Крепостное право

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Крепостно́е пра́во — совокупность юридических норм, закрепляющих наиболее полную и суровую форму феодальной зависимости. Включает запрет крестьянам уходить со своих земельных наделов (то есть прикрепление крестьян к земле или «крепость» крестьян земле; беглые подлежат принудительному возврату), наследственное подчинение административной и судебной власти определённого феодала, лишение крестьян права отчуждать земельные наделы и приобретать недвижимость, иногда — возможность для феодала отчуждать крестьян без земли.





Крепостное право в Западной Европе

Крайние формы крестьянской зависимости проходят волной от западного края Европы до восточного. Приход крепостного права соответствует определённому этапу развития общественно-политических отношений. Но поскольку развитие различных регионов Европы шло с разной скоростью (в зависимости от климата, населённости, удобства торговых путей, внешних угроз), то если крепостное право в одних европейских странах — это лишь атрибут средневековой истории, в других оно дожило практически до новейшего времени.

Во многих крупных европейских странах крепостная зависимость появляется в IX-X веках (Англия, Франция, западная Германия), в некоторых появляется гораздо позже, в XVI-XVII веках (северо-восточная Германия, Дания, восточные области Австрии). Исчезает крепостная зависимость либо целиком и в значительной мере ещё в средние века (западная Германия, Англия, Франция), либо удерживается в большей или меньшей степени до XIX века (Германия, Польша, Австро-Венгрия). В некоторых странах процесс освобождения крестьян от личной зависимости идёт параллельно с процессом либо полного (Англия), либо частичного и медленного обезземеления (северо-восточная Германия, Дания), что в сущности является сменой одной формы зависимости на другую; в других освобождение не только не сопровождается обезземелением, а напротив, вызывает нарастание и развитие мелкой крестьянской собственности (Франция, отчасти западная Германия).

Англия

Процесс феодализации, начавшийся ещё в англосаксонский период, постепенно превратил значительное число прежде свободных крестьян-общинников (керлов), владевших и общинной землёй, и частными наделами (фольклендом и боклендом), в крепостных людей, зависимых от произвола владельца (англ. hlaford) в отношении размера их повинностей и платежей.

Процесс шёл медленно, но уже в VIIVIII веках стали заметны следы уменьшения числа свободных людей. Этому способствовало увеличивающаяся задолженность мелких крестьян, усиливающаяся необходимость искать защиты у людей сильных. В течение Х и XI веков значительная часть керлов перешла в категорию зависимых людей, сидящих на чужих землях. Патронат владельца стал обязательным; владелец превратился в почти полного господина подвластного населения. Его судебные права над крестьянами расширились; на него же была возложена полицейская ответственность за охрану общественного спокойствия в подчинённой ему области.

Само слово «керл» всё чаще заменялось выражением виллан (крепостной). Во время составления «Книги страшного суда» существовал целый ряд градаций в среде крестьянства. Самую низшую ступень занимали вилланы маноров (англ. villein); почти полная зависимость от лорда, неопределённость платежей и повинностей, отсутствие, за немногими исключениями, охраны в общих судах королевства — вот что характеризует положение этого класса. Бежавшего крепостного лорд, до истечения года и одного дня, имел право вернуть обратно. Крепостные обязаны были работать на сеньора круглый год, по 2—5 дней в неделю, выходить в рабочую пору на поле со всей семьёй или с наёмными людьми.

Большинство крестьян, сидевших по преимуществу на коронных землях, также держали землю на вилланском праве (англ. in villenage) и отбывали барщину и другие повинности. Однако развитие товарно-денежных отношений способствовало постепенному освобождению вилланов от крепостной повинности.

Серьёзный удар по крепостному праву оказало восстание Уота Тайлера. В XV веке практически повсеместно в Англии произошло освобождение крестьян из личной крепостной зависимости и замена её поземельной. Барщина была заменена денежной рентой, объём повинностей был зафиксирован, а вилланское держание было вытеснено копигольдом, дающим значительно больший объём гарантий крестьянину.

Огораживание

Параллельно с процессом освобождения крепостных развивался процесс лишения английских крестьян их наделов. Уже в первой половине XV века переход от земледелия к пастбищному хозяйству оказался настолько выгодным, что капиталы стали направляться на разведение овец и на расширение пастбищ за счёт пашни. Крупные землевладельцы вытесняли мелких держателей-крестьян. Ограничиваются или просто отменяются права жителей деревни на пользование общинными угодьями, попадавшими в руки крупных землевладельцев. В XVI веке огораживание пастбищ приняло широкие размеры и получило поддержку со стороны судов и государственной администрации. Так, из законодательных актов 1488 года видно, что где прежде жили 200 крестьян, там осталось 2—4 пастуха.

Процесс изменения крестьянских поземельных отношений был завершён, в существенных чертах, в XVI веке: связь крестьян с землёй была порвана. Прежде крестьяне обрабатывали собственную землю, которую они держали на феодальном праве; теперь они в большинстве своём были согнаны со своих наделов и лишились прав на общинную землю. Большая их часть вынуждена была превратиться в сельских рабочих, батраков. Одновременно происходил процесс усиления свободного крестьянского хозяйства, переводимого на капиталистические рамки, что привело к образованию значительного слоя зажиточных крестьян-арендаторов (йоменов).

Испания

В Испании распространение крепостного права было неоднородным. В Астурии, Леоне и Кастилии сервитаж никогда не являлся всеобщим: уже к X веку большинство населения в землях Леона и Кастилии принадлежало к классу частично свободных земледельцев — условных держателей наделов, имевших, в отличие от сервов, личные права[1]. Однако юридический статус этой прослойки (хуньорес, или соларьегос) отличался известной неопределенностью, что требовало от кастильских королей подтверждать их права для защиты от сеньориальных притеснений: так, Альфонсо X в XIII столетии в своем указе объявлял о праве соларьего оставить свой надел в любой момент времени, хотя и без права его отчуждения в свою пользу; Альфонсо XI Справедливый в следующем веке запрещал землевладельцам любое изъятие земли у держателей и их потомков при условии фиксированных выплат в пользу феодала[2]. Окончательное личное освобождение крестьян в землях Кастильской короны относят к первой половине XIV в., хотя в некоторых районах этот процесс мог продолжаться несколько дольше, а эпизодические (но уже противозаконные) сеньориальные злоупотребления могли происходить и позднее[3].

В Арагоне и Каталонии крепостное право было значительно более тяжелым, сравнимым с французским, в чём усматривают франкское влияние[4]. Результатом мощного народного восстания в Каталонии конца XV века стало подписание королём Фердинандом Гвадалупской сентенции в 1486 г., окончательно отменявшей на условиях денежного выкупа все формы личной зависимости крестьянина от феодала по всей Испании[5].

Крепостное право в Центральной Европе

Возникнув ещё в раннем средневековье, крепостное право в Центральной и Восточной Европе надолго становится важнейшим элементом социальных отношений в сельском хозяйстве. Безраздельное политическое господство дворянства, заинтересованного в обеспечении безудержной эксплуатации крестьян, обусловили распространение т. н. «второго издания крепостничества» в Восточной Германии, Прибалтике, Польше, Чехии, Венгрии.

В Восточной (Заэльбской) Германии крепостное право получает особенно полное развитие после Тридцатилетней войны 16181648 годов и наиболее тяжёлые формы приняло в Мекленбурге, Померании, Восточной Пруссии.

Ничто не принадлежит вам, душа принадлежит Богу, а ваши тела, имущество и всё, что вы имеете, является моим.

— Из помещичьего устава, определяющего повинности крестьян, Шлезвиг-Гольштейн, 1740 год

С середины XVII века крепостное право распространяется в Чехии. В Венгрии было закреплено в Уложении (Трипартитум), изданном после подавления восстания Дьёрдя Дожи 1514 года. В Польше нормы крепостного права, начинавшие складываться уже с середины XIV века, вошли в Петрковский статут 1496 года. Крепостное право распространялось в этих странах на основную массу крестьян. Оно предполагало многодневную (до 6 дней в неделю) барщину, лишение крестьян большинства владельческих, гражданских и личных прав, сопровождалось сокращением крестьянской запашки или даже обезземелением части крестьян и превращением их в бесправных холопов или временных владельцев земли.

В империи Габсбургов крестьянская реформа 1848 г. объявила «рустикальные земли» частной собственностью крестьян законами Фердинанда І от 17 апреля 1848 г. (закон кайзерского правительства Австро-Венгрии), по которому с 15 мая 1848 г. ликвидировались крестьянские повинности в королевстве Галиция, и законом от 7 сентября 1848 г., по которому отменялись крепостные взаимоотношения в Австро-Венгрии.[6]

Крепостное право в Северной Европе

В Швеции и Норвегии крепостного права как такового не сложилось.[7]

Положение крестьян в средневековой Дании было более приближенным к германскому образцу.

Ещё в конце XV века около 20 % всей земли находились в руках крестьян-собственников. Усиление дворянства и духовенства положило начало полному изменению в положении крестьян. Платежи и повинности их стали умножаться, хотя до XVI века всё ещё были определёнными; началось насильственное обращение крестьян-собственников во временных арендаторов.

По мере увеличения выгод от сельского хозяйства вследствие большого спроса на хлеб и скот дворяне-помещики всё упорнее стремятся к расширению помещичьей запашки путём усиленного сноса крестьянских дворов. Барщина, в XIVXV веках не превышавшая 8 дней в году, растёт и ставится в зависимость от усмотрения помещика; переход крестьянам дозволяется лишь с согласия помещика. В XVI веке часть крестьян превращается в настоящих крепостных.

При Фредерике I крепостные крестьяне нередко продаются без земли, как скот — главным образом в Зеландии. После революции 1660 года, произведённой горожанами, положение крестьян ещё более ухудшилось. Что до тех пор было злоупотреблением, то теперь было занесено в изданный Христианом V кодекс законов. Помещики сделались правительственными агентами по части взимания налогов и поставки рекрутов. Их полицейско-дисциплинарная власть была соответственно усилена круговой порукой. Если отягощённые налогами крестьяне бежали, лежавшие на них поборы распределялись между оставшимися на месте. Крестьяне изнемогали под бременем непосильных работ и платежей; разорялась и вся страна. Лишь законами 1791, 1793, 1795 и 1799 годов барщина была ограничена; затем был установлен порядок выкупа барщины и перевод её на деньги. В Зеландии барщина продержалась до 1848 года. Законом 1850 года крестьянам дано право выкупа барщины, что и повлекло за собою полное её уничтожение.

Крепостное право в Восточной Европе

В Древнерусском государстве и Новгородской республике несвободные крестьяне делились на смердов, закупов и холопов. По Русской Правде смерды были зависимыми крестьянами, которых судил князь. Они владели земельными наделами, которые могли передавать по наследству сыновьям (если сыновей не было, то надел отходил князю). Штраф за убийство смерда был равен штрафу за убийство раба. В Новгородской республике большинство смердов были государственными крестьянами (обрабатывали государственную землю), хотя также упоминаются княжеские, епископские и монастырские смерды. Уходить с земли они не имели права. Закупы оставались в зависимости от феодала, покуда не расплачивались за свой долг ему («закуп»), после чего они становились лично свободными. Холопами называли рабов.

В Русском государстве на рубеже XV и XVI веков оформилась поместная система. Великий князь передавал поместье служилому человеку, который был обязан за это воинской службой. Поместное дворянское войско использовалось в непрерывных войнах, которое вело государство против Литвы, Речи Посполитой и Швеции, и в обороне пограничных областей от крымских и ногайских набегов: десятки тысяч дворян призывались каждый год на «береговую» (по Оке и Угре) и пограничную службу.

Крестьянин был лично свободным и держал земельный участок по договору с владельцем поместья. Он обладал правом выхода или отказа; то есть правом уйти от землевладельца. Землевладелец не мог согнать крестьянина с земли перед жатвой, крестьянин не мог покинуть свой участок, не рассчитавшись с хозяином по окончании жатвы. Судебник Ивана III устанавливал однообразный срок для крестьянского выхода, когда обе стороны могли рассчитаться друг с другом. Это неделя до Юрьева дня (26 ноября) и неделя, следующая за этим днём.

Вольный человек становился крестьянином с той минуты, как «наставлял соху» на тяглом участке (то есть начинал исполнять государственную обязанность по обработке земли) и переставал быть крестьянином, как только бросал земледелие и принимался за другое занятие.

Даже Указ о пятилетнем сыске крестьян от 24 ноября 1597 года не отменял крестьянского «выхода» (то есть возможность уйти от землевладельца) и не прикреплял крестьян к земле. Этот акт лишь определял необходимость возврата сбежавшего крестьянина к прежнему землевладельцу, если уход состоялся в пятилетний срок до 1 сентября 1597 года. Указ говорит только о тех крестьянах, которые покидали своих землевладельцев «не в срок и без отказу» (то есть не в Юрьев день и не уплатив «пожилое»). Однако, пользуясь малограмотностью либо тяжёлым положением крестьян землевладельцы, зачастую, нарушали право "Юрьева дня".

И лишь при царе Алексее Михайловиче Соборное Уложение 1649 года устанавливает бессрочную прикрепленность к земле (то есть невозможность крестьянского выхода) и крепость владельцу (то есть власть владельца над крестьянином, находящимся на его земле).

Однако, и согласно Соборному уложению владелец поместья не имеет право посягать на жизнь крестьянина и лишать его земельного участка. Допускается передача крестьянина от одного владельца к другому, однако и в этом случае крестьянин должен быть снова «посажен» на землю и наделён необходимым личным имуществом («животами»).

С 1741 года помещичьи крестьяне устраняются от присяги, происходит монополизация собственности на крепостных в руках дворянства и крепостное право распространяется на все разряды владельческого крестьянства; 2-я половина XVIII века — завершающий этап развития государственного законодательства, направленного на усиление крепостного права в России.

Однако на значительной части территории страны, в Гетманщине (где основная масса сельского населения была посполитыми), на русском Севере, на большей части Уральского региона, в Сибири (где основную массу сельского населения составляли черносошные, затем государственные крестьяне), в южных казачьих областях крепостное право не получило распространения.

Хронология закрепощения крестьян в России

Кратко хронологию закрепощения крестьян в России можно представить так:

  1. 1497 год — Введение ограничения права перехода от одного помещика к другому — Юрьев день.
  2. 1581 год — отмена крестьянского выхода в определённые годы — «заповедные лета».
  3. 1597 год — Право помещика на розыск беглого крестьянина в течение 5 лет и на его возвращение владельцу — «урочные лета».
  4. 1637 год — Срок сыска беглых крестьян увеличен до 9 лет.
  5. 1644 год — Срок сыска беглых крестьян увеличен до 10 лет, а насильно вывезенных другими помещиками — до 15 лет.
  6. 1649 год — Соборное уложение 1649 года отменило урочные лета, закрепив таким образом бессрочный сыск беглых крестьян. При этом устанавливалась и обязанность помещика-укрывателя заплатить за незаконное использование труда чужого крепостного.
  7. 17181724 гг. — податная реформа, окончательно прикрепившая крестьян к земле.
  8. 1747 год — помещику предоставлялось право продавать своих крепостных в рекруты любому лицу.
  9. 1760 год — помещик получил право ссылать крестьян в Сибирь.
  10. 1765 год — помещик получил право ссылать крестьян не только в Сибирь, но и на каторжные работы.
  11. 1767 год — крестьянам было строго запрещено подавать челобитные (жалобы) на своих помещиков лично императрице или императору.
  12. 1783 год — распространение крепостного права на Левобережную Украину.

Официальные даты отмены крепостной зависимости по странам

Официальное прекращение крепостного права не всегда означает его реальной отмены и тем более улучшения условий жизни крестьян

Отмена крепостного права в России

На большей части территории России было мало крепостных (но крепостное право было — приехав со своей крепостной прислугой в Сибирь, помещик отнюдь не лишался своих прав на распоряжение этими людьми в соответствии с действовавшими законами): во всех сибирских, азиатских и дальневосточных губерниях и областях, в казачьих областях, на Северном Кавказе, на самом Кавказе, в Закавказье, в Финляндии и на Аляске. Крепостное право собирался отменить Александр I. Губерниями, где в 1816—1819 годах отменена и более не вводилась личная крепостная зависимость, стали Курляндская, Лифляндская, Эстляндская и остров Сааремаа. Но затем этот процесс был прерван на 42 года.

В 1861 году в России была проведена реформа, отменившая крепостное право. Основной причиной данной реформы явился кризис крепостнической системы. Помимо этого, историки СССР рассматривают в качестве причины неэффективность труда крепостных крестьян. К экономическим причинам относят также и назревшую революционную ситуацию, как возможность перехода от бытового недовольства крестьянского сословия к крестьянской войне. В обстановке крестьянских волнений, особенно усилившихся во время Крымской войны, правительство во главе с Александром II пошло на отмену крепостного права.

Использование термина «крепостное право» противниками колхозной политики в СССР

Иногда термины «прикрепление крестьян к земле»[8][9][10] и «крепостное право»[11][12] — первым, по-видимому, это сделал один из лидеров правых коммунистов Бухарин в 1928 году — употребляют и по отношению к колхозной системе в период правления в России Сталина, имея в виду введённые в 30-е годы XX века ограничения по свободе перемещения крестьян, а также обязательные продпоставки (своего рода «оброк») от колхозов и работу на государственной земле (своего рода «барщину») в совхозах.

См. также

Напишите отзыв о статье "Крепостное право"

Примечания

  1. Рафаэль Альтамира-и-Кревеа. История Испании. [maxbooks.ru/spain/espan118.htm Класс сервов, или рабов]
  2. Encyclopaedia Britannica. [www.1902encyclopedia.com/S/SLA/slavery-12.html Disappearance of Serfdom]
  3. Рафаэль Альтамира-и-Кревеа. История Испании. [maxbooks.ru/spain1/espan110.htm Освобождение класса крепостных]
  4. Peter Pierson. The History of Spain. Greenwood Publishing Group, 1999. P. 37.
  5. Рафаэль Альтамира-и-Кревеа. История Испании. [maxbooks.ru/spain2/espan64.htm «Гвадалупская сентенция» и её последствия]
  6. Тимочко Н. О. Економічна історія України: Навч. посіб. — К.: КНЕУ, 2005. — 204 с. ISBN 966-574-759-2
  7. Игвар Андерсон. История Швеции. Москва, 1951 год, Издательство иностранной литературы.
  8. Головатенко А. И. История России: спорные проблемы: пособие для поступающих на гуманитарные факультеты. — М: Школа-Пресс, 1994. (под эгидой Федеральной целевой программы книгоиздания России) ISBN 5-88527-028-7
  9. Борисов Н. С., Левандовский А. А., Щетинов Ю. А. Ключ к истории Отечества: Пособие для абитуриентов. — М: Изд-во Моск. ун-та, 1995. (печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета) ISBN 5-211-03338-8
  10. Горинов М. М., Горский А. А., Дайнес В. О. История России с древности до наших дней: Пособие для поступающих в ВУЗы. (рекомендовано к изданию Государственным комитетом Российской Федерации по высшему образованию; под эгидой Федеральной целевой программы книгоиздания России) ISBN 5-06-003281-7
  11. Романюк Ф. Мысли и воспоминания. [www.memorial.krsk.ru/memuar/sv/099.htm Крепостное право в СССР]
  12. Александров К. [his.1september.ru/2005/19/6.htm Второе крепостное право]

Литература

  • Архим. Константин (Зайцев) [www.apocalypse.orthodoxy.ru/prodigy/208.htm Чудо Русской истории].
  • Крепостное право — статья из Большой советской энциклопедии.
  • [www.prlib.ru/Lib//Pages/collection.aspx?collectionid=6 Великая Реформа 19 февраля 1861 года. Книги и статьи].
  • [his.1september.ru/2005/19/6.htm Второе крепостное право].
  • [sashndron.by.ru/history.html История крепостного права].
  • Ключевский В. О. Курс русской истории, ч.2, М. «Мысль», 1988.
  • Крепостное право // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • [www.memorial.krsk.ru/memuar/sv/099.htm Крепостное право в СССР].
  • Литвак Б. [scepsis.ru/library/id_1008.html О некоторых чертах психологии русских крепостных первой половины XIX в.]
  • Литвинов М. А. [runivers.ru/lib/book4559/54888/ История крепостного права в России]. — М.: Тип. Вильде, 1897. — 376 с.
  • [runivers.ru/doc/portal1/details.php?ID=16696&IBLOCK_ID=62 Манифест об отмене крепостного права] 1861 год. 3 марта (19 февраля ст.ст.).
  • Милов Л. В. [scepsis.ru/library/id_1588.html О причинах возникновения крепостничества в России].
  • Савельев А. Н. [russdom.ru/node/3671 Выдумки о «тёмном царстве» крепостничества] // Русский дом, № 2, 2011.
  • Седов П. В. Закат Московского царства, царский двор конца XVII века. — СПб.: Петербургский институт истории, изд-во «Дмитрий Буланин», 2006. — 604 с.

Ссылки

  • [www.booksite.ru/usadba_new/world/16_0_06.htm Н. Врангель. Искусство крепостных]
  • [www.academia.edu/4940760/_._._ Чернов О. А. Н. В. Чарыков об историческом пути России]

Отрывок, характеризующий Крепостное право

После нескольких минут ожидания дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его идти за собой.
Балашев вошел в маленькую приемную, из которой была одна дверь в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.
Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того, видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.
Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева, и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить как человек, дорожащий всякой минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и что нужно сказать.
– Здравствуйте, генерал! – сказал он. – Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. – Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть вперед мимо него.
Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.
– Я не желаю и не желал войны, – сказал он, – но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. – И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства.
Судя по умеренно спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.
– Sire! L'Empereur, mon maitre, [Ваше величество! Император, государь мой,] – начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены – оправьтесь», – как будто сказал Наполеон, с чуть заметной улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточной причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны и что с Англией нет никаких сношений.
– Еще нет, – вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.
Высказав все, что ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе, как с тем условием, чтобы… Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.
Наполеон заметил смущение Балашева при высказывании последних слов; лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным, чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.
– Я желаю мира не менее императора Александра, – начал он. – Не я ли осьмнадцать месяцев делаю все, чтобы получить его? Я осьмнадцать месяцев жду объяснений. Но для того, чтобы начать переговоры, чего же требуют от меня? – сказал он, нахмурившись и делая энергически вопросительный жест своей маленькой белой и пухлой рукой.
– Отступления войск за Неман, государь, – сказал Балашев.
– За Неман? – повторил Наполеон. – Так теперь вы хотите, чтобы отступили за Неман – только за Неман? – повторил Наполеон, прямо взглянув на Балашева.
Балашев почтительно наклонил голову.
Вместо требования четыре месяца тому назад отступить из Номерании, теперь требовали отступить только за Неман. Наполеон быстро повернулся и стал ходить по комнате.
– Вы говорите, что от меня требуют отступления за Неман для начатия переговоров; но от меня требовали точно так же два месяца тому назад отступления за Одер и Вислу, и, несмотря на то, вы согласны вести переговоры.
Он молча прошел от одного угла комнаты до другого и опять остановился против Балашева. Лицо его как будто окаменело в своем строгом выражении, и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожанье левой икры Наполеон знал за собой. La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi, [Дрожание моей левой икры есть великий признак,] – говорил он впоследствии.
– Такие предложения, как то, чтобы очистить Одер и Вислу, можно делать принцу Баденскому, а не мне, – совершенно неожиданно для себя почти вскрикнул Наполеон. – Ежели бы вы мне дали Петербуг и Москву, я бы не принял этих условий. Вы говорите, я начал войну? А кто прежде приехал к армии? – император Александр, а не я. И вы предлагаете мне переговоры тогда, как я издержал миллионы, тогда как вы в союзе с Англией и когда ваше положение дурно – вы предлагаете мне переговоры! А какая цель вашего союза с Англией? Что она дала вам? – говорил он поспешно, очевидно, уже направляя свою речь не для того, чтобы высказать выгоды заключения мира и обсудить его возможность, а только для того, чтобы доказать и свою правоту, и свою силу, и чтобы доказать неправоту и ошибки Александра.
Вступление его речи было сделано, очевидно, с целью выказать выгоду своего положения и показать, что, несмотря на то, он принимает открытие переговоров. Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своей речью.
Вся цель его речи теперь уже, очевидно, была в том, чтобы только возвысить себя и оскорбить Александра, то есть именно сделать то самое, чего он менее всего хотел при начале свидания.
– Говорят, вы заключили мир с турками?
Балашев утвердительно наклонил голову.
– Мир заключен… – начал он. Но Наполеон не дал ему говорить. Ему, видно, нужно было говорить самому, одному, и он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди.
– Да, я знаю, вы заключили мир с турками, не получив Молдавии и Валахии. А я бы дал вашему государю эти провинции так же, как я дал ему Финляндию. Да, – продолжал он, – я обещал и дал бы императору Александру Молдавию и Валахию, а теперь он не будет иметь этих прекрасных провинций. Он бы мог, однако, присоединить их к своей империи, и в одно царствование он бы расширил Россию от Ботнического залива до устьев Дуная. Катерина Великая не могла бы сделать более, – говорил Наполеон, все более и более разгораясь, ходя по комнате и повторяя Балашеву почти те же слова, которые ои говорил самому Александру в Тильзите. – Tout cela il l'aurait du a mon amitie… Ah! quel beau regne, quel beau regne! – повторил он несколько раз, остановился, достал золотую табакерку из кармана и жадно потянул из нее носом.
– Quel beau regne aurait pu etre celui de l'Empereur Alexandre! [Всем этим он был бы обязан моей дружбе… О, какое прекрасное царствование, какое прекрасное царствование! О, какое прекрасное царствование могло бы быть царствование императора Александра!]
Он с сожалением взглянул на Балашева, и только что Балашев хотел заметить что то, как он опять поспешно перебил его.
– Чего он мог желать и искать такого, чего бы он не нашел в моей дружбе?.. – сказал Наполеон, с недоумением пожимая плечами. – Нет, он нашел лучшим окружить себя моими врагами, и кем же? – продолжал он. – Он призвал к себе Штейнов, Армфельдов, Винцингероде, Бенигсенов, Штейн – прогнанный из своего отечества изменник, Армфельд – развратник и интриган, Винцингероде – беглый подданный Франции, Бенигсен несколько более военный, чем другие, но все таки неспособный, который ничего не умел сделать в 1807 году и который бы должен возбуждать в императоре Александре ужасные воспоминания… Положим, ежели бы они были способны, можно бы их употреблять, – продолжал Наполеон, едва успевая словом поспевать за беспрестанно возникающими соображениями, показывающими ему его правоту или силу (что в его понятии было одно и то же), – но и того нет: они не годятся ни для войны, ни для мира. Барклай, говорят, дельнее их всех; но я этого не скажу, судя по его первым движениям. А они что делают? Что делают все эти придворные! Пфуль предлагает, Армфельд спорит, Бенигсен рассматривает, а Барклай, призванный действовать, не знает, на что решиться, и время проходит. Один Багратион – военный человек. Он глуп, но у него есть опытность, глазомер и решительность… И что за роль играет ваш молодой государь в этой безобразной толпе. Они его компрометируют и на него сваливают ответственность всего совершающегося. Un souverain ne doit etre a l'armee que quand il est general, [Государь должен находиться при армии только тогда, когда он полководец,] – сказал он, очевидно, посылая эти слова прямо как вызов в лицо государя. Наполеон знал, как желал император Александр быть полководцем.
– Уже неделя, как началась кампания, и вы не сумели защитить Вильну. Вы разрезаны надвое и прогнаны из польских провинций. Ваша армия ропщет…
– Напротив, ваше величество, – сказал Балашев, едва успевавший запоминать то, что говорилось ему, и с трудом следивший за этим фейерверком слов, – войска горят желанием…
– Я все знаю, – перебил его Наполеон, – я все знаю, и знаю число ваших батальонов так же верно, как и моих. У вас нет двухсот тысяч войска, а у меня втрое столько. Даю вам честное слово, – сказал Наполеон, забывая, что это его честное слово никак не могло иметь значения, – даю вам ma parole d'honneur que j'ai cinq cent trente mille hommes de ce cote de la Vistule. [честное слово, что у меня пятьсот тридцать тысяч человек по сю сторону Вислы.] Турки вам не помощь: они никуда не годятся и доказали это, замирившись с вами. Шведы – их предопределение быть управляемыми сумасшедшими королями. Их король был безумный; они переменили его и взяли другого – Бернадота, который тотчас сошел с ума, потому что сумасшедший только, будучи шведом, может заключать союзы с Россией. – Наполеон злобно усмехнулся и опять поднес к носу табакерку.
На каждую из фраз Наполеона Балашев хотел и имел что возразить; беспрестанно он делал движение человека, желавшего сказать что то, но Наполеон перебивал его. Например, о безумии шведов Балашев хотел сказать, что Швеция есть остров, когда Россия за нее; но Наполеон сердито вскрикнул, чтобы заглушить его голос. Наполеон находился в том состоянии раздражения, в котором нужно говорить, говорить и говорить, только для того, чтобы самому себе доказать свою справедливость. Балашеву становилось тяжело: он, как посол, боялся уронить достоинство свое и чувствовал необходимость возражать; но, как человек, он сжимался нравственно перед забытьем беспричинного гнева, в котором, очевидно, находился Наполеон. Он знал, что все слова, сказанные теперь Наполеоном, не имеют значения, что он сам, когда опомнится, устыдится их. Балашев стоял, опустив глаза, глядя на движущиеся толстые ноги Наполеона, и старался избегать его взгляда.
– Да что мне эти ваши союзники? – говорил Наполеон. – У меня союзники – это поляки: их восемьдесят тысяч, они дерутся, как львы. И их будет двести тысяч.
И, вероятно, еще более возмутившись тем, что, сказав это, он сказал очевидную неправду и что Балашев в той же покорной своей судьбе позе молча стоял перед ним, он круто повернулся назад, подошел к самому лицу Балашева и, делая энергические и быстрые жесты своими белыми руками, закричал почти:
– Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, – сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. – Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот что с вами будет, вот что вы выиграли, удалившись от меня, – сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами. Он положил в жилетный карман табакерку, опять вынул ее, несколько раз приставлял ее к носу и остановился против Балашева. Он помолчал, поглядел насмешливо прямо в глаза Балашеву и сказал тихим голосом: – Et cependant quel beau regne aurait pu avoir votre maitre! [A между тем какое прекрасное царствование мог бы иметь ваш государь!]
Балашев, чувствуя необходимость возражать, сказал, что со стороны России дела не представляются в таком мрачном виде. Наполеон молчал, продолжая насмешливо глядеть на него и, очевидно, его не слушая. Балашев сказал, что в России ожидают от войны всего хорошего. Наполеон снисходительно кивнул головой, как бы говоря: «Знаю, так говорить ваша обязанность, но вы сами в это не верите, вы убеждены мною».
В конце речи Балашева Наполеон вынул опять табакерку, понюхал из нее и, как сигнал, стукнул два раза ногой по полу. Дверь отворилась; почтительно изгибающийся камергер подал императору шляпу и перчатки, другой подал носовои платок. Наполеон, ne глядя на них, обратился к Балашеву.
– Уверьте от моего имени императора Александра, – сказал оц, взяв шляпу, – что я ему предан по прежнему: я анаю его совершенно и весьма высоко ценю высокие его качества. Je ne vous retiens plus, general, vous recevrez ma lettre a l'Empereur. [Не удерживаю вас более, генерал, вы получите мое письмо к государю.] – И Наполеон пошел быстро к двери. Из приемной все бросилось вперед и вниз по лестнице.


После всего того, что сказал ему Наполеон, после этих взрывов гнева и после последних сухо сказанных слов:
«Je ne vous retiens plus, general, vous recevrez ma lettre», Балашев был уверен, что Наполеон уже не только не пожелает его видеть, но постарается не видать его – оскорбленного посла и, главное, свидетеля его непристойной горячности. Но, к удивлению своему, Балашев через Дюрока получил в этот день приглашение к столу императора.
На обеде были Бессьер, Коленкур и Бертье. Наполеон встретил Балашева с веселым и ласковым видом. Не только не было в нем выражения застенчивости или упрека себе за утреннюю вспышку, но он, напротив, старался ободрить Балашева. Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии все то, что он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, что хорошо и дурно, но потому, что он делал это.
Император был очень весел после своей верховой прогулки по Вильне, в которой толпы народа с восторгом встречали и провожали его. Во всех окнах улиц, по которым он проезжал, были выставлены ковры, знамена, вензеля его, и польские дамы, приветствуя его, махали ему платками.
За обедом, посадив подле себя Балашева, он обращался с ним не только ласково, но обращался так, как будто он и Балашева считал в числе своих придворных, в числе тех людей, которые сочувствовали его планам и должны были радоваться его успехам. Между прочим разговором он заговорил о Москве и стал спрашивать Балашева о русской столице, не только как спрашивает любознательный путешественник о новом месте, которое он намеревается посетить, но как бы с убеждением, что Балашев, как русский, должен быть польщен этой любознательностью.
– Сколько жителей в Москве, сколько домов? Правда ли, что Moscou называют Moscou la sainte? [святая?] Сколько церквей в Moscou? – спрашивал он.
И на ответ, что церквей более двухсот, он сказал:
– К чему такая бездна церквей?
– Русские очень набожны, – отвечал Балашев.
– Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости народа, – сказал Наполеон, оглядываясь на Коленкура за оценкой этого суждения.
Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением французского императора.
– У каждой страны свои нравы, – сказал он.
– Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, – сказал Наполеон.
– Прошу извинения у вашего величества, – сказал Балашев, – кроме России, есть еще Испания, где также много церквей и монастырей.
Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение французов в Испании, был высоко оценен впоследствии, по рассказам Балашева, при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь, за обедом Наполеона, и прошел незаметно.
По равнодушным и недоумевающим лицам господ маршалов видно было, что они недоумевали, в чем тут состояла острота, на которую намекала интонация Балашева. «Ежели и была она, то мы не поняли ее или она вовсе не остроумна», – говорили выражения лиц маршалов. Так мало был оценен этот ответ, что Наполеон даже решительно не заметил его и наивно спросил Балашева о том, на какие города идет отсюда прямая дорога к Москве. Балашев, бывший все время обеда настороже, отвечал, что comme tout chemin mene a Rome, tout chemin mene a Moscou, [как всякая дорога, по пословице, ведет в Рим, так и все дороги ведут в Москву,] что есть много дорог, и что в числе этих разных путей есть дорога на Полтаву, которую избрал Карл XII, сказал Балашев, невольно вспыхнув от удовольствия в удаче этого ответа. Не успел Балашев досказать последних слов: «Poltawa», как уже Коленкур заговорил о неудобствах дороги из Петербурга в Москву и о своих петербургских воспоминаниях.
После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона, четыре дня тому назад бывший кабинетом императора Александра. Наполеон сел, потрогивая кофе в севрской чашке, и указал на стул подло себя Балашеву.
Есть в человеке известное послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении. Ему казалось, что он окружен людьми, обожающими его. Он был убежден, что и Балашев после его обеда был его другом и обожателем. Наполеон обратился к нему с приятной и слегка насмешливой улыбкой.
– Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, не правда ли, генерал? – сказал он, очевидно, не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром.
Балашев ничего не мог отвечать на это и молча наклонил голову.
– Да, в этой комнате, четыре дня тому назад, совещались Винцингероде и Штейн, – с той же насмешливой, уверенной улыбкой продолжал Наполеон. – Чего я не могу понять, – сказал он, – это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не… понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же? – с вопросом обратился он к Балашеву, и, очевидно, это воспоминание втолкнуло его опять в тот след утреннего гнева, который еще был свеж в нем.
– И пусть он знает, что я это сделаю, – сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. – Я выгоню из Германии всех его родных, Виртембергских, Баденских, Веймарских… да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!
Балашев наклонил голову, видом своим показывая, что он желал бы откланяться и слушает только потому, что он не может не слушать того, что ему говорят. Наполеон не замечал этого выражения; он обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина.
– И зачем император Александр принял начальство над войсками? К чему это? Война мое ремесло, а его дело царствовать, а не командовать войсками. Зачем он взял на себя такую ответственность?
Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколько раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкой улыбкой так уверенно, быстро, просто, как будто он делал какое нибудь не только важное, но и приятное для Балашева дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами.
– Avoir l'oreille tiree par l'Empereur [Быть выдранным за ухо императором] считалось величайшей честью и милостью при французском дворе.
– Eh bien, vous ne dites rien, admirateur et courtisan de l'Empereur Alexandre? [Ну у, что ж вы ничего не говорите, обожатель и придворный императора Александра?] – сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим нибудь courtisan и admirateur [придворным и обожателем], кроме его, Наполеона.
– Готовы ли лошади для генерала? – прибавил он, слегка наклоняя голову в ответ на поклон Балашева.
– Дайте ему моих, ему далеко ехать…
Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась.


После своего свидания в Москве с Пьером князь Андреи уехал в Петербург по делам, как он сказал своим родным, но, в сущности, для того, чтобы встретить там князя Анатоля Курагина, которого он считал необходимым встретить. Курагина, о котором он осведомился, приехав в Петербург, уже там не было. Пьер дал знать своему шурину, что князь Андрей едет за ним. Анатоль Курагин тотчас получил назначение от военного министра и уехал в Молдавскую армию. В это же время в Петербурге князь Андрей встретил Кутузова, своего прежнего, всегда расположенного к нему, генерала, и Кутузов предложил ему ехать с ним вместе в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим. Князь Андрей, получив назначение состоять при штабе главной квартиры, уехал в Турцию.
Князь Андрей считал неудобным писать к Курагину и вызывать его. Не подав нового повода к дуэли, князь Андрей считал вызов с своей стороны компрометирующим графиню Ростову, и потому он искал личной встречи с Курагиным, в которой он намерен был найти новый повод к дуэли. Но в Турецкой армии ему также не удалось встретить Курагина, который вскоре после приезда князя Андрея в Турецкую армию вернулся в Россию. В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжелее были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, глядя на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспоминать об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем большей жадностью, чем закрытое были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного.