Костюченко, Владислав Сергеевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Владисла́в Серге́евич Костюче́нко
Дата рождения:

24 августа 1934(1934-08-24) (89 лет)

Место рождения:

Батурин, Черниговская область, СССР

Научная сфера:

индология
история философии

Место работы:

МГУ имени М. В. Ломоносова

Учёная степень:

доктор философских наук

Учёное звание:

доцент

Альма-матер:

МГУ имени М. В. Ломоносова
Институт народов Азии АН СССР

Научный руководитель:

Н. П. Аникеев

Известные ученики:

В. А. Куренной

Известен как:

индолог и историк философии

Владисла́в Серге́евич Костюче́нко (род. 24 августа 1934 года, с. Батурин, Черниговская область, СССР) — российский индолог и историк философии.[1] Доктор философских наук, доцент.





Биография

Родился 24 августа 1934 года в с. Батурин Черниговской области.[1]

В 1957 году окончил философский факультет МГУ имени М. В. Ломоносова.[1]

В 1962 году окончил аспирантуру Институт народов Азии АН СССР.[1]

В 19621973 годы работал в издательстве «Мысль», с 1965 года— заведующий редакцией литературы по истории философии (выпускающей серии «Философское наследие»).[1]

В 1966 году защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата философских наук по теме «Философские взгляды Ауробиндо Гхоша».[1]

В 1987 году защитил диссертацию на соискание учёной степени доктора философских наук по теме «Классическая веданта и неоведантизм».[1]

В 19741994 года — доцент кафедры истории зарубежной философии философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.[1]

Научная деятельность

В. С. Костюченко исследовал вопросы индийской философии, в первую очередь связанные с историей ведантистской традиции (содержание и соотношение главных ступеней её развития, соотношение основных школ Веданты, видоизменение традиции в новое и новейшее время, соотношение её с другими традициями). Изложил и обосновал идеи о зависимости типологии философских учений в Индии от типологии учений о человеке (моделирование «макрокосма», исходя из понимания «микрокосма»). А также о ведущей роли ведантистской традиции в становлении и осознании основных типов индийских учений о человеке. Исследовал вопрос о разработке главными направлениями классической веданты всей совокупности логически связанных разновидностей зарождающегося ещё в Ведах пантеистического мировоззрения. Изучил проблематику перерождения ведантистской традиции в Новое время под влиянием происходящих в индийской культуре процессов, типологически сходных с историческими процессами Возрождения, Реформации и Просвещения в европейской культуре, но видоизмененных под влиянием социальных, политических и культурных обстоятельств, связанных в свою очередь с обновлениями в индийском обществе и развитием общения «Восток — Запад».[1]

Научные труды

Монографии

  • Костюченко В. С. Интегральная веданта: (критический анализ философии Ауробиндо Гхоша) / В. С. Костюченко ; Акад. наук СССР, Ин-т философии. — М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1970. — 189 с. — 3000 экз.
  • Костюченко В. С. Вивекананда. — М., 1977.
  • Костюченко В. С. [www.abhidharma.ru/A/Simvol/Indyizm/0023.pdf Классическая веданта и неоведантизм]. — М.: Мысль, 1983.
  • Костюченко В. С. Философия Шанкары и неоведантизм // Общественная мысль независимой Индии. Прошлое и настоящее. — М., 1989.
  • Костюченко В. С. Шри Ауробиндо: многообразие наследия и единство мысли. — СПб.: Издательство «Адити», 1998.

Статьи

Напишите отзыв о статье "Костюченко, Владислав Сергеевич"

Примечания

Литература

  • Алексеев П. В. [dic.academic.ru/dic.nsf/enc_biography/61944/%D0%9A%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%8E%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE Костюченко, Владислав Сергеевич] // Философы России XIX-XX столетий. Биографии, идеи, труды. — 4-е изд., перераб. и доп.. — М.: Академический проект, 2002. — 1152 с. — ISBN 5-8291-0148-3.

Отрывок, характеризующий Костюченко, Владислав Сергеевич

В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова, на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.
Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что войска эти состоят из дивизии Брусье и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то, что должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.
По странной случайности это назначение – самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, – получил Дохтуров; тот самый скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до тринадцатого года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая, что можно, когда все бежит и гибнет и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с двадцатью тысячами защищать город против всей наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Молоховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинский день, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1 и вся сила французской артиллерии направлена туда, – посылается никто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино – лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.
Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого, очевидно, уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.
Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая передаточная шестерня, которая неслышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.
10 го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, все французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось, для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольших отряда Фигнера и Сеславина.
Вечером 11 го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению – по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.
Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который, кроме письменного донесения, должен был на словах рассказать все дело. В двенадцатом часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.


Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав тридцать верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.
– Дежурного генерала скорее! Очень важное! – проговорил он кому то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.
– С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, – заступнически прошептал денщицкий голос. – Уж вы капитана разбудите сначала.
– Очень важное, от генерала Дохтурова, – сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого то:
– Ваше благородие, ваше благородие – кульер.
– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.