Кочергина, Вера Александровна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Вера Александровна Кочергина
Дата рождения:

10 августа 1924(1924-08-10) (99 лет)

Место рождения:

Москва, СССР

Страна:

Россия Россия

Научная сфера:

лингвист

Место работы:

МГУ имени М. В. Ломоносова

Учёная степень:

доктор филологических наук

Учёное звание:

профессор

Альма-матер:

МГУ имени М. В. Ломоносова

Известные ученики:

В. С. Семенцов

Известен как:

лингвист, специалист по сравнительно-историческому языкознанию, этимолог, создательница «Санскритско-русского словаря»

Награды и премии:

Премия имени М. В. Ломоносова

Ве́ра Алекса́ндровна Кочергина́ (род. 10 августа 1924, Москва) — советский и российский лингвист, специалист по сравнительно-историческому языкознанию, этимолог, создательница «Санскритско-русского словаря». Доктор филологических наук, профессор. Ученица Петерсона М. Н.





Основные этапы научной биографии

В 1947 году окончила романо-германское отделение филологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.[1] В 1952 году защитила диссертацию на соискание учёной степени кандидата филологических наук по теме «Сложные слова эпического санскрита».[1] В 1956 году присвоено учёное звание доцента.[1] В 1983 году защитила диссертацию на соискание учёной степени доктора филологических наук «Монофункциональные способы санскритского словообразования (префиксация и основосложение)».[1] В 1992 году присвоено учёное звание профессора.[1]

В 1958 году награждена Премией имени М. В. Ломоносова за учебник «Начальный курс санскрита».[1] Подготовила шесть кандидатов наук.[1] Член специализированных Учёных советов Д-053.05.16 и К-053.05.73 при МГУ им. М.В. Ломоносова.[1] Более десяти лет была ответственным секретарём редакционной коллегии «Вестник МГУ. Сер. XIII».[1]

В литературе

  • Выступает как эпизодический персонаж в романе С. Т. Алексеева «Сокровища Валькирии»[2].

Основные научные труды

  • Начальный курс санскрита. 1956 г.
  • Синтаксис (учебное пособие). 1974 г.
  • Санскритско-русский словарь (1-е издание в 1978 г.; 2-е издание в 1987 г.; 3-е издание в 1996 г.).
  • Введение в языковедение для востоковедов (1-издание в 1979 г.; 2-е издание в 1991 г.).
  • Словобразование санскрита. 1990 г.
  • [www.philol.msu.ru/data/programs/sanskrit.pdf Учебная программа по санскриту]. 1994 г.

Напишите отзыв о статье "Кочергина, Вера Александровна"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 [genhis.philol.msu.ru/article_17.shtml Кочергина Вера Александровна] // Официальный сайт кафедры общего и сравнительного языкознания, 21.10.2006
  2. Алексеев С. Сокровища Валькирии. М.-СПб., 1998. С. 23-24

Отрывок, характеризующий Кочергина, Вера Александровна

Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.