Кронеберг, Андрей Иванович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Андрей Иванович Кронеберг
Дата рождения:

1814(1814)

Место рождения:

Харьков

Дата смерти:

10 (22) апреля 1855(1855-04-22)

Место смерти:

Харьков

К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

Андре́й Ива́нович Кро́неберг (октябрь 1814, Харьков — 10 [22] апреля 1855, Харьков) — русский переводчик, критик, шахматист.

Окончил Московский университет. Дебютировал в печати переводом отрывков из «Макбета» Шекспира в альманахе «Надежда» (Харьков, 1834); входил в круг издателя альманаха А. Я. Кульчицкого. В 1838 познакомился в Москве с Белинским, сотрудничал с ним сначала в Отечественных записках потом перешел вместе с ним в журнал «Современник». В начале 1850-х гг. принял место управляющего сахарным заводом в Харьковской губернии[1].

Почти все переводы, помещавшиеся в «Современнике» 18471852, принадлежат ему, но его известность была основана исключительно на переводах Шекспира: «Гамлет» (Харьков, 1844), «Макбет» («СПб. Сборник» 1847 и отд. M. 1862), «Много шуму из ничего» («Соврем.», 1847) и «Двенадцатая ночь, или что угодно» («Отечественные записки», 1841).

Перевод «Гамлета» продолжительное время ставился на сцене или, по крайней мере, в позднейшие переводы вставлялись его лучшие монологи. Написал: «Последние романы Жорж Занд» («Соврем.», 1847, т. 1); «Драматическая литература в Германии» (ib., 1848, т. 8); расск. «Скрипка» (ib., 1850, т. 20 и 21) и др. Уже после смерти Кронеберга была напечатана его отдельная статья: «Роль Макбета из трагедии Шекспира, исполняемая г. Айра-Ольриджем» (М., 1862).

В середине XIX веке был известен как сильный шахматист-практик, знаток шахматной теории, переводчик статей Александра Петрова по теории дебютов для зарубежной печати. В конце 1840-х годов жил в Петербурге, неоднократно играл с Карлом Янишем, Ильёй Шумовым. Автор теоретического исследования, посвященного гамбиту коня (опубликовано посмертно). В историческом-литературном очерке «Шахматы», освещающем историю шахмат от эпохи Возрождения до середины XIX века, Кронеберг размышляет о связи шахмат с историей цивилизации, о пользе для человека шахматной игры, которая вступает «отчасти в область искусства, потому что она допускает вдохновение и творчество».

Ему принадлежит также теоретическое исследование одного из популярных тогда вариантов королевского гамбита.

Псевдонимы: Кр-Ъ, Чулков Владимир, Венцегорский А.





Семья

Жена: Мария Александровна. Их сын:

Напишите отзыв о статье "Кронеберг, Андрей Иванович"

Литература

  • Головачёва-Панаева А. Я. Воспоминания. М.: Захаров, 2002. — 448 с. — ISBN 5-8159-0198-9
  • В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений. Том XII Письма 1841—1848. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1956.
  • Линдер И. М. (переводчик Шекспира, исследователь королевского гамбита), в его кн.: У истоков шахматной культуры. — М., 1967.
  • Heinrich Croneberg’s Schachnachlass, «Schachzeitung», 1861, № 1,3.
  • Шахматы : энциклопедический словарь / гл. ред. А. Е. Карпов. — М.: Советская энциклопедия, 1990. — С. 183. — 624 с. — 100 000 экз. — ISBN 5-85270-005-3.

Примечания

  1. [www.fedordostoevsky.ru/around/Kroneberg_A_I/ Кронеберг Андрей Иванович]

Ссылки


Отрывок, характеризующий Кронеберг, Андрей Иванович

– Виварика! Виф серувару! сидябляка… – повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.
– Вишь, ловко! Го го го го го!.. – поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.
– Ну, валяй еще, еще!
Qui eut le triple talent,
De boire, de battre,
Et d'etre un vert galant…
[Имевший тройной талант,
пить, драться
и быть любезником…]
– A ведь тоже складно. Ну, ну, Залетаев!..
– Кю… – с усилием выговорил Залетаев. – Кью ю ю… – вытянул он, старательно оттопырив губы, – летриптала, де бу де ба и детравагала, – пропел он.
– Ай, важно! Вот так хранцуз! ой… го го го го! – Что ж, еще есть хочешь?
– Дай ему каши то; ведь не скоро наестся с голоду то.
Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.
– Тоже люди, – сказал один из них, уворачиваясь в шинель. – И полынь на своем кореню растет.
– Оо! Господи, господи! Как звездно, страсть! К морозу… – И все затихло.
Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем то радостном, но таинственном перешептывались между собой.

Х
Войска французские равномерно таяли в математически правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки в стратегическую западню Наполеона на реке Березине. Все уверились, что все будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же, результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.
Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого и Кутузовым и всеми войсками (массой) образа действий, – только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающейся силой быстроты, со всею энергией, направленной на достижение цели. Она бежала, как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, – все под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.
Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали, что делать, несмотря на все желание русских спасти их, – гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, французы в русской службе не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтобы отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.