 года в центре работает в общей сложности 13500 человек.[1] При космодроме работает центр для посетителей, который, среди прочего, проводит автобусные экскурсии по космодрому. На данный момент лишь 9 процентов площади космодрома эксплуатируется по назначению, остальная территория представляет собой заповедник дикой природы; основные достопримечательности этого места: Лагуна москитов, Индейская река, Национальный заказник дикой природы остров Мерритт и национальное побережье Канаверал. На эту территорию приходится больше ударов молний, чем какое-либо другое место в США, вынуждая НАСА тратить миллионы долларов для предотвращения ударов молниями во время запусков.

В настоящее время работа управляется из стартового комплекса № 39, где расположено здание вертикальной сборки. В 5 километрах к востоку от комплекса строений находятся две стартовые площадки. На 8 км южнее находится промышленная территория Центра Кеннеди, где размещено много вспомогательного оборудования Центра и расположено административное здание штаб-квартиры.

Все запуски шаттлов Космический центр Кеннеди производил из стартового комплекса № 39, запуски непилотируемых космических аппаратов центр осуществляет со стартовых площадок расположенной поблизости станции военно-воздушных сил мыса Канаверал, которая подчиняется военно-воздушным силам США. Центр обслуживается примерно 15 тыс. гражданскими служащими и подрядчиками.[2]





История

Начало лунной программы увеличило число запусков с мыса, прилегающего к острову Мерритта. НАСА стало приобретать территории с 1962 года, получив право собственности на 340 км² прямой покупкой и дополнительно 230 км² путём переговоров со штатом Флорида. В июле 1962 года эта территория была названа Центром запусков. В ноябре 1963 года, после убийства президента США Джона Кеннеди, она была переименована в Космический Центр Кеннеди. (Близлежащий мыс Канаверал также был переименован в мыс Кеннеди, но это изменение не стало популярным у местного населения и в 1973 году мысу вернули его первоначальное название).

Лунный проект состоял из трёх этапов: «Меркурий», «Джемини» и «Аполлон». Целями программы «Меркурий» были:

  1. вывести космический корабль с астронавтом на борту в орбитальный полёт вокруг Земли;
  2. исследовать способность человека работать в космосе;
  3. отработать технологии возвращения космического корабля с орбиты.

Проект начат в октябре 1957 года, используя ракету-носитель «Атлас» в качестве основного носителя полезного груза в программе «Меркурий», но в первоначальном тестировании использовались ракеты-носители «Редстоун» для серий суборбитальных полётов, включающих 15-минутные полёты Алана Шепарда 5 мая и Вирджила Гриссома 21 июля 1961 г. Первым человеком, полетевшим на «Атласе», был Джон Гленн 20 февраля 1962 года. Когда НАСА осуществляло программу «Меркурий», запуски производились со станции ВВС мыса Канаверал, а Космический Центр Кеннеди тогда ещё не был развёрнут.

С учётом информации, полученной «Меркурием», были подготовлены более сложные двухместные капсулы «Джемини», с которыми был произведён новый запуск на основе межконтинентальных баллистических ракет «Титан II». Первый пилотируемый полёт был произведён 23 марта 1965 года Джоном Янгом и Вирджилом Гриссомом. Основным достижением «Джемини IV» стал первый выход в открытый космос американца, которым был Эдвард Уайт. Всего из Космического центра Кеннеди стартовало 12 миссий «Джемини», из которых последние 10 были пилотируемыми. Последний запуск, «Джемини-12», был произведён 11 ноября 1966 года и полёт завершился 4 дня спустя.

В программе «Аполлон» был другой новый тип летательных аппаратов — трёхступенчатая ракета-носитель «Сатурн V», (111 метров высотой и 10 метров в диаметре), построенная компанией «Боинг» (первая ступень), производителем «Северо-американская авиация» (двигатели и вторая ступень) и компанией Douglas Aircraft Company (третья ступень). «Северо-американская авиация» также предоставила команду и обслуживание модулей, в то время как Grumman Corporation конструировала лунный посадочный модуль. IBM, Массачусетский технологический институт и General Electric предоставили инструменты и оборудование.

Для освоения этой новой ракеты в Космическом Центре Кеннеди за 800 млн долл. был построен новый центр — стартовый комплекс № 39. Он включает в себя ангар для четырёх ракет «Сатурн V», здание вертикальной сборки (объёмом 3 664 883 м³); систему транспортировки из ангара к стартовой площадке с возможностью перемещения 5440 тонн; 136-метровую подвижную обслуживающую систему и центр управления. Сооружение начато в ноябре 1962 года, площадки запуска были завершены к октябрю 1965 г., здание вертикальной сборки было готово в июне 1965 г. и инфраструктура — после 1966 г. С 1967 по 1973 год из стартового комплекса № 39 были запущены 13 аппаратов серии «Сатурн V».

Перед запусками «Сатурн V», из комплекса № 34 на мысе Канаверал были произведены серии запусков более маленьких «Сатурн I» и межконтинентальных баллистических ракет для проверки готовности людей и оборудования. Гибель астронавтов Гаса Гриссома, Эда Уайта и Роджера Чаффи в пожаре, возникшем 27 января 1967 г. на «Аполлон-Сатурн» 204 (позднее названного «Аполлон-1»), также произошла в комплексе № 34.

Первый пробный запуск «Сатурн V» — «Аполлон-4» («Аполлон-Сатурн» 501) был назначен 30 октября 1967 года с отсрочкой на 104 часа и после небольшой задержки был произведён 9 ноября. «Аполлон-7» был первым пробным пилотируемым полётом в этой серии и состоялся 11 октября 1968 г. (на ракете-носителе «Сатурн»). «Аполлон-8» — первый пилотируемый запуск «Сатурн V» — совершил 24-25 декабря 1968 г. десять оборотов вокруг Луны. В ходе полёта «Аполлона-9» на околоземной орбите были проведены первые пилотируемые испытания лунного модуля. Полёт «Аполлона-10», в котором лунный модуль был испытан на окололунной орбите, стал генеральной репетицией первой высадки человека на Луну. «Аполлон-11» был запущен 16 июля 1969 года и высадившиеся с него астронавты ступили на лунную поверхность в 22 часа 56 минут 20 июля. Программа «Аполлон» была продолжена Космическим Центром Кеннеди в аппаратах с «Аполлон-14» (1971 год) — 24-й по счёту пилотируемый космический полёт в США (40-й по счёту в мире) до «Аполлон-17» в декабре 1972 года.

Чтобы расширить возможности, воздушные войска выбрали запуск летательных аппаратов серии «Титан» для возможности подъёма тяжёлых грузов. С этой целью были построены стартовые комплексы № 40 и № 41 для запуска ракет «Титан III» и «Титан IV» со станции ВВС мыса Канаверал, на юге Космического Центра Кеннеди. «Титан III» мог нести такую же полезную нагрузку, как и ракета-носитель «Сатурн», но был существенно дешевле. Стартовые комплексы 40 и 41 использовались для запуска защитно-разведывательных, коммуникационных и метеорологических спутников, а также для планетарных миссий НАСА. ВВС также планировали для стартовых комплексов 40 и 41 два военно-воздушных пилотируемых космических проекта. Это были «Dyna-Soar» — пилотируемые орбитальные ракетные самолёты (отменены в 1963 г.) и пилотируемая орбитальная лаборатория — пилотируемая разведывательная космическая станция (отменена в 1969 году).

Разработка ракет-носителей также продолжалась в Космическом Центре Кеннеди, перед программой «Аполлон», в запусках «Атлас-Центавр» из стартового комплекса № 36, и легла в основу первой мягкой посадки американского геодезического аппарата на Луну 30 мая 1969 года. В дальнейшем, 5 из 7 геодезических космических аппаратов также были успешно перенесены на Луну. В 19741977 годах мощные ракеты-носители «Титан-Центавр» стали для НАСА новыми носителями тяжёлых грузов при запусках космических аппаратов серий «Викинг» и «Вояджер» из стартового комплекса № 41 ВВС США, одолженного НАСА. Позднее комплекс № 41 стал площадкой для запуска большей частью мощных непилотируемых американских ракет, «Титан IV», разработанных военно-воздушными силами.

«Сатурн V» также использовался для вывода на орбиту космической станции «Скайлэб» в 1973 году. При этом была немного модифицирована стартовая площадка 39B для использования ракеты-носителя «Сатурн» и в 1973 было запущено три пилотируемых миссии к «Скайлэб», также известной как подпрограмма «Аполлон» совместной программы «Аполлон-Союз» в 1975 году.

Центр в наши дни

До июля 2011 года Космический Центр Кеннеди являлся местом для запуска кораблей «Спейс шаттл», повторно использующих комплекс № 39 с инфраструктурой программы «Аполлон». Первым запуском был корабль «Колумбия» 12 апреля 1981 года. Центр — это также место для посадки орбитальных шаттлов — здесь есть посадочная полоса длиной 4,6 км. Тем не менее, первых посадок «Шаттлов», возвращающихся после выполнения своих миссий, в Центре Кеннеди не было до 11 февраля 1984 г., когда «Челленджер» завершил миссию STS-41B; первым местом посадки до того времени была база ВВС Эдвардс в Калифорнии. К сентябрю 1988 г. было выполнено 25 полётов с большим промежутком между 28 января 1986 г. и 29 сентября 1988 г., после крушения «Челленджера» (который был первым шаттлом, запущенным с площадки 39B).

В сентября 2004 года часть Космического Центра Кеннеди была повреждена ураганом Фрэнсис. Здание вертикальной сборки потеряло тысячу внешних панелей примерных размеров 1,2×3.0 м каждая. Это подвергло опасности элементы здания площадью 3700 м². Разрушения получили участки к югу и к востоку от здания. Крыша была частично сорвана и внутренности были обширно повреждены водой. Изготовление покрытия вероятно будет перенесено[прояснить] в Палмдейл, Калифорния, на запасные производственные мощности.
Также, в октябре 2005 года повреждения Центру нанёс ураган Вильма.

Запуски

16 мая 2011 года в рамках миссии STS-134 состоялся запуск космического челнока «Индевор», который доставил на борт МКС 3-й транспортно-складской палет для материально-технического снабжения, а также магнитный альфа-спектрометр[3]. 8 июля 2011 года в рамках миссии STS-135 состоялся последний запуск по программе Спейс Шаттл - космический челнок «Атлантис» доставил на Международную космическую станцию детали для ремонта и расходные материалы.

С октября 2011 запуски с данного космодрома не проводились[3]. С прекращением полетов шаттлов и отменой программы «Созвездие» в 2010 году будущее пускового комплекса LC-39 стало неопределенным. В начале 2011 года НАСА начало обсуждения по использованию площадок частными космическими компаниями.

14 апреля 2014 года был подписан договор аренды между NASA и SpaceX, которым стартовая площадка LC-39A передается в пользование SpaceX на 20 лет. Стартовая площадка LC-39A находится в процессе модернизации для запусков ракет Falcon 9 v1.1 и Falcon Heavy, первый запуск с неё запланирован на 2016 год. Планируется использовать площадку для запусков пилотируемого космического корабля Dragon V2.

Стартовая площадка LC-39B модернизируется для запусков ракеты-носителя SLS с пилотируемым космическим кораблем «Орион», первый беспилотный пуск запланирован на конец 2018 года. Также планируется использование площадки для коммерческих пусков.

Директора центра

С момента образования Космического Центра Кеннеди должность директора занимали 9 чиновников НАСА:

  • Доктор Курт Х. Дебус (июль 1962 — ноябрь 1974)[4]
  • Ли Р. Шерер (19 января 1975 — 2 сентября 1979)[5]
  • Ричард Дж. Смит (26 сентября 1979 — 2 августа 1986)[6]
  • Форрест С. МакКартни (31 августа 1987 — 31 декабря 1991)[7]
  • Роберт Л. Криппен (январь 1992 — январь 1995)[8]
  • Джей Ф. Хоннейкатт (январь 1995 — 2 марта 1997)[9]
  • Рой Д. Бриджес, мл. (2 марта 1997 — 9 августа 2003)[10]
  • Джеймс У. Кеннеди (9 августа 2003 — январь 2007)[11]
  • Уильям У. Парсонс (январь 2007 — настоящее время)[12]

Комплекс посетителей

Комплекс посетителей Космического Центра Кеннеди управляется корпорацией «Компании Северного Делавэра» без взимания налогов. Этот комплекс сочетает в себе музеи, два кинотеатра IMAX и различные автобусные туры, позволяющие посетителям заглянуть в разные закрытые места, куда при других обстоятельствах невозможно попасть. Основная плата для людей старше 12 лет — 50 долларов. В эту стоимость входит автобусный тур в закрытые места для обзора наземных станций слежения стартового комплекса № 39 и поездка в центр «Аполлон-Сатурн V». Обзор станций слежения включает в себя беспрепятственный осмотр обоих стартовых площадок и всей собственности Космического Центра. Центр «Аполлон-Сатурн V» — это огромный музей, построенный вокруг наиболее ценного экспоната выставки — реконструированного стартового аппарата «Сатурн V» и других относящихся к космосу экспонатов, таких, как капсула «Аполлон». Два широкоформатных кинотеатра позволяют экскурсантам пережить фрагменты программы «Аполлон». Один фильм симулирует окружающую среду в стартовом колодце во время запуска «Аполлона», а другой симулирует приземление корабля «Аполлон-11». В экскурсию также входит посещение здания, где проверяются модули для Международной космической станции.

В комплексе посетителей также есть две постройки, открытые Фондом памяти астронавтов. Наиболее заметная из них — это памятник «Космическое зеркало», также известный как мемориал астронавтов, представляющий собой гигантское чёрное зеркало из гранита, с выгравированными на нём именами всех астронавтов, погибших во время работы. Эти имена постоянно подсвечиваются сзади естественным освещением при его наличии и искусственным светом при необходимости. Кажется, будто сияющие имена плывут по отражению неба. В дополнение, установленные рядом экраны выдают сведения о жизни и смерти увековеченных астронавтов. Также на территории комплекса посетителей есть образовательный центр, в котором имеется информация для желающих узнать о космосе.

Несколько статей об отлетавших и готовых к полёту космических аппаратах в Центре Кеннеди:
— Капсула «Джемини-9A» в комплексе посетителей.
— Спасательный командный модуль для «Аполлон»/«Скайлэб» в комплексе посетителей.
— LM-9 — лунный модуль экспедиции «Аполлон», предназначенный для отменённой миссии «Аполлона» в Центре «Сатурн V».

Спасательный модуль для «Скайлэб» и LM-9 среди нескольких других, подготовленных к полёту аппаратов, в настоящее время представлены как в наличии, так и в виде информационных статей о них на дисплеях. Спасательный модуль «Скайлэб» был запасным во время миссий «Скайлэб 3» и «Скайлэб 4» на случай выполнения спасательной операции и был убран со второй стартовой площадки из стартового комплекса № 39 во время миссии «Скайлэб 3», когда возникли проблемы в командном модуле миссии, которые впоследствии были устранены. LM-9 первоначально предназначался для «Аполлон-15», но миссия была изменена и существенно расширена, потому доставка лунохода стала неактуальной.

В дополнение можно сказать, что поблизости от Зала славы астронавтов находятся капсула «Сигма-7» программы «Меркурий-Атлас 8» и Kitty Hawk — командный модуль корабля «Аполлон-14».

Напишите отзыв о статье "Космический центр Кеннеди"

Примечания

  1. [www.floridatoday.com/apps/pbcs.dll/article?AID=/20080123/OPINION/801230301/1004 «Our view: Still spaced out»], Florida Today, January 23, 2008.
  2. Halvorson, Todd. KSC chief says more tech work needed. — Florida Today, May 12, 2007.
  3. 1 2 [www.nasa.gov/missions/highlights/schedule.html Перечень запусков, запланированных НАСА]
  4. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/debus.html NASA — Biography of Dr. Kurt H. Debus]
  5. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/scherer.html NASA — Biography of Lee R. Scherer]
  6. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/smith-r.html NASA — Biography of Richard G. Smith]
  7. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/mccartney.html NASA — Biography of Forrest S. McCartney]
  8. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/crippen.html NASA — Biography of Robert L. Crippen]
  9. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/honeycut.html NASA — Biography of Jay F. Honeycutt]
  10. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/bridges.html NASA — Biography of Roy Bridges]
  11. [www.nasa.gov/centers/kennedy/news/releases/2006/release-20060501.html NASA — NASA KSC Director Announces Retirement]
  12. [www.nasa.gov/centers/kennedy/about/biographies/parsons.html NASA — Biography of William W. (Bill) Parsons]

См. также

Отрывок, характеризующий Космический центр Кеннеди

– Ma tete fut elle bonne ou mauvaise, n'a qu'a s'aider d'elle meme, [Хороша ли, плоха ли моя голова, а положиться больше не на кого,] – сказал он, вставая с лавки, и поехал в Фили, где стояли его экипажи.


В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе. Малаша робко и радостно смотрела с печи на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами. Сам дедушка, как внутренне называла Maлаша Кутузова, сидел от них особо, в темном углу за печкой. Он сидел, глубоко опустившись в складное кресло, и беспрестанно покряхтывал и расправлял воротник сюртука, который, хотя и расстегнутый, все как будто жал его шею. Входившие один за другим подходили к фельдмаршалу; некоторым он пожимал руку, некоторым кивал головой. Адъютант Кайсаров хотел было отдернуть занавеску в окне против Кутузова, но Кутузов сердито замахал ему рукой, и Кайсаров понял, что светлейший не хочет, чтобы видели его лицо.
Вокруг мужицкого елового стола, на котором лежали карты, планы, карандаши, бумаги, собралось так много народа, что денщики принесли еще лавку и поставили у стола. На лавку эту сели пришедшие: Ермолов, Кайсаров и Толь. Под самыми образами, на первом месте, сидел с Георгием на шее, с бледным болезненным лицом и с своим высоким лбом, сливающимся с голой головой, Барклай де Толли. Второй уже день он мучился лихорадкой, и в это самое время его знобило и ломало. Рядом с ним сидел Уваров и негромким голосом (как и все говорили) что то, быстро делая жесты, сообщал Барклаю. Маленький, кругленький Дохтуров, приподняв брови и сложив руки на животе, внимательно прислушивался. С другой стороны сидел, облокотивши на руку свою широкую, с смелыми чертами и блестящими глазами голову, граф Остерман Толстой и казался погруженным в свои мысли. Раевский с выражением нетерпения, привычным жестом наперед курчавя свои черные волосы на висках, поглядывал то на Кутузова, то на входную дверь. Твердое, красивое и доброе лицо Коновницына светилось нежной и хитрой улыбкой. Он встретил взгляд Малаши и глазами делал ей знаки, которые заставляли девочку улыбаться.
Все ждали Бенигсена, который доканчивал свой вкусный обед под предлогом нового осмотра позиции. Его ждали от четырех до шести часов, и во все это время не приступали к совещанию и тихими голосами вели посторонние разговоры.
Только когда в избу вошел Бенигсен, Кутузов выдвинулся из своего угла и подвинулся к столу, но настолько, что лицо его не было освещено поданными на стол свечами.
Бенигсен открыл совет вопросом: «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?» Последовало долгое и общее молчание. Все лица нахмурились, и в тишине слышалось сердитое кряхтенье и покашливанье Кутузова. Все глаза смотрели на него. Малаша тоже смотрела на дедушку. Она ближе всех была к нему и видела, как лицо его сморщилось: он точно собрался плакать. Но это продолжалось недолго.
– Священную древнюю столицу России! – вдруг заговорил он, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов. – Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. (Он перевалился вперед своим тяжелым телом.) Такой вопрос нельзя ставить, и такой вопрос не имеет смысла. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение». (Он откачнулся назад на спинку кресла.)
Начались прения. Бенигсен не считал еще игру проигранною. Допуская мнение Барклая и других о невозможности принять оборонительное сражение под Филями, он, проникнувшись русским патриотизмом и любовью к Москве, предлагал перевести войска в ночи с правого на левый фланг и ударить на другой день на правое крыло французов. Мнения разделились, были споры в пользу и против этого мнения. Ермолов, Дохтуров и Раевский согласились с мнением Бенигсена. Руководимые ли чувством потребности жертвы пред оставлением столицы или другими личными соображениями, но эти генералы как бы не понимали того, что настоящий совет не мог изменить неизбежного хода дел и что Москва уже теперь оставлена. Остальные генералы понимали это и, оставляя в стороне вопрос о Москве, говорили о том направлении, которое в своем отступлении должно было принять войско. Малаша, которая, не спуская глаз, смотрела на то, что делалось перед ней, иначе понимала значение этого совета. Ей казалось, что дело было только в личной борьбе между «дедушкой» и «длиннополым», как она называла Бенигсена. Она видела, что они злились, когда говорили друг с другом, и в душе своей она держала сторону дедушки. В средине разговора она заметила быстрый лукавый взгляд, брошенный дедушкой на Бенигсена, и вслед за тем, к радости своей, заметила, что дедушка, сказав что то длиннополому, осадил его: Бенигсен вдруг покраснел и сердито прошелся по избе. Слова, так подействовавшие на Бенигсена, были спокойным и тихим голосом выраженное Кутузовым мнение о выгоде и невыгоде предложения Бенигсена: о переводе в ночи войск с правого на левый фланг для атаки правого крыла французов.
– Я, господа, – сказал Кутузов, – не могу одобрить плана графа. Передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны, и военная история подтверждает это соображение. Так, например… (Кутузов как будто задумался, приискивая пример и светлым, наивным взглядом глядя на Бенигсена.) Да вот хоть бы Фридландское сражение, которое, как я думаю, граф хорошо помнит, было… не вполне удачно только оттого, что войска наши перестроивались в слишком близком расстоянии от неприятеля… – Последовало, показавшееся всем очень продолжительным, минутное молчание.
Прения опять возобновились, но часто наступали перерывы, и чувствовалось, что говорить больше не о чем.
Во время одного из таких перерывов Кутузов тяжело вздохнул, как бы сбираясь говорить. Все оглянулись на него.
– Eh bien, messieurs! Je vois que c'est moi qui payerai les pots casses, [Итак, господа, стало быть, мне платить за перебитые горшки,] – сказал он. И, медленно приподнявшись, он подошел к столу. – Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученной мне моим государем и отечеством, я – приказываю отступление.
Вслед за этим генералы стали расходиться с той же торжественной и молчаливой осторожностью, с которой расходятся после похорон.
Некоторые из генералов негромким голосом, совсем в другом диапазоне, чем когда они говорили на совете, передали кое что главнокомандующему.
Малаша, которую уже давно ждали ужинать, осторожно спустилась задом с полатей, цепляясь босыми ножонками за уступы печки, и, замешавшись между ног генералов, шмыгнула в дверь.
Отпустив генералов, Кутузов долго сидел, облокотившись на стол, и думал все о том же страшном вопросе: «Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?»
– Этого, этого я не ждал, – сказал он вошедшему к нему, уже поздно ночью, адъютанту Шнейдеру, – этого я не ждал! Этого я не думал!
– Вам надо отдохнуть, ваша светлость, – сказал Шнейдер.
– Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки, – не отвечая, прокричал Кутузов, ударяя пухлым кулаком по столу, – будут и они, только бы…


В противоположность Кутузову, в то же время, в событии еще более важнейшем, чем отступление армии без боя, в оставлении Москвы и сожжении ее, Растопчин, представляющийся нам руководителем этого события, действовал совершенно иначе.
Событие это – оставление Москвы и сожжение ее – было так же неизбежно, как и отступление войск без боя за Москву после Бородинского сражения.
Каждый русский человек, не на основании умозаключений, а на основании того чувства, которое лежит в нас и лежало в наших отцах, мог бы предсказать то, что совершилось.
Начиная от Смоленска, во всех городах и деревнях русской земли, без участия графа Растопчина и его афиш, происходило то же самое, что произошло в Москве. Народ с беспечностью ждал неприятеля, не бунтовал, не волновался, никого не раздирал на куски, а спокойно ждал своей судьбы, чувствуя в себе силы в самую трудную минуту найти то, что должно было сделать. И как только неприятель подходил, богатейшие элементы населения уходили, оставляя свое имущество; беднейшие оставались и зажигали и истребляли то, что осталось.
Сознание того, что это так будет, и всегда так будет, лежало и лежит в душе русского человека. И сознание это и, более того, предчувствие того, что Москва будет взята, лежало в русском московском обществе 12 го года. Те, которые стали выезжать из Москвы еще в июле и начале августа, показали, что они ждали этого. Те, которые выезжали с тем, что они могли захватить, оставляя дома и половину имущества, действовали так вследствие того скрытого (latent) патриотизма, который выражается не фразами, не убийством детей для спасения отечества и т. п. неестественными действиями, а который выражается незаметно, просто, органически и потому производит всегда самые сильные результаты.
«Стыдно бежать от опасности; только трусы бегут из Москвы», – говорили им. Растопчин в своих афишках внушал им, что уезжать из Москвы было позорно. Им совестно было получать наименование трусов, совестно было ехать, но они все таки ехали, зная, что так надо было. Зачем они ехали? Нельзя предположить, чтобы Растопчин напугал их ужасами, которые производил Наполеон в покоренных землях. Уезжали, и первые уехали богатые, образованные люди, знавшие очень хорошо, что Вена и Берлин остались целы и что там, во время занятия их Наполеоном, жители весело проводили время с обворожительными французами, которых так любили тогда русские мужчины и в особенности дамы.
Они ехали потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего. Они уезжали и до Бородинского сражения, и еще быстрее после Бородинского сражения, невзирая на воззвания к защите, несмотря на заявления главнокомандующего Москвы о намерении его поднять Иверскую и идти драться, и на воздушные шары, которые должны были погубить французов, и несмотря на весь тот вздор, о котором нисал Растопчин в своих афишах. Они знали, что войско должно драться, и что ежели оно не может, то с барышнями и дворовыми людьми нельзя идти на Три Горы воевать с Наполеоном, а что надо уезжать, как ни жалко оставлять на погибель свое имущество. Они уезжали и не думали о величественном значении этой громадной, богатой столицы, оставленной жителями и, очевидно, сожженной (большой покинутый деревянный город необходимо должен был сгореть); они уезжали каждый для себя, а вместе с тем только вследствие того, что они уехали, и совершилось то величественное событие, которое навсегда останется лучшей славой русского народа. Та барыня, которая еще в июне месяце с своими арапами и шутихами поднималась из Москвы в саратовскую деревню, с смутным сознанием того, что она Бонапарту не слуга, и со страхом, чтобы ее не остановили по приказанию графа Растопчина, делала просто и истинно то великое дело, которое спасло Россию. Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда не годное оружие пьяному сброду, то поднимал образа, то запрещал Августину вывозить мощи и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие в Москве, то на ста тридцати шести подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял в городе г жу Обер Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и увезти в ссылку старого почтенного почт директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтобы отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека и сам уезжал в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал в альбомы по французски стихи о своем участии в этом деле, – этот человек не понимал значения совершающегося события, а хотел только что то сделать сам, удивить кого то, что то совершить патриотически геройское и, как мальчик, резвился над величавым и неизбежным событием оставления и сожжения Москвы и старался своей маленькой рукой то поощрять, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой, народного потока.


Элен, возвратившись вместе с двором из Вильны в Петербург, находилась в затруднительном положении.
В Петербурге Элен пользовалась особым покровительством вельможи, занимавшего одну из высших должностей в государстве. В Вильне же она сблизилась с молодым иностранным принцем. Когда она возвратилась в Петербург, принц и вельможа были оба в Петербурге, оба заявляли свои права, и для Элен представилась новая еще в ее карьере задача: сохранить свою близость отношений с обоими, не оскорбив ни одного.
То, что показалось бы трудным и даже невозможным для другой женщины, ни разу не заставило задуматься графиню Безухову, недаром, видно, пользовавшуюся репутацией умнейшей женщины. Ежели бы она стала скрывать свои поступки, выпутываться хитростью из неловкого положения, она бы этим самым испортила свое дело, сознав себя виноватою; но Элен, напротив, сразу, как истинно великий человек, который может все то, что хочет, поставила себя в положение правоты, в которую она искренно верила, а всех других в положение виноватости.
В первый раз, как молодое иностранное лицо позволило себе делать ей упреки, она, гордо подняв свою красивую голову и вполуоборот повернувшись к нему, твердо сказала:
– Voila l'egoisme et la cruaute des hommes! Je ne m'attendais pas a autre chose. Za femme se sacrifie pour vous, elle souffre, et voila sa recompense. Quel droit avez vous, Monseigneur, de me demander compte de mes amities, de mes affections? C'est un homme qui a ete plus qu'un pere pour moi. [Вот эгоизм и жестокость мужчин! Я ничего лучшего и не ожидала. Женщина приносит себя в жертву вам; она страдает, и вот ей награда. Ваше высочество, какое имеете вы право требовать от меня отчета в моих привязанностях и дружеских чувствах? Это человек, бывший для меня больше чем отцом.]
Лицо хотело что то сказать. Элен перебила его.
– Eh bien, oui, – сказала она, – peut etre qu'il a pour moi d'autres sentiments que ceux d'un pere, mais ce n'est; pas une raison pour que je lui ferme ma porte. Je ne suis pas un homme pour etre ingrate. Sachez, Monseigneur, pour tout ce qui a rapport a mes sentiments intimes, je ne rends compte qu'a Dieu et a ma conscience, [Ну да, может быть, чувства, которые он питает ко мне, не совсем отеческие; но ведь из за этого не следует же мне отказывать ему от моего дома. Я не мужчина, чтобы платить неблагодарностью. Да будет известно вашему высочеству, что в моих задушевных чувствах я отдаю отчет только богу и моей совести.] – кончила она, дотрогиваясь рукой до высоко поднявшейся красивой груди и взглядывая на небо.
– Mais ecoutez moi, au nom de Dieu. [Но выслушайте меня, ради бога.]
– Epousez moi, et je serai votre esclave. [Женитесь на мне, и я буду вашею рабою.]
– Mais c'est impossible. [Но это невозможно.]
– Vous ne daignez pas descende jusqu'a moi, vous… [Вы не удостаиваете снизойти до брака со мною, вы…] – заплакав, сказала Элен.
Лицо стало утешать ее; Элен же сквозь слезы говорила (как бы забывшись), что ничто не может мешать ей выйти замуж, что есть примеры (тогда еще мало было примеров, но она назвала Наполеона и других высоких особ), что она никогда не была женою своего мужа, что она была принесена в жертву.
– Но законы, религия… – уже сдаваясь, говорило лицо.
– Законы, религия… На что бы они были выдуманы, ежели бы они не могли сделать этого! – сказала Элен.
Важное лицо было удивлено тем, что такое простое рассуждение могло не приходить ему в голову, и обратилось за советом к святым братьям Общества Иисусова, с которыми оно находилось в близких отношениях.
Через несколько дней после этого, на одном из обворожительных праздников, который давала Элен на своей даче на Каменном острову, ей был представлен немолодой, с белыми как снег волосами и черными блестящими глазами, обворожительный m r de Jobert, un jesuite a robe courte, [г н Жобер, иезуит в коротком платье,] который долго в саду, при свете иллюминации и при звуках музыки, беседовал с Элен о любви к богу, к Христу, к сердцу божьей матери и об утешениях, доставляемых в этой и в будущей жизни единою истинною католическою религией. Элен была тронута, и несколько раз у нее и у m r Jobert в глазах стояли слезы и дрожал голос. Танец, на который кавалер пришел звать Элен, расстроил ее беседу с ее будущим directeur de conscience [блюстителем совести]; но на другой день m r de Jobert пришел один вечером к Элен и с того времени часто стал бывать у нее.
В один день он сводил графиню в католический храм, где она стала на колени перед алтарем, к которому она была подведена. Немолодой обворожительный француз положил ей на голову руки, и, как она сама потом рассказывала, она почувствовала что то вроде дуновения свежего ветра, которое сошло ей в душу. Ей объяснили, что это была la grace [благодать].
Потом ей привели аббата a robe longue [в длинном платье], он исповедовал ее и отпустил ей грехи ее. На другой день ей принесли ящик, в котором было причастие, и оставили ей на дому для употребления. После нескольких дней Элен, к удовольствию своему, узнала, что она теперь вступила в истинную католическую церковь и что на днях сам папа узнает о ней и пришлет ей какую то бумагу.