Крокодил (журнал)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Крокодил
Специализация:

сатирический
иллюстрированный журнал

Периодичность:

3 раза в месяц

Язык:

русский

Издатель:

с 1922 года в издательстве «Рабочая газета», с 1930 года — в издательстве «Правда», с 1934 года — при газете "Правда"

Страна:

СССР СССР
Россия Россия

История издания:

1922—2000; 2001—2004; 2005—2008

Тираж:

6,5 млн

ISSN печатной
версии:

[www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0130-2671&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0130-2671]

Награды:

«Крокодил» — советский и российский сатирический журнал. Символом издания является рисунок: красный крокодил с вилами. Журнал выходил три раза в месяц. Тираж достигал 6,5 миллионов экземпляров.





История

«Крокодил» основан в 1922 году, сначала как приложение к «Рабочей газете», и выпускался одновременно с большим количеством других сатирических журналов (например, «Заноза», «Прожектор» и др.).

После массированной политико-идеологической атаки на «буржуазную сатиру», обслуживавшую НЭП, и соответствующих цензурных запретов, с 1933 года, когда был закрыт журнал «Лапоть», «Крокодил» остался единственным всесоюзным сатирическим журналом.[1] Значимость, придававшаяся советской системой сатире, становится особенно ясной, если сравнить судьбы «Крокодила» и преследуемой группы ОБЭРИУ — писателей Даниила Хармса, Александра Введенского, Николая Олейникова и др.

В 1930 — 1934 годы ответственным редактором журнала был Михаил Захарович Мануильский, до «Крокодила» успешно руководивший иваново-вознесенской газетой «Рабочий край». При этом редакторе в редколлегию журнала входили Я. М. Бельский (заместитель редактора), И. П. Абрамский (заведующий редакцией) и Л. Д. Митницкий (заведующий литературным отделом).

Пользуясь сильной политической протекцией (редактор был младшим братом известного советского и партийного деятеля Д. З. Мануильского), журнал сторонился активного участия в политических кампаниях, был осторожен в высказываниях и оценках. Впервые в сатирической журналистике «Крокодил» «повернулся лицом к читателю»: «Работа выездных бригад, „крокодильский“ контроль за ходом строительства крупнейших заводов (в 1931 г., например, редакция взяла под свой контроль 36 ударных строек), выпуск специальных сатирических листков и газет „Крокодила“ — все это стало постоянными формами связи журнала с читателями, с жизнью»[2]. Номера журнала выходили в пяти вариантах: основном, московском, урало-сибирском, ленинградском и украинском. Кроме того, выпускались специальные листки («штурмовки») «Крокодил у нас», посвященные отдельным заводам и фабрикам. Издавался «сатирический блокнот» «Крокодил — агитатору», выходил мультипликационный киножурнал «Кинокрокодил», предшественник киножурнала «Фитиль».

После закрытия в 1930 году «Рабочей газеты» издателем «Крокодила» стало издательство «Правда», полиграфический комбинат, не занимавшийся непосредственной организацией политических кампаний. В выборе стратегии своей сатирической деятельности «Крокодил» мог действовать относительно самостоятельно. Так, журнал выступал против РАППа и его руководителя Л. Л. Авербаха, осенью 1933 года демонстративно не публиковал статей, посвященных открытию Беломоро-Балтийского канала, пытался противостоять борьбе с «вредителями» и т. п.

В журнале на постоянной основе работали писатели М. М. Зощенко, И. А. Ильф, Е. П. Петров, В. П. Катаев, М. Д. Вольпин, А. С. Бухов, В. Е. Ардов, Эмиль Кроткий, М. А. Глушков, художники М. М. Черемных, Кукрыниксы, Борис Ефимов, К. П. Ротов. Периодический публиковались Э. Г. Багрицкий, Ю. К. Олеша, С. И. Кирсанов и др. В «Крокодиле» печатались Владимир Маяковский, Валентин Катаев, Михаил Зощенко, Ясон Герсамия.

В конце 1933 года НКВД обнаружило в «Крокодиле» «контрреволюционное формирование», занимавшееся «антисоветской агитацией» в форме сочинения и распространения нелегальных сатирических текстов. В результате сложной интриги с участием Л. З. Мехлиса двое сотрудников журнала — Эмиль Кроткий и Вольпин — были арестованы, редколлегия распущена, редактор Мануильский лишился своего поста. По решению Оргбюро и Политбюро ЦК ВКП (б) «Крокодил» был передан «Правде» и с этого времени начал участвовать во всех советских политических кампаниях. Редактором обновлённого журнала стал М. Е. Кольцов, его заместителем — Л. И. Лагин. Заведовать редакцией стал Бухов, сотрудничавший с ОГПУ-НКВД. В 1936—1940 годах многие сотрудники журнала, работавшие при Мануильском, были репрессированы[3].

С 1934 года «Крокодил» являлся важнейшим официальным рупором политики на всех уровнях общественно-политической жизни. В журнале публиковались как сатирические материалы, так и иллюстрации значительных достижений СССР.

После войны около двадцати лет главным редактором журнала был М. Г. Семёнов. Долгое время от партии к нему был приставлен функционер Б. А. Егоров, который в противовес Семёнову пытался соблюдать установки партийного руководства[4].

Сатира «Крокодила» не ограничивалась мелкими бытовыми темами — разоблачениями бюрократов, пьяниц, взяточников, халтурщиков, стиляг, а также критикой некомпетентных руководителей среднего и низшего звена, она также отражала ключевые вопросы и центральные события внутренней и внешней политики, простираясь от обличений Льва Троцкого, шпионов и «врагов народа» до бичевания западногерманского реваншизма, американского империализма и его сателлитов, колониализма, НАТО и т. д. Вплоть до начала Перестройки сатира журнала сохраняла жёсткий характер, за минимальными исключениями.

В соответствующие исторические периоды «Крокодил» придерживался политики борьбы с «безродными космополитами» и т. д. Во время «дела врачей» журнал публиковал карикатуры экстремального характера, значительно превосходящие по злобности аналогичные материалы других советских периодических изданий. Кинорежиссёр Михаил Ромм отмечал преувеличенную оскорбительность ряда карикатур подчёркнуто расовой направленности, публиковавшихся в «Крокодиле» между мартом 1949 и январём 1953.[5][6]

Новый Крокодил

В 2000 году в связи с недостаточным финансированием «Крокодил» перестал издаваться.

С сентября 2001 года группой бывших «крокодильцев» начал выпускаться журнал «Новый Крокодил», просуществовавший до августа 2004 года. Издание журнала с названием «Крокодил» возобновилось в Москве в августе 2005 года под редакцией журналиста Сергея Мостовщикова. Одним из акционеров был главный редактор газеты «Новая газета» Дмитрий Муратов. Рассчитанный не на широкие массы, а на узкий круг читателей, он не смог завоевать прежней известности и окончательно закрылся в 2008 году[7].

Содержание

Постоянные рубрики

  • «Вилы в бок!» — фельетоны на разные темы.
  • «Крокодил помог» — статьи о мерах, принятых по итогам публикаций журнала; если тема получала продолжение, существовали рубрики «По тому же поводу», «Отклики и реплики» и др.
  • «Нарочно не придумаешь» (с 1959 г.) — коллекция разнообразных курьёзов в печати, агитации, быту и т. д.
  • «Мимоходом» — афоризмы. В новогодних номерах рубрика называлась «Иголки с ёлки».
  • «Улыбки разных широт» (с 1971 г.) — иностранный юмор. В новогодних номерах часто называлась «Анекдоты, рассказанные под ёлкой». С 1988 года переименована в «The Crocodile etc.»
  • «Крокодильский весёлый кроссворд» (с 1983 г.).
  • «Ба, знакомые всё лица!» (с 1983 г.) — шаржи и эпиграммы на деятелей культуры и искусства.
  • «В нашем цехе» — сообщения о новинках: новых сатирических и юмористических книгах, пьесах, фильмах и т. д.
  • «Таланты и поклонники» — фельетоны и карикатуры на темы, связанные с искусством, главным образом сценическим.
  • «Под углом 40 градусов» — фельетоны и карикатуры на антиалкогольную тему.
  • «Из зала — сюда» — судебные фельетоны.
  • «У Тотоши и Кокоши» — детская рубрика.
  • «Слова, слова…» (печатались в рубрике «Улыбки разных широт») — подборка иронических афоризмов, частью принадлежащих реально существующим (существовавшим) великим людям, частью — вымышленным (иногда под афоризмами на соответствующие темы стояли подписи вроде «Из записных книжек Дон Кихота»[8], «Фольклор шумерских ростовщиков»[9], «Собачий юмор»[10] и т. д.).
В Викицитатнике есть страница по теме
Слова, слова...
В Викицитатнике есть страница по теме
Нарочно не придумаешь
  • «Крокодилинки» — юмористические карикатуры.
  • «Крокодильский изозалп» — подборки сатирических карикатур на разные темы.
  • «Крокодильский концерт» — сатирические карикатуры с подписями-цитатами из популярных песен.
  • «Вокруг света и тьмы» — карикатуры, фельетоны, памфлеты «на международные темы» (т.е. высмеивающие западный образа жизни). Другие названия данной рубрики в разные годы — «Эхо», «Эхо событий», «Крокодильским взглядом», «ТАК - Телеграфное агентство Крокодила».
  • «Субъективные мини-кинорецензии» (начало 1980-х гг.) — эпиграммы, посвящённые новым фильмам. Автором эпиграмм был писатель Владимир Волин (1924-1988).

Персонажи журнала

На страницах журнала часто появлялись вымышленные персонажи, которым придавались черты реально существующих персон. К таким персонажам относятся:

  • Крокодил — постоянный персонаж фельетонов, карикатур и заставок, а также рисованной серии «Мультипликационный Крокодил». Изображался в виде красного крокодила с вилами и трубкой (трубка в разные годы то исчезала, то снова появлялась). Комсомолец с 1922 г. (то есть с рождения; № 28, 1968). «Воспитывал» двух сыновей — Тотошу и Кокошу (см.). «Обладал» трехкомнатной квартирой в Москве (№ 36, 1987) и автомобилем «Жигули» (№ 18, 1981; модель неизвестна). В 1990 г. «основал» собственную партию — РКП (развлекательная крокодильская партия). «Скончался» в 1992 г от острой финансовой недостаточности; после гражданской панихиды тело было предано воде (№ 6, 1992).
  • Тотоша и Кокоша — дети Крокодила (имена заимствованы из произведений К. Чуковского «Крокодил» и «Мойдодыр»), «ведущие» рубрики «У Тотоши и Кокоши» (1982—1989). Изображались в виде красных крокодильчиков-близнецов. По заверению Крокодила (№ 36, 1990) к началу 1990-х гг. выросли, после чего Тотоша занялся менеджментом, а Кокоша уехал в США делать развлекательные журналы для мужчин. Если учесть, что в 1991 г. рубрика возобновилась, можно предположить, что у Крокодила появились внуки.
  • Большая Крокодила — жена Крокодила. По заверению последнего (№ 36, 1990) сошла с ума еще в 1930 -е гг., что нашло отражение в известной песне.
  • Нильский Крокодил — старший брат Крокодила, коренной африканец. Со старшим братом Крокодил «совершил» путешествие по освобожденным странам Африки, в результате чего появился № 25 за 1960 г.
  • Лев Скамейкин — вымышленный корреспондент крокодильской газеты «Вокруг света и тьмы» в 1976—1980 и 1985 гг. Имя журналиста является контаминацией имен журналистов Льва Рубашкина и Яна Скамейкина из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой телёнок».
  • Евгений Дотошный — сыщик, персонаж фельетонов и комиксов, публиковавшихся под рубрикой «Документальный детектив» (1982—1984)
  • Я. Хмельной — вымышленный корреспондент вымышленной газеты «Собутыльник», хронический алкоголик («борец с трезвостью»). Под именем Я. Хмельного публиковались фельетоны на антиалкогольные темы. Название газеты «Собутыльник», возможно, является аллюзией на «Собеседник» — название приложения к газете «Комсомольская правда».
  • Катюша — эмблема XII Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Москве. Изображалась в виде девушки в русском сарафане и кокошнике в форме фестивальной ромашки. С Катюшей Крокодил «совершил» прогулку по фестивальной Москве, в результате чего появился № 21 за 1985 г.
  • Старик Синицкий — сын Зоси Синицкой и правнук старика Синицкого из романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой телёнок», потомственный сочинитель головоломок. Являлся «ведущим» рубрики «Шевели мозговой извилиной» (1986—1988).
  • Принцесса Турандот и принц Калаф — персонажи комедии Карло Гоцци «Принцесса Турандот». Являлись «ведущими» рубрики «Турандот» (1989—1992), сменившей рубрику «Шевели мозговой извилиной».
  • Валентин Л. Подсвечников — частный предприниматель, основатель кооператива «Витамин С» (витамин смеха). В результате заключенного между Крокодилом и Подсвечниковым договора появился № 10 за 1989 г.
  • Арлекин и Коломбина — персонажи драмы А. Блока «Балаганчик», причем в «Крокодиле» Арлекин играл роль юмориста-неформала, а Коломбина — заформализованной сатирессы. Вместе с Арлекином и Коломбиной (а также зашедшим к ним в гости Блоком) Крокодил «создал» № 10 за 1990 г.

Резонансные публикации

  • По словам писателя Александра Кабакова, слово «стиляга» «придумал фельетонист журнала „Крокодил“»[11] (возможно, имелся в виду фельетон Дмитрия Беляева «Стиляга (Из серии „Типы, уходящие в прошлое“)», опубликованный в «Крокодиле» № 7 за 1949 год).

Главные редакторы журнала

Известные работники журнала

Писатели, поэты

Карикатуристы

Юбилейные и тематические номера

Юбилейные

Событийные

Тематические

  • № 28, 1925 — «О хулиганстве»
  • № 13, 1930 — «Строительный»
  • № 15, 1930 — «Пожарный»
  • № 20, 1930 — «Мясной»
  • № 1, 1931 — Борьба с вредительством
  • № 5, 1932 — О болтовне
  • № 37, 1933 — «„Крокодил“ — авиации»
  • № 13, 1934 — «О животных»
  • № 7-8, 1935 — «Театральный»
  • № 13-14, 1935 — «Спортивный»
  • № 17-18, 1935 — «Специальный курортный номер»
  • № 28-29, 1935 — «Специальный цирковой номер»
  • № 35-36, 1935 — «Специальный сказочный номер»
  • № 30-31, 1935 — «О хорошем тоне и приличном обществе»
  • № 5, 1936 — «Советская военная крокодильская энциклопедия»
  • № 12, 1936 — «Комсомольский»
  • № 30, 1936 — «Крокодильская сатирическая энциклопедия»
  • № 33, 1936 — «Чёрная книга» (антифранковский номер)
  • № 14, 1937 — «О бдительности»
  • № 15, 1937 — «Архитектурно-строительный»
  • № 19, 1937 — «Отдыхающим и путешествующим»
  • № 21, 1937 — «Школьный»
  • № 28, 1937 — «История с географией»
  • № 17, 1938 — «Экскурсия в Киев»
  • № 5, 1939 — «Красноармейский»
  • № 12, 1939 — «Первомайский»
  • № 27, 1939 — «Крокодил переходит границы» (о присоединении к СССР Западной Украины и Западной Белоруссии)
  • № 21, 1940 — «Мой путеводитель»
  • № 9-10, 1944 — «Ленинградский»
  • № 8, 1949 — «Цитируя классиков»
  • № 30, 1949 — «Интернациональный»
  • № 25, 1950 — «Руки прочь от Кореи!»
  • № 4, 1952 — «Просим слова!» (детский номер)
  • № 36, 1952 — «Крокодильские типы»
  • № 12, 1953 — «Первомайский»
  • № 18, 1956 — «Летний»
  • № 27, 1956 — «Осенний»
  • № 17, 1957 — «Ленинградский»
  • № 35, 1958 — «Заинтересованное лицо» (школьный номер)
  • № 2, 1959 — Прогноз результатов семилетки
  • № 11, 1959 — «Природа и люди»
  • № 16, 1959 — «Поговорим о Копейке»
  • № 35, 1959 — «Крокодил женится»
  • № 20, 1960 — «Спутник туриста»
  • № 25, 1960 — «Крокодил идёт по Африке» (антиколониальный номер)
  • № 36, 1960 — «„Крокодил“ в 20.. году»
  • № 17, 1961 — «Детский»
  • № 22, 1961 — «Спортивный»
  • № 27, 1961 — «Снимаем грим!» (антикапиталистический номер)
  • № 29, 1961 — «Улыбки друзей»
  • № 17, 1962 — «Небожественные страницы» (антирелигиозный номер)
  • № 12, 1963 — «Весенний календарь Крокодила»
  • № 5, 1964 — «Семейный»
  • № 18, 1966 — «Умеем ли мы отдыхать?»
  • № 29, 1967 — «Интернациональный»
  • № 4, 1968 — «На рабочем месте»
  • № 16, 1968 — «Бремя летних отпусков»
  • № 16, 1968 — «Как ваше здоровье?» (медицинский номер)
  • № 27, 1969 — «На ниве просвещения»
  • № 32, 1969 — «Колхозный»
  • № 9, 1971 — «Крокодил о времени»
  • № 17, 1971 — «В мире животных»
  • № 25, 1971 — «Моё ателье»
  • № 35, 1971 — «Выставка плоховатых вещей (ВПВ-71)»
  • № 36, 1971 — «Крокодильские новогодние советы»
  • № 27, 1972 — «Крокодил на автомобиле»
  • № 36, 1973 — «Клуб Ча-ча»
  • № 29, 1974 — «Крокодил даёт прикурить»
  • № 25, 1975 — «Крокодил строит дом»
  • № 23, 1977 — «Крокодил идёт в отпуск»
  • № 27, 1979 — «Уральские самоцветы»
  • № 35, 1979 — «Крокодил Гена» (детский номер)
  • № 36, 1979 — «От великого до смешного»
  • № 36, 1980 — «Крокодильский почтамт»
  • № 14, 1981 — «Крокодильский лицей» (произведения молодых авторов)
  • № 15, 1983 — «Крокодильский лицей» (произведения молодых авторов)
  • № 36, 1983 — «Крокодильский маскарад»
  • № 7, 1984 — «Полезные советы женщинам»
  • № 36, 1984 — «Крокодильский гороскоп»
  • № 36, 1985 — «Крокодильские игры»
  • № 5, 1986 — «Бесхозяйственность»
  • № 6, 1986 — «Даёшь ускорение!»
  • № 7, 1986 — Номер, посвящённый НТР
  • № 36, 1986 — «Крокодильская ярмарка»
  • № 36, 1987 — «В семейном кругу»
  • № 10, 1988 — Первоапрельский номер
  • № 24, 1988 — «Природа и человек»
  • № 36, 1988 — «Крокодильский новогодний театр»
  • № 10, 1989 — Выпуск к 8 Марта
  • № 25, 1989 — «Неформальный выпуск»
  • № 7, 1990 — Выпуск к 8 Марта
  • № 10, 1990 — «Пожалте в балаган!» (первоапрельский номер)
  • № 16, 1990 — «Смеющиеся Штаты Америки»
  • № 36, 1991 — «Новогодний путч»
  • № 6, 1992 — «Крокодил: „Приказываю долго жить!“»

Номера по письмам читателей

  • № 15, 1981
  • № 22, 1981
  • № 31, 1987

Полиграфические и художественные особенности

Из-за ограничений печатной машины полиграфия «Крокодила» до 1980-х годов была своеобразной. Одна сторона печаталась в четыре краски (то есть была полноцветной), вторая — в две (чёрная и цветная).

Интересные факты

Развитие советской авиации на раннем этапе проводилось отчасти на добровольные пожертвования граждан (иногда это принимало комические формы, что отражено в стихотворном фельетоне В. В. Маяковского «Ух, и весело!»). «Крокодил» не остался в стороне от почина: в конце 1920-х на собранные среди подписчиков журнала и его сотрудников средства был построен самолёт.

Среди сочинений Шостаковича, который был известен своей склонностью к сатире, числится произведение под названием «5 романсов на слова из журнала „Крокодил“» (1965), тексты которых были заимствованы из рубрики «Нарочно не придумаешь».

В 1976—1979 гг. в журнале существовал раздел «Молодёжный Сатиробус», освещавший жизнь молодёжи и представляющий собой как бы уменьшенный вариант «Крокодила». Ведущим рубрики был молодой журналист Михаил Казовский. Главное отличие «Сатиробуса» от «Крокодила» состояло в том, что в «Сатиробусе» публиковались материалы исключительно на внутренние темы. Любопытно, что многие рубрики «Сатиробуса» были прямыми аналогами соответствующих рубрик «Крокодила»:

  • «Моральный тупик», «Детская комната милиции», «Химчистка» — «Вилы в бок»
  • «Сатиробус оставил след» — «Крокодил помог»
  • «Изостудия „Проба фломастера“» — «Крокодилинки»
  • «Кафе „Клыки Пегаса“» — «Стихопад»
  • «Гостиница „Интурист“» — «Улыбки разных широт»
  • "Стадион «У подножия Олимпа» — «КроСС» («крокодильская спортивная страница»)
  • «Закусочная» (впоследствии «Заправочная станция») — «Нарочно не придумаешь»
  • «Ателье „Визг моды“», «Клуб „До-диез“» — «Таланты и поклонники»
  • «Главпочтамт» — «Мой недолгий ящик»

На страницах «Сатиробуса» был проведён всесоюзный конкурс на лучшую юмористическую молодёжную песню — председателем жюри стал Никита Богословский, в жюри входили Валентина Толкунова, Сигизмунд Кац и Владимир Высоцкий. Четыре песни-лауреата вышли отдельной пластинкой на фирме «Мелодия» под названием «Песни Крокодила». Одна из них — «Песенка первоклассника» («То ли еще будет, ой-ой-ой»), перепетая Аллой Пугачёвой, сделалась шлягером.

В 1979—1982 гг. при редакции «Крокодила» функционировали также студии молодых фельетонистов («Крокодильский Лицей») и студия молодых карикатуристов. Перед молодыми слушателями выступали ведущие сотрудники журнала и известные сатирики.

В 1987—93 в «Крокодиле» существовала т. н. «молодёжная редакция», выпустившая несколько острых тематических номеров (с пародией на ГКЧП, с критикой сталинизма к 110-й годовщине со дня рождения И.Сталина, а также номер, позитивно освещавший неформальные молодёжные движения). В редакцию входили молодые сотрудники журнала — Рэм Петров, Наталия Грачёва, Леонид Флорентьев, Михаил Казовский, Владимир Мочалов, Андрей Бенюх, Рубен Бекназар-Юзбашев, Алексей Смирнов.

Мнения

Один из известных художников «Крокодила» Герман Огородников утверждал, что без прежней советской художественной редакции, профессиональной «худколлегии», жанр оказался потерян, а многие художники журнала утратили навыки[12]:

Я сейчас всем говорю, что как только пропал «Крокодил» все наши карикатуристы дисквалифицировались! Абсолютно никто не может ничего сделать!

— Карикатурист «Крокодила» Герман Огородников даёт интервью художнику Максиму Митрофанову[13].

Аналогичные издания

Аналогичные журналы существовали (некоторые и сейчас существуют) во всех союзных и шести автономных республиках СССР:

а также в странах социалистического лагеря:

Аналогом «Крокодила» на киноэкране являлся киножурнал «Фитиль».

Из западных аналогов близок по подаче информации к французскому еженедельнику «Канар аншене» и британскому изданию «Прайвэт Ай».

Постсоветские аналоги (в контексте сатирического подхода к описываемым объектам): проекты «Московская комсомолка» и «the eXile».

Напишите отзыв о статье "Крокодил (журнал)"

Примечания

  1. см.: А. В. Блюм. За кулисами «Министерства правды». Тайная история советской цензуры. СПб, 1994
  2. Скороходов Г. А. Сатирическая журналистика («Крокодил», «Лапоть», «Смехач», «Чудак») // Очерки истории русской советской журналистики. М.: Наука, 1968. С. 469.
  3. Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920-х — 1930-х годов: Портреты и скандалы. М.: Форум, 2015. С. 240—273.
  4. Александр Моралевич. ЧАСТЬ ВТОРАЯ // [proza.ru/2008/02/12/566 Эксмо! ещё эксмо?]. — Проза.ру, 2008.
  5. Benjamin Pinkus. The Soviet Government and the Jews. 1948—1967. A documented study. General Editor: Jonathan Frankel. Cambridge, 1984, p. 112—113
  6. [krasnaia-gotika.livejournal.com/253537.html Обложка] журнала «Крокодил» № 8 от 20 марта 1949 года
  7. [www.mediaatlas.ru/editions/?a=view&id=5940 «Крокодил» на сайте «Media atlas»]
  8. Так был подписан афоризм «Куда безопаснее сражаться с ветряными мельницами, чем с флюгерами», «Крокодил», № 6, 1983.
  9. Так был подписан афоризм «Долг платежом страшен», «Крокодил», № 24, 1983.
  10. Так был подписан афоризм «Для собаки прогресс порой оборачивается цепью из нержавеющей стали», «Крокодил», № 1, 1983.
  11. [sibkray.ru/news/54/21952/ Александр Кабаков: Хочу тиражи, как у Минаева, но быть как Минаев — увольте]
  12. [cartoonia.ru/biblioteka-library/audio-i-video/german-ogorodnikov-ot-pervogo-litsa Герман Огородников «От первого лица»] «Большая энциклопедии карикатуры».
  13. [redakzia.ru/video/german-ogorodnikov-karikaturist Герман Огородников, карикатурист]

Ссылки

  • [propagandahistory.ru/743/Istoriya-zhurnala-Krokodil/ История журнала «Крокодил»]
  • [www.svoboda.org/audio/27325110.html О чем рыдал «Крокодил»?] // "Мифы и репутации" на Радио «Свобода»

Отрывок, характеризующий Крокодил (журнал)

Капитан сделал жест, выражающий то, что ежели бы он не понимал, то он все таки просит продолжать.
– L'amour platonique, les nuages… [Платоническая любовь, облака…] – пробормотал он. Выпитое ли вино, или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не знает и не узнает никого из действующих лиц его истории, или все вместе развязало язык Пьеру. И он шамкающим ртом и маслеными глазами, глядя куда то вдаль, рассказал всю свою историю: и свою женитьбу, и историю любви Наташи к его лучшему другу, и ее измену, и все свои несложные отношения к ней. Вызываемый вопросами Рамбаля, он рассказал и то, что скрывал сначала, – свое положение в свете и даже открыл ему свое имя.
Более всего из рассказа Пьера поразило капитана то, что Пьер был очень богат, что он имел два дворца в Москве и что он бросил все и не уехал из Москвы, а остался в городе, скрывая свое имя и звание.
Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося в Москве, на Петровке, пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся в городе.
Ничего страшного не было в небольшом отдаленном пожаре в огромном городе.
Глядя на высокое звездное небо, на месяц, на комету и на зарево, Пьер испытывал радостное умиление. «Ну, вот как хорошо. Ну, чего еще надо?!» – подумал он. И вдруг, когда он вспомнил свое намерение, голова его закружилась, с ним сделалось дурно, так что он прислонился к забору, чтобы не упасть.
Не простившись с своим новым другом, Пьер нетвердыми шагами отошел от ворот и, вернувшись в свою комнату, лег на диван и тотчас же заснул.


На зарево первого занявшегося 2 го сентября пожара с разных дорог с разными чувствами смотрели убегавшие и уезжавшие жители и отступавшие войска.
Поезд Ростовых в эту ночь стоял в Мытищах, в двадцати верстах от Москвы. 1 го сентября они выехали так поздно, дорога так была загромождена повозками и войсками, столько вещей было забыто, за которыми были посылаемы люди, что в эту ночь было решено ночевать в пяти верстах за Москвою. На другое утро тронулись поздно, и опять было столько остановок, что доехали только до Больших Мытищ. В десять часов господа Ростовы и раненые, ехавшие с ними, все разместились по дворам и избам большого села. Люди, кучера Ростовых и денщики раненых, убрав господ, поужинали, задали корму лошадям и вышли на крыльцо.
В соседней избе лежал раненый адъютант Раевского, с разбитой кистью руки, и страшная боль, которую он чувствовал, заставляла его жалобно, не переставая, стонать, и стоны эти страшно звучали в осенней темноте ночи. В первую ночь адъютант этот ночевал на том же дворе, на котором стояли Ростовы. Графиня говорила, что она не могла сомкнуть глаз от этого стона, и в Мытищах перешла в худшую избу только для того, чтобы быть подальше от этого раненого.
Один из людей в темноте ночи, из за высокого кузова стоявшей у подъезда кареты, заметил другое небольшое зарево пожара. Одно зарево давно уже видно было, и все знали, что это горели Малые Мытищи, зажженные мамоновскими казаками.
– А ведь это, братцы, другой пожар, – сказал денщик.
Все обратили внимание на зарево.
– Да ведь, сказывали, Малые Мытищи мамоновские казаки зажгли.
– Они! Нет, это не Мытищи, это дале.
– Глянь ка, точно в Москве.
Двое из людей сошли с крыльца, зашли за карету и присели на подножку.
– Это левей! Как же, Мытищи вон где, а это вовсе в другой стороне.
Несколько людей присоединились к первым.
– Вишь, полыхает, – сказал один, – это, господа, в Москве пожар: либо в Сущевской, либо в Рогожской.
Никто не ответил на это замечание. И довольно долго все эти люди молча смотрели на далекое разгоравшееся пламя нового пожара.
Старик, графский камердинер (как его называли), Данило Терентьич подошел к толпе и крикнул Мишку.
– Ты чего не видал, шалава… Граф спросит, а никого нет; иди платье собери.
– Да я только за водой бежал, – сказал Мишка.
– А вы как думаете, Данило Терентьич, ведь это будто в Москве зарево? – сказал один из лакеев.
Данило Терентьич ничего не отвечал, и долго опять все молчали. Зарево расходилось и колыхалось дальше и дальше.
– Помилуй бог!.. ветер да сушь… – опять сказал голос.
– Глянь ко, как пошло. О господи! аж галки видно. Господи, помилуй нас грешных!
– Потушат небось.
– Кому тушить то? – послышался голос Данилы Терентьича, молчавшего до сих пор. Голос его был спокоен и медлителен. – Москва и есть, братцы, – сказал он, – она матушка белока… – Голос его оборвался, и он вдруг старчески всхлипнул. И как будто только этого ждали все, чтобы понять то значение, которое имело для них это видневшееся зарево. Послышались вздохи, слова молитвы и всхлипывание старого графского камердинера.


Камердинер, вернувшись, доложил графу, что горит Москва. Граф надел халат и вышел посмотреть. С ним вместе вышла и не раздевавшаяся еще Соня, и madame Schoss. Наташа и графиня одни оставались в комнате. (Пети не было больше с семейством; он пошел вперед с своим полком, шедшим к Троице.)
Графиня заплакала, услыхавши весть о пожаре Москвы. Наташа, бледная, с остановившимися глазами, сидевшая под образами на лавке (на том самом месте, на которое она села приехавши), не обратила никакого внимания на слова отца. Она прислушивалась к неумолкаемому стону адъютанта, слышному через три дома.
– Ах, какой ужас! – сказала, со двора возвративись, иззябшая и испуганная Соня. – Я думаю, вся Москва сгорит, ужасное зарево! Наташа, посмотри теперь, отсюда из окошка видно, – сказала она сестре, видимо, желая чем нибудь развлечь ее. Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, что у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи. Наташа находилась в этом состоянии столбняка с нынешнего утра, с того самого времени, как Соня, к удивлению и досаде графини, непонятно для чего, нашла нужным объявить Наташе о ране князя Андрея и о его присутствии с ними в поезде. Графиня рассердилась на Соню, как она редко сердилась. Соня плакала и просила прощенья и теперь, как бы стараясь загладить свою вину, не переставая ухаживала за сестрой.
– Посмотри, Наташа, как ужасно горит, – сказала Соня.
– Что горит? – спросила Наташа. – Ах, да, Москва.
И как бы для того, чтобы не обидеть Сони отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что, очевидно, не могла ничего видеть, и опять села в свое прежнее положение.
– Да ты не видела?
– Нет, право, я видела, – умоляющим о спокойствии голосом сказала она.
И графине и Соне понятно было, что Москва, пожар Москвы, что бы то ни было, конечно, не могло иметь значения для Наташи.
Граф опять пошел за перегородку и лег. Графиня подошла к Наташе, дотронулась перевернутой рукой до ее головы, как это она делала, когда дочь ее бывала больна, потом дотронулась до ее лба губами, как бы для того, чтобы узнать, есть ли жар, и поцеловала ее.
– Ты озябла. Ты вся дрожишь. Ты бы ложилась, – сказала она.
– Ложиться? Да, хорошо, я лягу. Я сейчас лягу, – сказала Наташа.
С тех пор как Наташе в нынешнее утро сказали о том, что князь Андрей тяжело ранен и едет с ними, она только в первую минуту много спрашивала о том, куда? как? опасно ли он ранен? и можно ли ей видеть его? Но после того как ей сказали, что видеть его ей нельзя, что он ранен тяжело, но что жизнь его не в опасности, она, очевидно, не поверив тому, что ей говорили, но убедившись, что сколько бы она ни говорила, ей будут отвечать одно и то же, перестала спрашивать и говорить. Всю дорогу с большими глазами, которые так знала и которых выражения так боялась графиня, Наташа сидела неподвижно в углу кареты и так же сидела теперь на лавке, на которую села. Что то она задумывала, что то она решала или уже решила в своем уме теперь, – это знала графиня, но что это такое было, она не знала, и это то страшило и мучило ее.
– Наташа, разденься, голубушка, ложись на мою постель. (Только графине одной была постелена постель на кровати; m me Schoss и обе барышни должны были спать на полу на сене.)
– Нет, мама, я лягу тут, на полу, – сердито сказала Наташа, подошла к окну и отворила его. Стон адъютанта из открытого окна послышался явственнее. Она высунула голову в сырой воздух ночи, и графиня видела, как тонкие плечи ее тряслись от рыданий и бились о раму. Наташа знала, что стонал не князь Андрей. Она знала, что князь Андрей лежал в той же связи, где они были, в другой избе через сени; но этот страшный неумолкавший стон заставил зарыдать ее. Графиня переглянулась с Соней.
– Ложись, голубушка, ложись, мой дружок, – сказала графиня, слегка дотрогиваясь рукой до плеча Наташи. – Ну, ложись же.
– Ах, да… Я сейчас, сейчас лягу, – сказала Наташа, поспешно раздеваясь и обрывая завязки юбок. Скинув платье и надев кофту, она, подвернув ноги, села на приготовленную на полу постель и, перекинув через плечо наперед свою недлинную тонкую косу, стала переплетать ее. Тонкие длинные привычные пальцы быстро, ловко разбирали, плели, завязывали косу. Голова Наташи привычным жестом поворачивалась то в одну, то в другую сторону, но глаза, лихорадочно открытые, неподвижно смотрели прямо. Когда ночной костюм был окончен, Наташа тихо опустилась на простыню, постланную на сено с края от двери.
– Наташа, ты в середину ляг, – сказала Соня.
– Нет, я тут, – проговорила Наташа. – Да ложитесь же, – прибавила она с досадой. И она зарылась лицом в подушку.
Графиня, m me Schoss и Соня поспешно разделись и легли. Одна лампадка осталась в комнате. Но на дворе светлело от пожара Малых Мытищ за две версты, и гудели пьяные крики народа в кабаке, который разбили мамоновские казаки, на перекоске, на улице, и все слышался неумолкаемый стон адъютанта.
Долго прислушивалась Наташа к внутренним и внешним звукам, доносившимся до нее, и не шевелилась. Она слышала сначала молитву и вздохи матери, трещание под ней ее кровати, знакомый с свистом храп m me Schoss, тихое дыханье Сони. Потом графиня окликнула Наташу. Наташа не отвечала ей.
– Кажется, спит, мама, – тихо отвечала Соня. Графиня, помолчав немного, окликнула еще раз, но уже никто ей не откликнулся.
Скоро после этого Наташа услышала ровное дыхание матери. Наташа не шевелилась, несмотря на то, что ее маленькая босая нога, выбившись из под одеяла, зябла на голом полу.
Как бы празднуя победу над всеми, в щели закричал сверчок. Пропел петух далеко, откликнулись близкие. В кабаке затихли крики, только слышался тот же стой адъютанта. Наташа приподнялась.
– Соня? ты спишь? Мама? – прошептала она. Никто не ответил. Наташа медленно и осторожно встала, перекрестилась и ступила осторожно узкой и гибкой босой ступней на грязный холодный пол. Скрипнула половица. Она, быстро перебирая ногами, пробежала, как котенок, несколько шагов и взялась за холодную скобку двери.
Ей казалось, что то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце.
Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую, холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босой ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь в избу, где лежал князь Андрей. В избе этой было темно. В заднем углу у кровати, на которой лежало что то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.
Наташа с утра еще, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо.
Весь день она жила только надеждой того, что ночью она уввдит его. Но теперь, когда наступила эта минута, на нее нашел ужас того, что она увидит. Как он был изуродован? Что оставалось от него? Такой ли он был, какой был этот неумолкавший стон адъютанта? Да, он был такой. Он был в ее воображении олицетворение этого ужасного стона. Когда она увидала неясную массу в углу и приняла его поднятые под одеялом колени за его плечи, она представила себе какое то ужасное тело и в ужасе остановилась. Но непреодолимая сила влекла ее вперед. Она осторожно ступила один шаг, другой и очутилась на середине небольшой загроможденной избы. В избе под образами лежал на лавках другой человек (это был Тимохин), и на полу лежали еще два какие то человека (это были доктор и камердинер).
Камердинер приподнялся и прошептал что то. Тимохин, страдая от боли в раненой ноге, не спал и во все глаза смотрел на странное явление девушки в бедой рубашке, кофте и вечном чепчике. Сонные и испуганные слова камердинера; «Чего вам, зачем?» – только заставили скорее Наташу подойти и тому, что лежало в углу. Как ни страшно, ни непохоже на человеческое было это тело, она должна была его видеть. Она миновала камердинера: нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидала лежащего с выпростанными руками на одеяле князя Андрея, такого, каким она его всегда видела.
Он был таков же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложенного воротника рубашки, давали ему особый, невинный, ребяческий вид, которого, однако, она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени.
Он улыбнулся и протянул ей руку.


Для князя Андрея прошло семь дней с того времени, как он очнулся на перевязочном пункте Бородинского поля. Все это время он находился почти в постояниом беспамятстве. Горячечное состояние и воспаление кишок, которые были повреждены, по мнению доктора, ехавшего с раненым, должны были унести его. Но на седьмой день он с удовольствием съел ломоть хлеба с чаем, и доктор заметил, что общий жар уменьшился. Князь Андрей поутру пришел в сознание. Первую ночь после выезда из Москвы было довольно тепло, и князь Андрей был оставлен для ночлега в коляске; но в Мытищах раненый сам потребовал, чтобы его вынесли и чтобы ему дали чаю. Боль, причиненная ему переноской в избу, заставила князя Андрея громко стонать и потерять опять сознание. Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: «Что же чаю?» Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и, к удивлению и неудовольствию своему, заметил, что пульс был лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор потому, что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может и что ежели он не умрет теперь, то он только с большими страданиями умрет несколько времени после. С князем Андреем везли присоединившегося к ним в Москве майора его полка Тимохина с красным носиком, раненного в ногу в том же Бородинском сражении. При них ехал доктор, камердинер князя, его кучер и два денщика.
Князю Андрею дали чаю. Он жадно пил, лихорадочными глазами глядя вперед себя на дверь, как бы стараясь что то понять и припомнить.
– Не хочу больше. Тимохин тут? – спросил он. Тимохин подполз к нему по лавке.
– Я здесь, ваше сиятельство.
– Как рана?
– Моя то с? Ничего. Вот вы то? – Князь Андрей опять задумался, как будто припоминая что то.
– Нельзя ли достать книгу? – сказал он.
– Какую книгу?
– Евангелие! У меня нет.
Доктор обещался достать и стал расспрашивать князя о том, что он чувствует. Князь Андрей неохотно, но разумно отвечал на все вопросы доктора и потом сказал, что ему надо бы подложить валик, а то неловко и очень больно. Доктор и камердинер подняли шинель, которою он был накрыт, и, морщась от тяжкого запаха гнилого мяса, распространявшегося от раны, стали рассматривать это страшное место. Доктор чем то очень остался недоволен, что то иначе переделал, перевернул раненого так, что тот опять застонал и от боли во время поворачивания опять потерял сознание и стал бредить. Он все говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы ее туда.
– И что это вам стоит! – говорил он. – У меня ее нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку, – говорил он жалким голосом.
Доктор вышел в сени, чтобы умыть руки.
– Ах, бессовестные, право, – говорил доктор камердинеру, лившему ему воду на руки. – Только на минуту не досмотрел. Ведь вы его прямо на рану положили. Ведь это такая боль, что я удивляюсь, как он терпит.
– Мы, кажется, подложили, господи Иисусе Христе, – говорил камердинер.
В первый раз князь Андрей понял, где он был и что с ним было, и вспомнил то, что он был ранен и как в ту минуту, когда коляска остановилась в Мытищах, он попросился в избу. Спутавшись опять от боли, он опомнился другой раз в избе, когда пил чай, и тут опять, повторив в своем воспоминании все, что с ним было, он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые, сулившие ему счастие мысли. И мысли эти, хотя и неясно и неопределенно, теперь опять овладели его душой. Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье и что это счастье имело что то такое общее с Евангелием. Потому то он попросил Евангелие. Но дурное положение, которое дали его ране, новое переворачиванье опять смешали его мысли, и он в третий раз очнулся к жизни уже в совершенной тишине ночи. Все спали вокруг него. Сверчок кричал через сени, на улице кто то кричал и пел, тараканы шелестели по столу и образам, в осенняя толстая муха билась у него по изголовью и около сальной свечи, нагоревшей большим грибом и стоявшей подле него.
Душа его была не в нормальном состоянии. Здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, но имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить все свое внимание. Здоровый человек в минуту глубочайшего размышления отрывается, чтобы сказать учтивое слово вошедшему человеку, и опять возвращается к своим мыслям. Душа же князя Андрея была не в нормальном состоянии в этом отношении. Все силы его души были деятельнее, яснее, чем когда нибудь, но они действовали вне его воли. Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такой силой, ясностью и глубиною, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии; но вдруг, посредине своей работы, она обрывалась, заменялась каким нибудь неожиданным представлением, и не было сил возвратиться к ней.
«Да, мне открылась новое счастье, неотъемлемое от человека, – думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно раскрытыми, остановившимися глазами. Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви! Понять его может всякий человек, но сознать и предписать его мот только один бог. Но как же бог предписал этот закон? Почему сын?.. И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная, в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой то тихий, шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: „И пити пити питии“ потом „и ти тии“ опять „и пити пити питии“ опять „и ти ти“. Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самой серединой воздвигалось какое то странное воздушное здание из тонких иголок или лучинок. Он чувствовал (хотя это и тяжело ему было), что ему надо было старательна держать равновесие, для того чтобы воздвигавшееся здание это не завалилось; но оно все таки заваливалось и опять медленно воздвигалось при звуках равномерно шепчущей музыки. „Тянется! тянется! растягивается и все тянется“, – говорил себе князь Андрей. Вместе с прислушаньем к шепоту и с ощущением этого тянущегося и воздвигающегося здания из иголок князь Андрей видел урывками и красный, окруженный кругом свет свечки и слышал шуршанъе тараканов и шуршанье мухи, бившейся на подушку и на лицо его. И всякий раз, как муха прикасалась к егв лицу, она производила жгучее ощущение; но вместе с тем его удивляло то, что, ударяясь в самую область воздвигавшегося на лице его здания, муха не разрушала его. Но, кроме этого, было еще одно важное. Это было белое у двери, это была статуя сфинкса, которая тоже давила его.
«Но, может быть, это моя рубашка на столе, – думал князь Андрей, – а это мои ноги, а это дверь; но отчего же все тянется и выдвигается и пити пити пити и ти ти – и пити пити пити… – Довольно, перестань, пожалуйста, оставь, – тяжело просил кого то князь Андрей. И вдруг опять выплывала мысль и чувство с необыкновенной ясностью и силой.
«Да, любовь, – думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит за что нибудь, для чего нибудь или почему нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и все таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних, любить врагов своих. Все любить – любить бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно любить любовью божеской. И от этого то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он… Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе ее душу. И он понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз поняд всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидать ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать…»
И пити пити пити и ти ти, и пити пити – бум, ударилась муха… И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что то происходило особенное. Все так же в этом мире все воздвигалось, не разрушаясь, здание, все так же тянулось что то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка сфинкс лежала у двери; но, кроме всего этого, что то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс, стоячий, явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал.
«О, как тяжел этот неперестающий бред!» – подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтобы опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек, окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую изо всех людей в мире ему более всего хотелось любить той новой, чистой божеской любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленях. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа, и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленях, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что то.
Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.
– Вы? – сказал он. – Как счастливо!
Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрогиваясь губами.
– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!
– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.
– Простите…
– Что простить? – спросил князь Андрей.
– Простите меня за то, что я сделала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.
– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.
Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. Сзади их послышался говор.
Петр камердинер, теперь совсем очнувшийся от сна, разбудил доктора. Тимохин, не спавший все время от боли в ноге, давно уже видел все, что делалось, и, старательно закрывая простыней свое неодетое тело, ежился на лавке.
– Это что такое? – сказал доктор, приподнявшись с своего ложа. – Извольте идти, сударыня.
В это же время в дверь стучалась девушка, посланная графиней, хватившейся дочери.
Как сомнамбулка, которую разбудили в середине ее сна, Наташа вышла из комнаты и, вернувшись в свою избу, рыдая упала на свою постель.

С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым.
Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно, по словам доктора) умереть во время дороги на руках ее дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя вследствие теперь установившегося сближения между раненым князем Андреем и Наташей приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, еще менее Наташа и князь Андрей, не говорил об этом: нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения.


Пьер проснулся 3 го сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего то постыдного, совершенного накануне; это постыдное был вчерашний разговор с капитаном Рамбалем.
Часы показывали одиннадцать, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протер глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, Пьер вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.
«Уж не опоздал ли я? – подумал Пьер. – Нет, вероятно, он сделает свой въезд в Москву не ранее двенадцати». Пьер не позволял себе размышлять о том, что ему предстояло, но торопился поскорее действовать.
Оправив на себе платье, Пьер взял в руки пистолет и сбирался уже идти. Но тут ему в первый раз пришла мысль о том, каким образом, не в руке же, по улице нести ему это оружие. Даже и под широким кафтаном трудно было спрятать большой пистолет. Ни за поясом, ни под мышкой нельзя было поместить его незаметным. Кроме того, пистолет был разряжен, а Пьер не успел зарядить его. «Все равно, кинжал», – сказал себе Пьер, хотя он не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал сам с собою, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что он хотел убить Наполеона кинжалом. Но, как будто главная цель Пьера состояла не в том, чтобы исполнить задуманное дело, а в том, чтобы показать самому себе, что не отрекается от своего намерения и делает все для исполнения его, Пьер поспешно взял купленный им у Сухаревой башни вместе с пистолетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и спрятал его под жилет.
Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер, стараясь не шуметь и не встретить капитана, прошел по коридору и вышел на улицу.
Тот пожар, на который так равнодушно смотрел он накануне вечером, за ночь значительно увеличился. Москва горела уже с разных сторон. Горели в одно и то же время Каретный ряд, Замоскворечье, Гостиный двор, Поварская, барки на Москве реке и дровяной рынок у Дорогомиловского моста.
Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат, к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело. У большей части домов были заперты ворота и ставни. Улицы и переулки были пустынны. В воздухе пахло гарью и дымом. Изредка встречались русские с беспокойно робкими лицами и французы с негородским, лагерным видом, шедшие по серединам улиц. И те и другие с удивлением смотрели на Пьера. Кроме большого роста и толщины, кроме странного мрачно сосредоточенного и страдальческого выражения лица и всей фигуры, русские присматривались к Пьеру, потому что не понимали, к какому сословию мог принадлежать этот человек. Французы же с удивлением провожали его глазами, в особенности потому, что Пьер, противно всем другим русским, испуганно или любопытна смотревшим на французов, не обращал на них никакого внимания. У ворот одного дома три француза, толковавшие что то не понимавшим их русским людям, остановили Пьера, спрашивая, не знает ли он по французски?
Пьер отрицательно покачал головой и пошел дальше. В другом переулке на него крикнул часовой, стоявший у зеленого ящика, и Пьер только на повторенный грозный крик и звук ружья, взятого часовым на руку, понял, что он должен был обойти другой стороной улицы. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Он, как что то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение, боясь – наученный опытом прошлой ночи – как нибудь растерять его. Но Пьеру не суждено было донести в целости свое настроение до того места, куда он направлялся. Кроме того, ежели бы даже он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более четырех часов проехал из Дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль и теперь в самом мрачном расположении духа сидел в царском кабинете кремлевского дворца и отдавал подробные, обстоятельные приказания о мерах, которые немедленно должны были бытт, приняты для тушения пожара, предупреждения мародерства и успокоения жителей. Но Пьер не знал этого; он, весь поглощенный предстоящим, мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное – не по трудностям, но по несвойственности дела с своей природой; он мучился страхом того, что он ослабеет в решительную минуту и, вследствие того, потеряет уважение к себе.
Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую.
По мере того как Пьер приближался к Поварской, дым становился сильнее и сильнее, становилось даже тепло от огня пожара. Изредка взвивались огненные языка из за крыш домов. Больше народу встречалось на улицах, и народ этот был тревожнее. Но Пьер, хотя и чувствовал, что что то такое необыкновенное творилось вокруг него, не отдавал себе отчета о том, что он подходил к пожару. Проходя по тропинке, шедшей по большому незастроенному месту, примыкавшему одной стороной к Поварской, другой к садам дома князя Грузинского, Пьер вдруг услыхал подле самого себя отчаянный плач женщины. Он остановился, как бы пробудившись от сна, и поднял голову.
В стороне от тропинки, на засохшей пыльной траве, были свалены кучей домашние пожитки: перины, самовар, образа и сундуки. На земле подле сундуков сидела немолодая худая женщина, с длинными высунувшимися верхними зубами, одетая в черный салоп и чепчик. Женщина эта, качаясь и приговаривая что то, надрываясь плакала. Две девочки, от десяти до двенадцати лет, одетые в грязные коротенькие платьица и салопчики, с выражением недоумения на бледных, испуганных лицах, смотрели на мать. Меньшой мальчик, лет семи, в чуйке и в чужом огромном картузе, плакал на руках старухи няньки. Босоногая грязная девка сидела на сундуке и, распустив белесую косу, обдергивала опаленные волосы, принюхиваясь к ним. Муж, невысокий сутуловатый человек в вицмундире, с колесообразными бакенбардочками и гладкими височками, видневшимися из под прямо надетого картуза, с неподвижным лицом раздвигал сундуки, поставленные один на другом, и вытаскивал из под них какие то одеяния.
Женщина почти бросилась к ногам Пьера, когда она увидала его.
– Батюшки родимые, христиане православные, спасите, помогите, голубчик!.. кто нибудь помогите, – выговаривала она сквозь рыдания. – Девочку!.. Дочь!.. Дочь мою меньшую оставили!.. Сгорела! О о оо! для того я тебя леле… О о оо!
– Полно, Марья Николаевна, – тихим голосом обратился муж к жене, очевидно, для того только, чтобы оправдаться пред посторонним человеком. – Должно, сестрица унесла, а то больше где же быть? – прибавил он.
– Истукан! Злодей! – злобно закричала женщина, вдруг прекратив плач. – Сердца в тебе нет, свое детище не жалеешь. Другой бы из огня достал. А это истукан, а не человек, не отец. Вы благородный человек, – скороговоркой, всхлипывая, обратилась женщина к Пьеру. – Загорелось рядом, – бросило к нам. Девка закричала: горит! Бросились собирать. В чем были, в том и выскочили… Вот что захватили… Божье благословенье да приданую постель, а то все пропало. Хвать детей, Катечки нет. О, господи! О о о! – и опять она зарыдала. – Дитятко мое милое, сгорело! сгорело!