Кровавая среда (Олькуш)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Кровавая среда (польск. Krwawa środa) — название пацификационной акции, проведённой 31 июля 1940 года в городе Олькуш (Польша) немецкими оккупационными властями в ответ на убийство немецкого полицейского. Кровавой среде предшествовал арест и последующий расстрел 20 заложников, который произошёл утром 16 июля.





История

В ночь с 15 на 16 июля 1940 года на вилле польского доктора Юлиана Лапинского, расположенной в оседле Парче, был убит польским грабителем немецкий полицейский Эрнест Каддатц. Несмотря на то, что убийство не носило политических мотивов, оно было использовано в качестве предлога для проведения широкомасштабной акции пацификации.

Акция началась 16 июля расстрелом 20 заложников. Пятнадцать человек были специально доставлены в оседле Парче из тюрьмы города Мысловице и публично расстреляны вместе с пятью арестованными ранним утром жителями Олькуша. На следующий день была сожжена вилла доктора Юлиана Лапинского, где проживал убитый полицейский вместе с женою.

31 июля в Олькуш прибыла карательная экспедиция, состоящая из сотрудников немецкой полиции, Гестапо и солдат Вермахта, которая выгнала из домов всех мужчин в возрасте от 15 до 55 лет общей численностью несколько тысяч человек. Арестованные были собраны на главной городской площади и на прилегающих к ней улицах и подверглись жестоким пыткам и моральным унижениям. Всем арестованным было приказано лечь лицом на землю со сложенными за спиной руками; за малейшее движение они подвергались избиениям. Местным мужчинам-евреям было приказано бить себя по голове острыми камнями.

«Мы лежали лицом на земле. Руки были заложены за спиной. Лицо должно было упираться носом в землю. Если кто-нибудь клал щеку на землю, немец бил ногой прямо в голову, чтобы вернуть лицо в обратное состояние. Была приведена группа евреев. Они стали с ними обращаться таким жестоким образом, что даже самая талантливая рука писателя не сможет описать эти зверские преступления»[1] .

В этот день во время экзекуций умер еврей Майер (гражданин США), муниципальный служащий Тадеуш Люпа, застреленный при попытке к бегству, а его тело было вывешено на заборе для устрашения остальных заложников. Через десять дней умер от истощения католический священник Пётр Мончка.

Напишите отзыв о статье "Кровавая среда (Олькуш)"

Примечания

  1. Wspomnienia Henryka Osucha za: Dzieje Olkusza.., op.cit.. s. 176—177. Wspomnienia Henryka Osucha za: Dzieje Olkusza.., op.cit.. s. 176—177.

Литература

  • Olgierd Dziechciarz: Przewodnik po ziemi olkuskiej. Olkusz: Agencja PRomocji OK. s.c., 2000, s. 46.
  • Feliks Kiryk, Ryszard Kołodziejczyk: Dzieje Olkusza i regionu olkuskiego t.2. Warszawa-Kraków: PWN, 1975, s. 174—177.

Ссылки

  • [www.webcitation.org/67JklvUGJ German police unit publicly abuses and humiliates Rabbi Moshe Yitzchak Hagerman in Olkusz, Poland, on «Bloody Wednesday»] (англ.)

Отрывок, характеризующий Кровавая среда (Олькуш)

От ужина Пьер повел свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать ее от ее серьезного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили, запрещая ей провожать себя. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении с счастьем Пьера. Старый генерал сердито проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Эка, старая дура, – подумал он. – Вот Елена Васильевна так та и в 50 лет красавица будет».
– Кажется, что я могу вас поздравить, – прошептала Анна Павловна княгине и крепко поцеловала ее. – Ежели бы не мигрень, я бы осталась.
Княгиня ничего не отвечала; ее мучила зависть к счастью своей дочери.
Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной, где они сели. Он часто и прежде, в последние полтора месяца, оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но он никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чье то чужое место. Не для тебя это счастье, – говорил ему какой то внутренний голос. – Это счастье для тех, у кого нет того, что есть у тебя. Но надо было сказать что нибудь, и он заговорил. Он спросил у нее, довольна ли она нынешним вечером? Она, как и всегда, с простотой своей отвечала, что нынешние именины были для нее одними из самых приятных.
Кое кто из ближайших родных еще оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошел к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго вопросительно посмотрел на него, как будто то, что он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дернул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся.
– Ну, что, Леля? – обратился он тотчас же к дочери с тем небрежным тоном привычной нежности, который усвоивается родителями, с детства ласкающими своих детей, но который князем Василием был только угадан посредством подражания другим родителям.
И он опять обратился к Пьеру.
– Сергей Кузьмич, со всех сторон , – проговорил он, расстегивая верхнюю пуговицу жилета.
Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василия; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущен. Вид смущенья этого старого светского человека тронул Пьера; он оглянулся на Элен – и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «что ж, вы сами виноваты».
«Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», думал Пьер, и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чем состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает.