Крымское ханство

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Крымское ханство
Qırım Yurtu - قريم يورتى
независимое государство
(до 1478; с 1774)

вассал Османской империи
1478 по 1774)


1441 — 1783



Герб

Крымское Ханство в 1600 году.
Столица Кырк-Ер (1441 — 1490-е)
Салачик (1490-е — 1532)
Бахчисарай (1532—1783)
Язык(и) крымскотатарский
османский (в XVII-XVIII вв.)
Религия Ислам
Площадь 52 200 км²
Население 2 млн ( конец XVII века )
Форма правления сословно-представительная монархия
Династия Гиреи
К:Появились в 1441 годуК:Исчезли в 1783 году

Кры́мское ха́нство (крым. Qırım Hanlığı, Къырым Ханлыгъы, قريم خانلغى‎) — государство крымских татар, существовавшее с 1441 по 1783 годы. Самоназвание — Крымский юрт (крым. Qırım Yurtu, Къырым Юрту, قريم يورتى‎). Помимо степной и предгорной части собственно Крыма занимало земли между Дунаем и Днепром, Приазовье и большую часть современного Краснодарского края России. В 1478 году после османской военной экспедиции в Крым ханство попало в вассальную зависимость от Османской империи. После русско-турецкой войны 1768—1774 годов по условиям Кючук-Кайнарджийского мира 1774 года Крым стал независимым государством под протекторатом Российской империи, при этом признавалась духовная власть султана как главы мусульман (халифа) над крымскими татарами. В 1783 году Крымское ханство было аннексировано Российской империей. Аннексия была окончательно признана Османской империей после русско-турецкой войны 1787—1791 годов.





Столицы ханства

Главным городом Крымского Юрта был город Кырым, известный также как Солхат (современный Старый Крым), ставший столицей хана Оран-Тимура в 1266 году. По наиболее распространенной версии название Кырым происходит от чагатайского qırım — яма, окоп[1], существует также мнение, что оно происходит от западно-кипчакского qırım — «мой холм» (qır — холм, возвышенность, -ım — аффикс принадлежности I лица единственного числа).

При образовании в Крыму независимого от Орды государства столица была перенесена в укреплённую горную крепость Кырк-Ер, затем в расположенный в долине у подножия Кырк-Ера Салачик и, наконец, в 1532 году во вновь построенный город Бахчисарай.

История

Предыстория

Первое появление монголов в Крыму относится к 1223 году, когда полководцы Джебэ и Субэтей вторглись на полуостров и овладели Судаком, разгромив русско-половецкую коалицию (по Ибн аль-Асиру): «многие из знатных купцов и богачей русских» бежали за море в мусульманские страны, спасая своё имущество и товары. В 1237 году монголами были разгромлены и подчинены половцы. Вскоре после этих походов весь степной и предгорный Крым стал владением Улуса Джучи, известного как Золотая Орда. Однако на побережье возникли фактически независимые генуэзские фактории, с которыми татары поддерживали торговые отношения.

В ордынский период верховными правителями Крыма были ханы Золотой Орды, но непосредственное управление осуществляли их наместники — эмиры. Первым формально признанным властителем в Крыму считается Аран-Тимур, племянник Батыя, получивший эту область от Менгу-Тимура. Это название затем распространилось постепенно и на весь полуостров. Вторым центром Крыма стала долина, примыкающая к Кырк-Еру и Бахчисараю.

Многонациональное население Крыма тогда состояло в основном из обитавших в степной и предгорной части полуострова кыпчаков (половцев), греков, готов, аланов, и армян, живших в основном в городах и горных селениях. Крымская знать была в основном смешанного кыпчакско-монгольского происхождения.

Ордынское правление для народов, населявших нынешний крымский полуостров, в целом было тягостно. Правители Золотой Орды неоднократно устраивали карательные походы в Крым, когда местное население отказывалось выплачивать дань. Известен поход Ногая в 1299 году, в результате которого пострадал ряд крымских городов. Как и в других регионах Орды, в Крыму уже вскорости стали проявляться сепаратистские тенденции.

Существуют предания о том, что в XIV веке Крым неоднократно подвергался разорению армией Великого княжества Литовского. Великий князь Литовский Ольгерд разбил татарское войско в 1363 году близ устья Днепра, а затем вторгся в Крым, опустошил Херсонес и захватил здесь ценные церковные предметы. Подобное предание существует и о его преемнике по имени Витовт, который в 1397 году дошёл в крымском походе до самой Каффы и вновь разрушил Херсонес. Витовт в крымской истории известен также тем, что во время ордынской смуты конца XIV века предоставил убежище в Великом княжестве Литовском значительному количеству татар и караимов, потомки которых живут теперь в Литве и Гродненской области Беларуси. В 1399 году Витовт, выступивший на помощь ордынскому хану Тохтамышу, был разбит на берегах Ворсклы соперником Тохтамыша Тимур-Кутлуком, от лица которого Ордой управлял эмир Едигей, и заключил мир.

Обретение независимости

К началу XV века Крымский Юрт уже сильно обособился от Золотой Орды и заметно усилился. В состав его входила, помимо степного и предгорного Крыма, часть горной части полуострова и обширные территории на континенте. После смерти Едигея в 1420 году Орда фактически утратила контроль над Крымом. После этого в Крыму началась ожесточённая борьба за власть, победителем из которой вышел первый хан независимого Крыма и основатель династии Гераев Хаджи I Гирей. В 1427 году[2] он объявил себя властелином Крымского ханства. В 1441 году избран ханом и возведён на престолК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1898 дней].

К середине XV века золотоордынский период в истории Крыма был окончательно завершён. Многолетнее стремление крымцев к независимости увенчалось успехом, а сотрясаемая смутами Золотая Орда не могла уже оказать серьёзного сопротивления. Вскоре после отпадения Крыма от неё отделился также Булгар (Казанское ханство), а затем один за другим стали независимыми Астраханское ханство и Ногайская Орда.

Вассалитет у Османской империи

Заняв трон в 1441 году, Хаджи I Герай царствовал до своей смерти в 1466 году.

Осенью 1480 года Великий Князь Московский Иван III обратился через своего посла в Крыму к крымскому хану Менгли I Гераю с просьбой устроить поход в польские земли «на киевские места». Менгли Герай взял Киев штурмом, разорил и сильно разрушил город. Из богатой добычи хан послал Ивану III в благодарность золотые потир и дискос из киевского Софийского собора. В 1480 году Иван III заключил союз с этим ханом, продолжавшийся до самой его смерти. Иван III покровительствовал торговле, с этой целью поддерживал в особенности отношения с Кафой и Азовом.

В 1475 году Османская империя завоевала генуэзские колонии и последний бастион Византийской империи — княжество Феодоро, населённое православными христианами (греками, аланами, готами и др.), численностью до 200 тыс. чел., которые в течение последующих трёх столетий большей частью (особенно на южном побережье) приняли ислам. Эти территории, охватившие большую часть Горного Крыма, а также ряд крупных городов и крепостей Причерноморья, Приазовья и Кубани, вошли в состав турецких владений, управлялись султанской администрацией и не подчинялись ханам. Османы содержали в них свои гарнизоны, чиновничий аппарат и строго взимали налоги с подвластных земель. С 1478 года Крымское ханство официально стало вассалом Османской Порты и сохранилось в этом качестве до Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года. В османской терминологии вассальные страны, подобные Крымскому ханству, назывались «государствами, находящимися под защитой» (тур. himaye altındaki devletler). Назначение, утверждение и смещение ханов обычно осуществлялось по воле Стамбула с 1584 года.[3]

Войны с Русским царством и Речью Посполитой в ранний период

C конца XV века Крымское ханство совершало постоянные набеги на Русское Царство и Речь Посполитую. Крымские татары и ногаи владели в совершенстве тактикой набегов, выбирая путь по водоразделам. Главным из их путей к Москве был Муравский шлях, шедший от Перекопа до Тулы между верховьями рек двух бассейнов, Днепра и Северского Донца. Углубившись в пограничную область на 100—200 километров, татары поворачивали назад и, развернув от главного отряда широкие крылья, занимались грабежом и захватом рабов. Захват пленников — ясыря — и торговля рабами были важной статьей экономики ханства. Пленники продавались в Турцию, на Средний Восток и даже в европейские страны. Крымский город Кафа был главным невольничьим рынком. По оценкам некоторых исследователейК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1777 дней], на крымских работорговых рынках было продано за два века более трёх миллионов людей, преимущественно украинцев, поляков и русских. Ежегодно Москва собирала весной до 65 тысяч ратников, чтобы они несли пограничную службу на берегах Оки до глубокой осени. Для защиты страны применялись укреплённые оборонительные линии, состоящие из цепи острогов и городов, засек и завалов. На юго-востоке старейшая из таких линий шла по Оке от Нижнего Новгорода до Серпухова, отсюда поворачивала на юг до Тулы и продолжалась до Козельска. Вторая линия, построенная при Иване Грозном, шла от города Алатыря через Шацк на Орёл, продолжалась до Новгорода-Северского и поворачивала к Путивлю. При царе Фёдоре возникла третья линия, проходящая через города Ливны, Елец, Курск, Воронеж, Белгород. Первоначальное население этих городов состояло из казаков, стрельцов и других служилых людей. Большое количество казаков и служилых людей находилось в составе сторожевой и станичной служб, которые наблюдали за движением крымцев и ногаев в степи.

В самом Крыму ясыря татары оставляли немного. По старинному крымскому обычаю рабов отпускали в вольноотпущенники через 5−6 лет неволи[4] — есть ряд свидетельств русских и польских документов о возвращенцах из-за Перекопа, которые «отработались». Некоторые из отпущенных на волю предпочитали остаться в Крыму. Известен описанный украинским историком Дмитрием Яворницким случай, когда напавший на Крым в 1675 году атаман запорожских казаков Иван Сирко захватил огромную добычу, в том числе около семи тысяч христианских пленников и вольноотпущенников. Атаман обратился к ним с вопросом, желают ли они идти с казаками на родину или вернуться в Крым. Три тысячи изъявили желание остаться, и Сирко приказал перебить их[5]. Тех, кто в рабстве менял веру, отпускали сразу[6]. По данным российского историка Валерия Возгрина[7], рабство в самом Крыму почти полностью исчезло уже в XVI—XVII вв. Больша́я часть пленников, захватывавшихся во время нападений на северных соседей (пик их интенсивности пришёлся на XVI век), продавалась в Турцию, где рабский труд широко использовался в основном на галерах и на строительных работах.

Хан Девлет I Герай вёл постоянные войны с Иваном IV Грозным, тщетно добиваясь восстановления независимости Казани и Астрахани. Однако, при попытке Турции организовать военный поход в Поволжье для взятия Астрахани и реализации проекта соединения Волги и Дона каналом, хан саботировал эту инициативу как вмешательство османов в традиционную сферу влияния Крымского ханства.

В мае 1571 года во главе армии из 40 тысяч всадников хан сжёг Москву, за что получил прозвище Тахт Алган («взявший трон»). Во время набега на Московское государство погибло, как полагают многие историки, несколько сотен тысяч человек и был взято в плен 50 000. Иван IV обязался, по примеру Польши, уплачивать ежегодно дань Крыму — по присланному заранее списку от семьи хана и его вельмож. Однако из-за разгромного поражения хана в Битве при Молодях уже год спустя Крымское ханство утратило существенную часть своей мощи и было вынуждено отказаться от претензий на Поволжье. Выплата «поминок» Крыму продолжалась до конца XVII века[8] и окончательно прекратилась лишь в правление Петра I.

XVII — начало XVIII века

Ислам III Герай (1644—1654) оказывал военную помощь украинскому гетману Богдану Хмельницкому в Освободительной войне с Польшей.

Как указывал турецкий путешественник Эвлия Челеби в 1660 году крымские татары имели северную границу у замка Ор (Перекоп), степь тоже принадлежала хану, но там кочевали ногайцы: адиль, шайдак, ормит. Они платили подать за выпас стад и доставляли в Крым масло, мёд, рогатый скот, овец, ягнят и ясырь[9]. Он же сообщает, что «татары имеют 12 языков и говорят через переводчиков». Крым на тот момент состоял из 24 казалыков; кади назначал хан, кроме четырёх в эйалете каффенском, находившегося под властью султана. Имелось также «40 бейликов», где бей означало «начальник рода», и ему подлежали мурзы[10]. Войско хана насчитывало 80 000 солдат, из них 3000 — «капыкулу» (мн. ч. «капыкуллары»), то есть гвардия хана, оплачиваемая султаном 12 000 золотых «на сапоги», вооружены были мушкетами.

Одним из самых великих и любимых крымцами правителей был Селим I Герай (Хаджи Селим Герай). Он занимал престол четыре раза (1671—1678, 1684—1691, 1692—1699, 1702—1704). В союзе с османцами он вёл удачную войну с Речью Посполитой и неудачную с Россией; за последние неудачи лишился власти и попал на остров Родос. Во второе правление удачно отражал войска князя Голицына, посланного царевной Софьей1687 г. и в 16881689 гг. (Оба крымских похода были неудачны, но отвлекли крымские войска от помощи туркам в Венгрии). Во время его третьего правления русский царь Пётр I пытался утвердиться на Азовском море: он совершает поход на Азов (1695), но эта попытка была для него неудачна, так как он не имел флота, чтобы взять приморскую крепость; весной 1696 г. он с сооружённым зимой флотом взял Азов (в 1711 году Азов был временно им потерян на 25 лет). В 1699 году Селим I Герай отказывается от престола в пользу сына. В 1702 году снова занял престол по многочисленным просьбам крымцев и правил до своей смерти в 1704 году. В 1713 году Пётр I образовывает ландмилицию, поселенные войска, для защиты от набегов крымских татар.

Мурад Герай (1678—1683), участвуя в походе с турками против немцев, под Веной (1683) потерпел поражение, был обвинён в измене турецкому султану и лишён ханства.

Хаджи II Герай (1683—1684) бежал из Крыма от возмутившихся сановников.

Саадет III Герай (1691) правил во время 9-месячного отказа от правления Селима I.

Девлет II Герай (1699—1702 и 1709—1713) неудачи в действиях против русских привели к низложению Девлета и избранию в четвёртый раз его отца. Второй раз отстранён от власти по формальному поводу (обвинён в ненадлежащем обращении с искавшим убежища в Турции шведским королём Карлом XII).

Газы III Герай (1704—1707) отправлен в отставку в результате интриг придворных группировок в Стамбуле, поводом послужили жалобы русских послов на самовольные набеги кубанских ногайцев.

Каплан I Герай (1707—1708, 1713—1716, 1730—1736) первый раз отстранён от власти после сокрушительного разгрома возглавляемого им похода на Кабарду.

Попытка союза с Карлом XII и Мазепой

В начале XVIII века Крым оказывается в довольно двусмысленном положении. Международные порядки, установившиеся после Константинопольского мирного договора 1700 года, запрещали крымцам совершать военные походы на земли Российской Империи. Султанский диван, заинтересованный в сохранении мира, был вынужден ограничивать вторжения крымских войск в пределы чужих государств, что вызывало серьёзные возражения в Крыму, выразившиеся в ходе мятежа Девлета II Герая в 17021703 годах Карл XII весной 1709 года, накануне Полтавы, неоднократно обращался к Девлету II с предложением военно-политического союза. Только благодаря позиции Турции, не имевшей серьёзного намерения воевать с Россией, и денежным ручьям[прояснить], наполнявшим бездонные карманы турецких чиновников, Крым сохранил нейтралитет во время Полтавской битвы.

Оказавшись после Полтавы на территории Турции, в Бендерах, Карл XII наладил тесный контакт со Стамбулом и Бахчисараем. Если турецкая администрация Ахмеда III проявляла серьёзные колебания в вопросе о войне, то Девлет II Герай был готов броситься в любую авантюру. Не дожидаясь начала войны, он в мае 1710 г. заключил военный союз с находившимся при Карле XII преемником Мазепы Филиппом Орликом и запорожцами. Условия договора были следующие:

  1. хан обязался быть союзником запорожцев, но при этом не брать их в свою протекцию и подчинение;
  2. Девлет II давал обещание добиться освобождения Украины от московского владычества, при этом он не имел права брать пленных и разорять православные церкви;
  3. хан обещал всеми силами способствовать отделению Левобережной Украины от Москвы и её воссоединению с Правобережной в единое независимое государство[11].

6—12 января 1711 г. крымская армия вышла за Перекоп. К Киеву направились Мехмед Герай с 40 тыс. крымцев в сопровождении 7—8 тыс. орликовцев и запорожцев, 3—5 тыс. поляков, 400 янычар и 700 шведов полковника Цюлиха.

В течение первой половины февраля 1711 г крымцы легко овладели Брацлавом, Богуславом, Немировом, немногочисленные гарнизоны которых не оказали практически никакого сопротивления.

Летом 1711 г., когда Пётр I с 80-тысячной армией отправился в Прутский поход, крымская конница численностью в 70 тысяч сабель совместно с турецкой армией окружила войска Петра, оказавшиеся в безнадёжном положении. Сам Пётр I чуть не попал в плен и был вынужден подписать мирный договор на крайне невыгодных для России условиях. По условиям Прутского мира Россия потеряла выход к Азовскому морю и свой флот в азовско-черноморской акватории.

Русско-турецкая война 1735—1739 годов и полное разорение Крыма

Каплан I Герай (1707—1708, 1713—1715, 1730—1736) — последний из великих ханов Крыма. Во время второго своего правления принужден был принять участие в войне Турции с Персией. Содействуя возведению на польский престол Августа Саксонского, русские воспользовались ситуацией и напали на Крым под командованием Х. А. Миниха и П. П. Ласси (17351738 годов), что привело к разгрому и опустошению всего Крыма с его столицей Бахчисараем.

В 1736 году армия Х. А. Миниха полностью уничтожила Кезлев и Бахчисарай, города были сожжены, а все не успевшие бежать жители перебиты. После этого армия двинулась в восточную часть Крыма. Однако начавшаяся из-за разложения многочисленных трупов эпидемия холеры привела к смерти части российского войска, и Миних увёл армию за Перекоп. Восточный Крым был разорён во время похода Ласси на следующий год. Русская армия сожгла Карасубазар, также расправившись с населением города. В 1738 году планировался новый поход, но он был отменён, поскольку армия уже не могла себя прокормить — в полностью разорённой стране просто не было продовольствия и царил голод.

Война 1736—38 годов стала для Крымского Ханства национальной катастрофой. Все значительные города лежали в руинах, экономике был нанесён огромный ущерб, в стране был голод и свирепствовала эпидемия холеры. Погибла значительная часть населения.

Русско-Турецкая война 1768—1774 годов и Кючук-Кайнарджийский мир

Хан Кырым Герай во время второго правления втянул Турцию в войну с Россией, приведшую в итоге к падению Крымского ханства. Война была очень удачна для России. Победы Румянцева при Ларге и Кагуле, А. Орлова при Чесме прославили Екатерину по всей Европе. Россия получила основание поставить на первый план вопрос о существовании Крымского ханства, на чём настаивал и Румянцев, человек проницательный и лучше других понимавший положение дел, но, по желанию Екатерины, судьба Крыма выразилась пока в виде отторжения его от непосредственной зависимости от Порты.

Начальствовавший второй русской армией князь В. М. Долгоруков вошёл в Крым, разбил в двух сражениях хана Селима III и в течение месяца овладел всем Крымом, причём в Кефе взял в плен турецкого сераскира. Бахчисарай лежал в руинах. Армия Долгорукова подвергла Крым разорению. Был сожжён ряд сёл, убиты мирные жители. Хан Селим III бежал в Стамбул. Крымцы сложили оружие, склонились на сторону России и представили Долгорукову присяжный лист с подписями крымской знати и уведомлением об избрании в ханы Сахиба II Герая, а в калги брата его Шахина Герая.

10 июля 1774 года был заключён Кючук-Кайнарджийский мир, весьма выгодный для России, но и спасительный для Турции. Крым не был присоединён к России и признан независимым от всякой посторонней власти. Кроме того, султан был признан верховным халифом, и это обстоятельство вызвало затруднения и пререкания России с Турцией, так как у мусульман религиозно-обрядовый и гражданско-юридический быт связаны между собой, посему султану открывалось право вмешиваться во внутренние дела Крыма, например, назначением кадиев (судей). Турция по договору признала владениями России Кинбурн, Керчь и Еникале, а также свободу её плавания по Чёрному морю. Южное побережье перешло от Османской империи к Крымскому ханству.

Последние ханы и завоевание Крыма Российской империей

После вывода русских войск в Крыму произошло повсеместное восстание. В Алуште высадился турецкий десант; русский резидент в Крыму Веселицкий был взят в плен ханом Шахином и передан турецкому главнокомандующему. Произошли нападения на русские отряды в Алуште, Ялте и других местах. Крымцы избрали ханом Девлета IV. В это время из Константинополя был получен текст Кючук-Кайнарджийского договора. Но крымцы и теперь не хотели принимать независимости и уступить русским указанные города в Крыму, а Порта сочла нужным войти в новые переговоры с Россией. Преемник Долгорукова, князь Прозоровский вёл переговоры с ханом в самом примирительном тоне, но мурзы и простые крымцы не скрывали своих симпатий к Османской империи. У Шахина Герая же сторонников было мало. Русская партия в Крыму была невелика. Но на Кубани он был провозглашён ханом, а в 1776 году сделался, наконец, ханом Крыма и въехал в Бахчисарай. Народ присягнул ему. Экономическое благополучие Крыма подорвало проведённое преемником Прозоровского на посту командующего русскими войсками в Крыму, А. В. Суворовым, переселение в 1778 году большей части крымских христиан (ок. 30 000 человек) в Приазовье: греков — в Мариуполь, армян — в Нор-Нахичевань[12].

В 1776 году Россия создала Днепровскую линию — ряд пограничных крепостей для защиты своих южных границ от крымских татар. Крепостей было всего 7 — они тянулись от Днепра до Азовского моря.

Шахин Герай стал последним ханом Крыма. Он пытался провести в государстве реформы и реорганизовать управление по европейскому образцу, уравнять в правах мусульманское и немусульманское население Крыма. Реформы были крайне непопулярны и в 1781 году привели к восстанию, начавшемуся на Кубани и быстро перекинувшемуся на Крым.

К июлю 1782 года восстание полностью охватило весь полуостров, хан вынужден был бежать, не успевшие спастись бегством чиновники его администрации были убиты, а ханский дворец разграблен. Крымцы повсеместно нападали на русские войска (погибло до 900 человек русских) и на крымско-татарское население ханства. В центре восстания находились братья Шахина, царевичи Бахадыр Герай и Арслан Герай. Лидер восставших Бахадыр II Герай был провозглашён ханом. Новая крымская власть обратилась с просьбой о признании к Османской и Российской империям. Первая отказалась признать нового хана, а вторая отправила войска для подавления восстания. Вернувшийся с русскими Шахин Гирей беспощадно наказал своих противников.

К февралю 1783 года положение Шахин Герая вновь стало критическим, массовые казни политических противников, ненависть татар к проводимым реформам и политике Шахин Герая, фактическое финансовое банкротство государства, взаимное недоверие и непонимание с русскими властями привели к тому, что Шахин Герай отрёкся от престола. Ему было предложено избрать в России город для жительства и отпущена сумма на его переезд с небольшой свитой и содержание. Он жил сначала в Воронеже, а потом в Калуге, откуда, по его просьбе и с согласия Порты, отпущен в Турцию и поселён на острове Родосе, где был лишён жизни.

8 (19) апреля 1783 года российская императрица Екатерина II издала манифест, по которому Крым, Тамань и Кубань становились российскими владениями[13], а 2 (13) февраля 1784 она провозгласила себя «Царицей Херсониса Таврического»[14]. Таким образом, Крым вошёл в состав Российской империи.

В 1791 году по Ясскому мирному договору Османское государство признало Крым владением России.

Карты земель в истории

География

В состав Крымского ханства вошли земли на континенте: территории между Днестром и Днепром, Приазовье и часть Кубани. Эта территория была по площади значительно большей, чем владения ханства на полуострове. Границы ханства, в том числе и северные, зафиксированы во многих крымских, русских и украинских источниках, но специального исследования по этому вопросу до сих пор не предпринималось.

Крымские ханы были заинтересованы в развитии торговли, дававшей значительную прибыль казне. Среди товаров, вывозимых из Крыма, называются сырая кожа, овечья шерсть, сафьяны, овечьи шубы, серые и чёрные смушки.Значительную роль играла работорговля и выкупы за захваченных в землях Речи Посполитой и Русского Царства. Основным покупателем рабов была Османская Империя.

Главной крепостью при въезде на территорию полуострова была крепость Ор (известная русским как Перекоп), являвшаяся воротами Крыма. Функции защиты Крыма выполняли города — Крепости Арабат, Керчь. Основными торговыми портами были Гезлев и Кефе. Военные гарнизоны (в основном турецкие, частично из местных греков) содержались также в Балаклаве, Судаке, Керчи, Кефе.

Бахчисарай — столица ханства с 1428 года, Акмесджит (Ак-Мечеть) был резиденцией калги-султана, Карасубазар — центром беев Ширинских, Кефе — резиденцией наместника османского султана (не принадлежала ханству).

Армия

Военная деятельность была обязательной как для крупных, так и для мелких феодалов. Специфика военной организации крымских татар, в корне отличавшая её от военного дела прочих европейских народов, вызывала особый интерес у последних. Выполняя задания своих правительств, дипломаты, купцы, путешественники стремились не только к налаживанию контактов с ханами, но и старались детально ознакомиться с организацией военного дела, а зачастую их миссии основной целью имели изучение военного потенциала Крымского ханства.

Долгое время в Крымском ханстве не было регулярного войска, а в военных походах фактически принимали участие все мужчины степной и предгорной части полуострова, способные носить оружие. С малых лет крымцы приучались ко всем тяготам и невзгодам военного быта, учились владеть оружием, ездить верхом, переносить холод, голод, усталость. Хан, его сыновья, отдельные беи совершали набеги, ввязывались в военные действия со своими соседями в основном лишь тогда, когда были уверены в успешном исходе. Большую роль в военных операциях крымских татар играла разведка. Специальные лазутчики отправлялись заранее вперёд, выясняли обстановку, а затем становились проводниками наступающей армии. Используя фактор неожиданности, когда можно было застать противника врасплох, они часто получали сравнительно лёгкую добычу. Но почти никогда крымцы не выступали самостоятельно против регулярных, преобладающих в количественном отношении войск.

Ханский совет устанавливал норму, в соответствии с которой вассалы хана должны были поставлять воинов. Часть жителей оставалась для присмотра за имуществом ушедших в поход. Эти же люди должны были вооружать и содержать воинов, за что получали часть военной добычи. Кроме военной повинности, в пользу хана выплачивалась сауга — пятая, а иногда и большая часть добычи, которую мурзы приносили с собой после набегов. Бедные люди, участвовавшие в этих походах, надеялись, что поход за добычей позволит им избавиться от житейских трудностей, облегчит существование, поэтому сравнительно охотно отправлялись вслед за своим феодалом.

В военном деле у крымских татар можно выделить два вида походной организации — боевой поход, когда крымское войско во главе с ханом или калгой принимает участие в боевых действиях воюющих сторон, и грабительский набег — беш-баш (пятиголов — маленький татарский отряд), который осуществлялся зачастую отдельными мурзами и беями со сравнительно небольшими воинскими отрядами с целью получения добычи и захвата пленных.

По описаниям Гийома де Боплана и Марсильи, крымцы оснащались довольно просто — они использовали лёгкое седло, попоной, а иногда и шкурой овечьей покрывали лошадь, не надевали узду, используя сыромятный ремень. Незаменимой для наездника являлась и плеть с короткой рукояткой. Вооружены крымцы были саблей, луком и колчаном с 18 или 20 стрелами, ножом, имели огниво для добывания огня, шило и 5 или 6 сажен ременных верёвок для вязания пленников. Любимым оружием крымских татар были сабли, изготовлявшиеся в Бахчисарае, ятаганы и кинжалы брались про запас.

Одежда в походе была также непритязательна: только знатные носили кольчуги, остальные отправлялись на войну в овчинных тулупах и меховых шапках, которые зимой носили шерстью внутрь, а летом и во время дождя — шерстью наружу или плащи ямурлахи; носили рубахи красные и небесно-голубые. На постое снимали рубахи и спали нагие, положив седло под голову. Шатров с собой не возили.

Существовали определённые тактические приёмы, применяемые обычно крымцами. В начале атаки они старались всегда обойти левое крыло неприятеля для того, чтобы удобнее выпускать стрелы. Можно выделить высокое мастерство стрельбы из лука сразу двумя и даже тремя стрелами. Часто, уже обращённые в бегство, они останавливались, вновь смыкали ряды, стремясь как можно теснее охватить неприятеля, преследовавшего их и рассыпавшегося в погоне, и, таким образом, уже почти побеждённые, вырывали победу из рук победителей. В открытые военные действия с противником вступали только в случае своего явного численного превосходства. Сражения признавали только в открытом поле, избегали идти на осаду крепостей, так как у них не было осадной техники.

Следует заметить, что в военных походах принимали участие почти исключительно жители степных и отчасти предгорных районов Крыма и ногайцы. Обитатели Крымских гор, основным занятием которых было виноградарство и садоводство, в войске не служили и платили за освобождение от службы особый налог в казну.

Государственное устройство

На протяжении всей истории Крымского ханства им правила династия Гераев (Гиреев). В русскоязычной литературе, посвящённой Крымском ханству, традиционно (иногда параллельно[15]) используются две формы этого имени: Герай[16] и Гирей[17]. Первый из этих вариантов представляет собой одну из форм транскрипции османского (и, соответственно, крымскотатарского) написания этого имени — كراى[18]. Автором прочтения в форме «Герай», судя по всему, был российский востоковед В. Григорьев (сер. XIX в.)[19]. Первоначально эта форма использовалась как российскими востоковедами (А. Негри, В. Григорьев, В. Д. Смирнов и др.), так и их западно-европейскими коллегами (Й. фон Хаммер-Пургшталь[20]). В современной западно-европейской науке при посредстве турецкого языка получила распространение османская форма произношения и написания родового имени крымских ханов — Гирай. Второй, предположительно кыпчакский (доосманский крымскотатарский), вариант зафиксирован в словаре Л. Будагова[21]. Он широко используется в работах российских исследователей с первой половины XIX в. (А. Казембек, Ф. Хартахай[22], А. Н. Самойлович и др.).

Хан, являясь верховным землевладельцем, владел соляными озёрами и деревнями возле них, лесами по течению рек Альмы, Качи и Салгира и пустошами, на которых возникали поселения новых обитателей, превращавшихся постепенно в зависимое население и выплачивавших ему десятину. Имея право наследования земли умершего вассала, если у него отсутствовали близкие родственники, хан мог стать наследником беев и мурз. Эти же правила распространялись и на бейское и мурзинское землевладение, когда к бею или мурзе переходили земли бедных земледельцев и скотоводов. Из земельных владений хана выделялись земли калга-султану. В состав ханских владений входили также несколько городов — Кырым (современный Старый Крым), Кырк-Ер (современный Чуфут-Кале), Бахчисарай.

Существовали «малый» и «большой» диваны, игравшие очень серьёзную роль в жизни государства.

«Малым диваном» назывался совет, если в нём принимал участие узкий круг знати, решавший вопросы, требующие срочных и конкретных решений.

«Большой диван» — это собрание «всей земли», когда в нём принимали участие вообще все мурзы и представители «лучших» чёрных людей. За карачеями по традиции сохранилось право санкционировать назначение султаном ханов из рода Гераев, выражавшееся в обряде посажения их на престол в Бахчисарае.

В государственном устройстве Крымского ханства во многом были использованы золотоордынская и османская структура государственной власти. Чаще всего высшие государственные должности занимались сыновьями, братьями хана или другими лицами знатного происхождения.

Первым должностным лицом после хана был калга-султан. На эту должность назначался младший брат хана либо другой его родственник. Калга управлял восточной частью полуострова, левым крылом ханского войска и администрировал государство в случае смерти хана до назначения на престол нового. Он же был главнокомандующим, если хан лично не отправлялся на войну. Вторую должность — нуреддин — также занимал член ханской фамилии. Он был управляющим западной части полуострова, председателем в малых и местных судах, командовал в походах меньшими корпусами правого крыла.

Муфтий — это глава мусульманского духовенства Крымского ханства, толкователь законов, обладающий правом смещать судей — кадиев, если они судили неправильно.

Каймаканы — в поздний период (конец XVIII в.) управляющие областями ханства. Ор-бей — начальник крепости Ор-Капы (Перекоп). Чаще всего эту должность занимали члены ханской фамилии, либо член фамилии Ширин. Он охранял границы и наблюдал за ногайскими ордами вне Крыма. Должности кадия, визиря и других министров аналогичны тем же должностям в Османском государстве.

Кроме вышеуказанных существовали две важные женские должности: ана-беим (аналог османского поста валиде), которую занимала мать или сестра хана и улу-беим (улу-султани), старшая жена правящего хана. По значимости и роли в государстве они имели ранг, следующий за нурэддином.

Важным явлением в государственной жизни Крымского ханства была очень сильная независимость знатных бейских родов, в чём-то сближавшая Крымское ханство с Речью Посполитой. Беи управляли своим владениями (бейликами) как полунезависимым государствами, сами вершили суд и имели своё ополчение. Беи регулярно принимали участие в бунтах и заговорах, как против хана, так и между собой, и часто писали доносы на не угодивших им ханов османскому правительству в Стамбул.

Общественная жизнь

Государственной религией Крымского ханства был ислам, а в обычаях ногайских племён существовали отдельные пережитки шаманизма. Наряду с крымскими татарами и ногайцами, ислам исповедовали и проживающие в Крыму турки и черкесы.

Постоянное немусульманское население Крымского ханства было представлено христианами различных деноминаций: православными (эллиноязычные и тюркоязычные греки), грегорианами (армяне), армянокатоликами, римокатоликами (итальянцы, потомки генуэзцев), а также иудеями и караимами.

Правители

Крымское ханство (1438 - 1785)

Крым, Южн. Россия и Украина. Стол. Бахчисарай. Род Гиреев.

  • Урак-Тэмур, плем. Бату (ок. 1250).
  • Едигей (Идике) (ок. 1410 - 19)*
  • 1. Девлет-Хаджи-Гирей ибн Гийас ад-дин (1438 - 66).
  • Хайдар-Гирей, сын (прет. 1456)*
  • 2. Нур-Девлет-Гирей, сын (1466 - 68) (1474 - 75) (1476 - 78).
  • 3. Менгли-Гирей I, брат (1468 - 74) (1475 - 76) (1479 - 1514).
  • 4. Джанибег-Гирей I, сын 2 (1478 - 79).
  • 5. Мухаммед-Гирей I, сын 3 (1514 - 23)*
  • 6. Гази-Гирей I, сын (1523)*
  • 7. Саадат-Гирей I, сын 3 (1523 - 26).
  • 8. Ислам-Гирей I, сын 5 (1526 - 32, уб. 1537)*
  • 9. Сахиб-Гирей I, сын 3 (1532 - 51, хан Казани 1521 - 24).
  • 10. Девлет-Гирей I ибн Мубарак, плем. (1551 - 77).
  • 11. Мухаммед-Гирей II, сын (1577 - 84)*
  • 12. Ислам-Гирей II, брат (1584 - 88)*
  • 13. Гази-Гирей II, брат (1588 - 96) (1596 - 1608).
  • 14. Фатх-Гирей, брат (1596)*
  • 15. Тохтамыш-Гирей, сын 13 (1608).
  • 16. Саламат-Гирей, сын 10 (1608 - 10).
  • 17. Джанибег-Гирей II, плем. (1610 - 23) (1627 - 35).
  • 18. Мухаммед-Гирей III, кузен (1623 - 27).
  • 19. Инайат-Гирей, сын 13 (1635 - 36).
  • 20. Бахадур-Гирей, сын 16 (1636 - 41).
  • 21. Мухаммед-Гирей IV, брат (1641 - 44) (1654 - 66).
  • 22. Ислам-Гирей III, брат (1644 - 54).
  • 23. Адил-Гирей, внук 14 (1666 - 71).
  • 24. Селим-Гирей I, сын 20 (1671 - 78) (1684 - 91) (1692 - 99) (1703 - 04).
  • 25. Мурад, плем. 22 (1678 - 83).
  • 26. Хаджи-Гирей, кузен (1683 - 84).
  • 27. Саадат-Гирей II, брат (1691 - 92).
  • 28. Сафа-Гирей, кузен (1692).
  • 29. Девлет-Гирей II, сын 24 (1699 - 1702) (1709 - 13) (1716).
  • 30. Гази-Гирей III, брат (1704 - 07).
  • 31. Каплан-Гирей I, брат (1707 - 09) (1713 - 16) (1730 - 36).
  • 32. Кара Девлет-Гирей III, сын 23 (1716 - 17).
  • 33. Саадат-Гирей III, сын 24 (1717 - 24).
  • 34. Менгли-Гирей II, брат (1724 - 30) (1737 - 39).
  • 35. Фатх-Гирей II, сын 29 (1736 - 37).
  • 36. Саламат-Гирей II, сын 24 (1739 - 43).
  • 37. Селим-Гирей II, сын 31 (1743 - 48).
  • 38. Арслан-Гирей, сын 29 (1748 - 56) (1767).
  • 39. Халим-Гирей, сын 33 (1756 - 58).
  • 40. Крым-Гирей, сын 29 (1758 - 64) (1768 - 69).
  • 41. Селим-Гирей III, сын 35 (1764 - 67) (1770 - 71).
  • 42. Максуд-Гирей, сын 36 (1767 - 68) (1771 - 72).
  • 43. Девлет-Гирей IV, сын 38 (1769).
  • 44. Каплан-Гирей II, сын 41 (1770).
  • 45. Сахиб-Гирей II, плем. 40 (1772 - 74).
  • 46. Шахин-Гирей, брат (1777 - 83) (форм. 1785).
  • 47. Девлет-Гирей V (1775 - 76).
  • 48. Бахадур-Гирей II, сын 42 (прет. 1781) (форм. 1783 - 85).
  • 1785 (факт. 1783) к Российской империи.
  • Шахбаз-Гирей (в Буджаке 1787 - 89).
  • Бахт-Гирей (1789 - 92).[23]

См. также

Напишите отзыв о статье "Крымское ханство"

Примечания

  1. Будагов. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий, Т. 2, с. 51
  2. О. Гайворонский. Повелители двух материков. т. 1. Киев—Бахчисарай. Оранта. 2007 г.
  3. [www.vostlit.info/Texts/rus5/Tunmann/frametext.htm И. Тунманн. Крымское ханство]
  4. Сигизмунд Герберштейн, Записки о Московии, Москва 1988, с. 175
  5. Яворницкий Д. И. История Запорожских казаков. Киев, 1990.
  6. В. Е. Сыроечковский, Мухаммед-Герай и его вассалы, «Учёные записки Московского государственного университета», вып. 61, 1940, с. 16.
  7. [tavrika.by.ru/books/vozgrin_ists/html/index.htm Возгрин В. Е. Исторические судьбы крымских татар. Москва, 1992.]
  8. [www.mtss.ru/?page=tyish Фаизов С. Ф. Поминки-«тыш» в контексте взаимоотношений Руси-России с Золотой Ордой и Крымским юртом]
  9. Эвлия Челеби. Книга путешествия. стр. 46-47.
  10. Эвлия Челеби. Книга путешествия. стр. 104.
  11. [fond.moscow-crimea.ru/history/hanstvo/war1710-11.html Санин О. Г. Крымское ханство в русско-турецкой войне 1710-11 гг.]
  12. Весть о выходе христиан разошлась по всему Крыму … христиане не меньше татар противились выходу. Вот что говорили евпаторийские греки на предложение выйти из Крыма: «Мы его светлостью ханом и отчизной своей довольны; от предков своих платим дань своему государю, и хоть саблями нас рубить будут, то мы всё-таки никуда не уйдём». Армянские христиане в прошении к хану говорили: «Мы слуги ваши … и подданные триста лет тому назад, как живём в государстве вашего величества в удовольствии и никогда от вас беспокойств не видели. Ныне же нас хотят отсюда вывести. Ради Бога, Пророка и предков ваших нас, бедных рабов ваших, просим от такой напасти избавить, за что за вас Бога молить будем непрестанно». Разумеется, что прошения эти нельзя принимать за чистую монету, но они показывают, что христиане не выходили из желания или из страха. Между тем, Игнатий … продолжал свои неусыпные старания по делу выхода: писал увещевательные грамоты, рассылал по селам священников и преданных выходу людей и вообще старался составить партию желающих выхода. Русское правительство в этом ему содействовало.
    Ф. Хартахай. Христианство в Крыму. / Памятная книга Таврической губернии. — Симферополь, 1867. — С. 54—55.
  13. О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны, под Российскую Державу : Манифест от 08.04.1783 // ПСЗРИ. Т. 21. № 15708. С. 897.
  14. Форма титула Её Императорского Величества : от 02.02.1784 // ПСЗРИ. Т. 22. № 15919. С. 17
  15. Григорьев В. Монеты Джучидов, Генуэзцев и Гиреев, битыя на Таврическом полуострове и принадлежащие обществу // ЗООИД, 1844, т. 1, с. 301, 307—314; Григорьев В. Ярлыки Тохтамыша и Сеадет-Герая // ЗООИД, 1844, т. 1, с. 337, 342.
  16. В. Д. Смирнов «Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты до начала XVIII веках» СПб. 1887-89 гг.
  17. Самойлович А. Н. Несколько поправок к ярлыку Тимур-Кутлуга // Избранные труды о Крыме, 2000, с. 145—155.
  18. Ср.: Григорьев В. Ярлыки Тохтамыша и Сеадет-Герая // ЗООИД, 1844, т. 1, с. 337, 342 и Sami Ş. Kâmûs-ı Türkî, с. 1155.
  19. См. прим. 13
  20. von Hammer-Purgstall. Geschichte der Chan der Krim unter Osmanischer herrschaft. Wien, 1856.
  21. Будагов Л. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий, Т. 2, с. 120.
  22. Сейид Мухаммед Риза. Ассебъ о-ссейяръ или Семь планет, содержащий историю крымских ханов…, Казань, 1832; Хартахай Ф. Историческая судьба крымских татар // Вестник Европы, 1866, т. 2, отд. 1, с. 182—236.
  23. Правители Мира. В. Эрлихман. 2009.

Литература

  • [hansaray.org.ua/r_index.html Дворец крымских ханов в Бахчисарае]
  • Дубровин Н. Ф. [runivers.ru/lib/detail.php?ID=539389 Присоединение Крыма к России.] В 4-х тт. — СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1885—1889.
  • Возгрин В. Е. [tavrika.by.ru/books/vozgrin_ists/html/index.htm Исторические судьбы крымских татар]. — М.: Мысль, 1992. — ISBN 5-244-00641-X.
  • Гайворонский О. [cidct.org.ua/ru/publications/Giray/index.html Созвездие Гераев. Краткие биографии крымских ханов.] — Симферополь: Доля, 2003. — ISBN 966-8295-31-5
  • Базилевич В. М. [www.runivers.ru/lib/detail.php?ID=144297 Из истории московско-крымских отношений в первой половине XVII века.] — Киев: Тип. 2-й артели, 1914. — 23 с.
  • Бантыш-Каменский Н. Н. [www.runivers.ru/lib/detail.php?ID=285886 Реестр делам крымского двора с 1474 по 1779 год.] — Симферополь: Тип. Таврическ. губернск. правления, 1893.
  • Смирнов В. Д. [www.runivers.ru/lib/detail.php?ID=144298 Крымское ханство под верховенством Оттоманской Порты в XVIII в. до присоединения его к России] — Одесса: Тип. А. Шульце, 1889.
  • Смирнов В. Д. [www.lomonosov-books.ru/krimskoe_khanstvo.html Крымское ханство в XVIII веке.] — М.: Ломоносовъ, 2014. — ISBN 978-5-91678-230-1
  • Смирнов В. Д. [runivers.ru/lib/detail.php?ID=144303 Сборник некоторых важных известий и официальных документов касательно Турции, России и Крыма] — СПб., 1881.
  • Шваб М. М. [cheloveknauka.com/russko-krymskie-otnosheniya-serediny-xvi-pervyh-let-xvii-vekov-v-otechestvennoy-istoriografii-1940-h-2000-h-gg Русско-крымские отношения середины XVI — первых лет XVII веков в отечественной историографии 1940-х — 2000-х гг.] — Сургут, 2011.
  • Некрасов A. M. [www.reenactor.ru/ARH/PDF/Nekrasov_01.pdf Возникновение и эволюция Крымского государства в XV-XVI веках] // Отечественная история. — 1999. — № 2. — С. 48-58.

Ссылки

  • Густерин П. [ricolor.org/europe/krim/kr/25_04_2015/ О назначении первого российского консула в Крыму]

Отрывок, характеризующий Крымское ханство

В один день он сводил графиню в католический храм, где она стала на колени перед алтарем, к которому она была подведена. Немолодой обворожительный француз положил ей на голову руки, и, как она сама потом рассказывала, она почувствовала что то вроде дуновения свежего ветра, которое сошло ей в душу. Ей объяснили, что это была la grace [благодать].
Потом ей привели аббата a robe longue [в длинном платье], он исповедовал ее и отпустил ей грехи ее. На другой день ей принесли ящик, в котором было причастие, и оставили ей на дому для употребления. После нескольких дней Элен, к удовольствию своему, узнала, что она теперь вступила в истинную католическую церковь и что на днях сам папа узнает о ней и пришлет ей какую то бумагу.
Все, что делалось за это время вокруг нее и с нею, все это внимание, обращенное на нее столькими умными людьми и выражающееся в таких приятных, утонченных формах, и голубиная чистота, в которой она теперь находилась (она носила все это время белые платья с белыми лентами), – все это доставляло ей удовольствие; но из за этого удовольствия она ни на минуту не упускала своей цели. И как всегда бывает, что в деле хитрости глупый человек проводит более умных, она, поняв, что цель всех этих слов и хлопот состояла преимущественно в том, чтобы, обратив ее в католичество, взять с нее денег в пользу иезуитских учреждений {о чем ей делали намеки), Элен, прежде чем давать деньги, настаивала на том, чтобы над нею произвели те различные операции, которые бы освободили ее от мужа. В ее понятиях значение всякой религии состояло только в том, чтобы при удовлетворении человеческих желаний соблюдать известные приличия. И с этою целью она в одной из своих бесед с духовником настоятельно потребовала от него ответа на вопрос о том, в какой мере ее брак связывает ее.
Они сидели в гостиной у окна. Были сумерки. Из окна пахло цветами. Элен была в белом платье, просвечивающем на плечах и груди. Аббат, хорошо откормленный, а пухлой, гладко бритой бородой, приятным крепким ртом и белыми руками, сложенными кротко на коленях, сидел близко к Элен и с тонкой улыбкой на губах, мирно – восхищенным ее красотою взглядом смотрел изредка на ее лицо и излагал свой взгляд на занимавший их вопрос. Элен беспокойно улыбалась, глядела на его вьющиеся волоса, гладко выбритые чернеющие полные щеки и всякую минуту ждала нового оборота разговора. Но аббат, хотя, очевидно, и наслаждаясь красотой и близостью своей собеседницы, был увлечен мастерством своего дела.
Ход рассуждения руководителя совести был следующий. В неведении значения того, что вы предпринимали, вы дали обет брачной верности человеку, который, с своей стороны, вступив в брак и не веря в религиозное значение брака, совершил кощунство. Брак этот не имел двоякого значения, которое должен он иметь. Но несмотря на то, обет ваш связывал вас. Вы отступили от него. Что вы совершили этим? Peche veniel или peche mortel? [Грех простительный или грех смертный?] Peche veniel, потому что вы без дурного умысла совершили поступок. Ежели вы теперь, с целью иметь детей, вступили бы в новый брак, то грех ваш мог бы быть прощен. Но вопрос опять распадается надвое: первое…
– Но я думаю, – сказала вдруг соскучившаяся Элен с своей обворожительной улыбкой, – что я, вступив в истинную религию, не могу быть связана тем, что наложила на меня ложная религия.
Directeur de conscience [Блюститель совести] был изумлен этим постановленным перед ним с такою простотою Колумбовым яйцом. Он восхищен был неожиданной быстротой успехов своей ученицы, но не мог отказаться от своего трудами умственными построенного здания аргументов.
– Entendons nous, comtesse, [Разберем дело, графиня,] – сказал он с улыбкой и стал опровергать рассуждения своей духовной дочери.


Элен понимала, что дело было очень просто и легко с духовной точки зрения, но что ее руководители делали затруднения только потому, что они опасались, каким образом светская власть посмотрит на это дело.
И вследствие этого Элен решила, что надо было в обществе подготовить это дело. Она вызвала ревность старика вельможи и сказала ему то же, что первому искателю, то есть поставила вопрос так, что единственное средство получить права на нее состояло в том, чтобы жениться на ней. Старое важное лицо первую минуту было так же поражено этим предложением выйти замуж от живого мужа, как и первое молодое лицо; но непоколебимая уверенность Элен в том, что это так же просто и естественно, как и выход девушки замуж, подействовала и на него. Ежели бы заметны были хоть малейшие признаки колебания, стыда или скрытности в самой Элен, то дело бы ее, несомненно, было проиграно; но не только не было этих признаков скрытности и стыда, но, напротив, она с простотой и добродушной наивностью рассказывала своим близким друзьям (а это был весь Петербург), что ей сделали предложение и принц и вельможа и что она любит обоих и боится огорчить того и другого.
По Петербургу мгновенно распространился слух не о том, что Элен хочет развестись с своим мужем (ежели бы распространился этот слух, очень многие восстали бы против такого незаконного намерения), но прямо распространился слух о том, что несчастная, интересная Элен находится в недоуменье о том, за кого из двух ей выйти замуж. Вопрос уже не состоял в том, в какой степени это возможно, а только в том, какая партия выгоднее и как двор посмотрит на это. Были действительно некоторые закоснелые люди, не умевшие подняться на высоту вопроса и видевшие в этом замысле поругание таинства брака; но таких было мало, и они молчали, большинство же интересовалось вопросами о счастии, которое постигло Элен, и какой выбор лучше. О том же, хорошо ли или дурно выходить от живого мужа замуж, не говорили, потому что вопрос этот, очевидно, был уже решенный для людей поумнее нас с вами (как говорили) и усомниться в правильности решения вопроса значило рисковать выказать свою глупость и неумение жить в свете.
Одна только Марья Дмитриевна Ахросимова, приезжавшая в это лето в Петербург для свидания с одним из своих сыновей, позволила себе прямо выразить свое, противное общественному, мнение. Встретив Элен на бале, Марья Дмитриевна остановила ее посередине залы и при общем молчании своим грубым голосом сказала ей:
– У вас тут от живого мужа замуж выходить стали. Ты, может, думаешь, что ты это новенькое выдумала? Упредили, матушка. Уж давно выдумано. Во всех…… так то делают. – И с этими словами Марья Дмитриевна с привычным грозным жестом, засучивая свои широкие рукава и строго оглядываясь, прошла через комнату.
На Марью Дмитриевну, хотя и боялись ее, смотрели в Петербурге как на шутиху и потому из слов, сказанных ею, заметили только грубое слово и шепотом повторяли его друг другу, предполагая, что в этом слове заключалась вся соль сказанного.
Князь Василий, последнее время особенно часто забывавший то, что он говорил, и повторявший по сотне раз одно и то же, говорил всякий раз, когда ему случалось видеть свою дочь.
– Helene, j'ai un mot a vous dire, – говорил он ей, отводя ее в сторону и дергая вниз за руку. – J'ai eu vent de certains projets relatifs a… Vous savez. Eh bien, ma chere enfant, vous savez que mon c?ur de pere se rejouit do vous savoir… Vous avez tant souffert… Mais, chere enfant… ne consultez que votre c?ur. C'est tout ce que je vous dis. [Элен, мне надо тебе кое что сказать. Я прослышал о некоторых видах касательно… ты знаешь. Ну так, милое дитя мое, ты знаешь, что сердце отца твоего радуется тому, что ты… Ты столько терпела… Но, милое дитя… Поступай, как велит тебе сердце. Вот весь мой совет.] – И, скрывая всегда одинаковое волнение, он прижимал свою щеку к щеке дочери и отходил.
Билибин, не утративший репутации умнейшего человека и бывший бескорыстным другом Элен, одним из тех друзей, которые бывают всегда у блестящих женщин, друзей мужчин, никогда не могущих перейти в роль влюбленных, Билибин однажды в petit comite [маленьком интимном кружке] высказал своему другу Элен взгляд свой на все это дело.
– Ecoutez, Bilibine (Элен таких друзей, как Билибин, всегда называла по фамилии), – и она дотронулась своей белой в кольцах рукой до рукава его фрака. – Dites moi comme vous diriez a une s?ur, que dois je faire? Lequel des deux? [Послушайте, Билибин: скажите мне, как бы сказали вы сестре, что мне делать? Которого из двух?]
Билибин собрал кожу над бровями и с улыбкой на губах задумался.
– Vous ne me prenez pas en расплох, vous savez, – сказал он. – Comme veritable ami j'ai pense et repense a votre affaire. Voyez vous. Si vous epousez le prince (это был молодой человек), – он загнул палец, – vous perdez pour toujours la chance d'epouser l'autre, et puis vous mecontentez la Cour. (Comme vous savez, il y a une espece de parente.) Mais si vous epousez le vieux comte, vous faites le bonheur de ses derniers jours, et puis comme veuve du grand… le prince ne fait plus de mesalliance en vous epousant, [Вы меня не захватите врасплох, вы знаете. Как истинный друг, я долго обдумывал ваше дело. Вот видите: если выйти за принца, то вы навсегда лишаетесь возможности быть женою другого, и вдобавок двор будет недоволен. (Вы знаете, ведь тут замешано родство.) А если выйти за старого графа, то вы составите счастие последних дней его, и потом… принцу уже не будет унизительно жениться на вдове вельможи.] – и Билибин распустил кожу.
– Voila un veritable ami! – сказала просиявшая Элен, еще раз дотрогиваясь рукой до рукава Билибипа. – Mais c'est que j'aime l'un et l'autre, je ne voudrais pas leur faire de chagrin. Je donnerais ma vie pour leur bonheur a tous deux, [Вот истинный друг! Но ведь я люблю того и другого и не хотела бы огорчать никого. Для счастия обоих я готова бы пожертвовать жизнию.] – сказала она.
Билибин пожал плечами, выражая, что такому горю даже и он пособить уже не может.
«Une maitresse femme! Voila ce qui s'appelle poser carrement la question. Elle voudrait epouser tous les trois a la fois», [«Молодец женщина! Вот что называется твердо поставить вопрос. Она хотела бы быть женою всех троих в одно и то же время».] – подумал Билибин.
– Но скажите, как муж ваш посмотрит на это дело? – сказал он, вследствие твердости своей репутации не боясь уронить себя таким наивным вопросом. – Согласится ли он?
– Ah! Il m'aime tant! – сказала Элен, которой почему то казалось, что Пьер тоже ее любил. – Il fera tout pour moi. [Ах! он меня так любит! Он на все для меня готов.]
Билибин подобрал кожу, чтобы обозначить готовящийся mot.
– Meme le divorce, [Даже и на развод.] – сказал он.
Элен засмеялась.
В числе людей, которые позволяли себе сомневаться в законности предпринимаемого брака, была мать Элен, княгиня Курагина. Она постоянно мучилась завистью к своей дочери, и теперь, когда предмет зависти был самый близкий сердцу княгини, она не могла примириться с этой мыслью. Она советовалась с русским священником о том, в какой мере возможен развод и вступление в брак при живом муже, и священник сказал ей, что это невозможно, и, к радости ее, указал ей на евангельский текст, в котором (священнику казалось) прямо отвергается возможность вступления в брак от живого мужа.
Вооруженная этими аргументами, казавшимися ей неопровержимыми, княгиня рано утром, чтобы застать ее одну, поехала к своей дочери.
Выслушав возражения своей матери, Элен кротко и насмешливо улыбнулась.
– Да ведь прямо сказано: кто женится на разводной жене… – сказала старая княгиня.
– Ah, maman, ne dites pas de betises. Vous ne comprenez rien. Dans ma position j'ai des devoirs, [Ах, маменька, не говорите глупостей. Вы ничего не понимаете. В моем положении есть обязанности.] – заговорилa Элен, переводя разговор на французский с русского языка, на котором ей всегда казалась какая то неясность в ее деле.
– Но, мой друг…
– Ah, maman, comment est ce que vous ne comprenez pas que le Saint Pere, qui a le droit de donner des dispenses… [Ах, маменька, как вы не понимаете, что святой отец, имеющий власть отпущений…]
В это время дама компаньонка, жившая у Элен, вошла к ней доложить, что его высочество в зале и желает ее видеть.
– Non, dites lui que je ne veux pas le voir, que je suis furieuse contre lui, parce qu'il m'a manque parole. [Нет, скажите ему, что я не хочу его видеть, что я взбешена против него, потому что он мне не сдержал слова.]
– Comtesse a tout peche misericorde, [Графиня, милосердие всякому греху.] – сказал, входя, молодой белокурый человек с длинным лицом и носом.
Старая княгиня почтительно встала и присела. Вошедший молодой человек не обратил на нее внимания. Княгиня кивнула головой дочери и поплыла к двери.
«Нет, она права, – думала старая княгиня, все убеждения которой разрушились пред появлением его высочества. – Она права; но как это мы в нашу невозвратную молодость не знали этого? А это так было просто», – думала, садясь в карету, старая княгиня.

В начале августа дело Элен совершенно определилось, и она написала своему мужу (который ее очень любил, как она думала) письмо, в котором извещала его о своем намерении выйти замуж за NN и о том, что она вступила в единую истинную религию и что она просит его исполнить все те необходимые для развода формальности, о которых передаст ему податель сего письма.
«Sur ce je prie Dieu, mon ami, de vous avoir sous sa sainte et puissante garde. Votre amie Helene».
[«Затем молю бога, да будете вы, мой друг, под святым сильным его покровом. Друг ваш Елена»]
Это письмо было привезено в дом Пьера в то время, как он находился на Бородинском поле.


Во второй раз, уже в конце Бородинского сражения, сбежав с батареи Раевского, Пьер с толпами солдат направился по оврагу к Князькову, дошел до перевязочного пункта и, увидав кровь и услыхав крики и стоны, поспешно пошел дальше, замешавшись в толпы солдат.
Одно, чего желал теперь Пьер всеми силами своей души, было то, чтобы выйти поскорее из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день, вернуться к обычным условиям жизни и заснуть спокойно в комнате на своей постели. Только в обычных условиях жизни он чувствовал, что будет в состоянии понять самого себя и все то, что он видел и испытал. Но этих обычных условий жизни нигде не было.
Хотя ядра и пули не свистали здесь по дороге, по которой он шел, но со всех сторон было то же, что было там, на поле сражения. Те же были страдающие, измученные и иногда странно равнодушные лица, та же кровь, те же солдатские шинели, те же звуки стрельбы, хотя и отдаленной, но все еще наводящей ужас; кроме того, была духота и пыль.
Пройдя версты три по большой Можайской дороге, Пьер сел на краю ее.
Сумерки спустились на землю, и гул орудий затих. Пьер, облокотившись на руку, лег и лежал так долго, глядя на продвигавшиеся мимо него в темноте тени. Беспрестанно ему казалось, что с страшным свистом налетало на него ядро; он вздрагивал и приподнимался. Он не помнил, сколько времени он пробыл тут. В середине ночи трое солдат, притащив сучьев, поместились подле него и стали разводить огонь.
Солдаты, покосившись на Пьера, развели огонь, поставили на него котелок, накрошили в него сухарей и положили сала. Приятный запах съестного и жирного яства слился с запахом дыма. Пьер приподнялся и вздохнул. Солдаты (их было трое) ели, не обращая внимания на Пьера, и разговаривали между собой.
– Да ты из каких будешь? – вдруг обратился к Пьеру один из солдат, очевидно, под этим вопросом подразумевая то, что и думал Пьер, именно: ежели ты есть хочешь, мы дадим, только скажи, честный ли ты человек?
– Я? я?.. – сказал Пьер, чувствуя необходимость умалить как возможно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат. – Я по настоящему ополченный офицер, только моей дружины тут нет; я приезжал на сраженье и потерял своих.
– Вишь ты! – сказал один из солдат.
Другой солдат покачал головой.
– Что ж, поешь, коли хочешь, кавардачку! – сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.
Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда либо ел. В то время как он жадно, нагнувшись над котелком, забирая большие ложки, пережевывал одну за другой и лицо его было видно в свете огня, солдаты молча смотрели на него.
– Тебе куды надо то? Ты скажи! – спросил опять один из них.
– Мне в Можайск.
– Ты, стало, барин?
– Да.
– А как звать?
– Петр Кириллович.
– Ну, Петр Кириллович, пойдем, мы тебя отведем. В совершенной темноте солдаты вместе с Пьером пошли к Можайску.
Уже петухи пели, когда они дошли до Можайска и стали подниматься на крутую городскую гору. Пьер шел вместе с солдатами, совершенно забыв, что его постоялый двор был внизу под горою и что он уже прошел его. Он бы не вспомнил этого (в таком он находился состоянии потерянности), ежели бы с ним не столкнулся на половине горы его берейтор, ходивший его отыскивать по городу и возвращавшийся назад к своему постоялому двору. Берейтор узнал Пьера по его шляпе, белевшей в темноте.
– Ваше сиятельство, – проговорил он, – а уж мы отчаялись. Что ж вы пешком? Куда же вы, пожалуйте!
– Ах да, – сказал Пьер.
Солдаты приостановились.
– Ну что, нашел своих? – сказал один из них.
– Ну, прощавай! Петр Кириллович, кажись? Прощавай, Петр Кириллович! – сказали другие голоса.
– Прощайте, – сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.
«Надо дать им!» – подумал Пьер, взявшись за карман. – «Нет, не надо», – сказал ему какой то голос.
В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску.


Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум, бум, бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из под шинели. Все было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой то денщик. Над головой Пьера, под темной изнанкой тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал, приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое звездное небо.
«Слава богу, что этого нет больше, – подумал Пьер, опять закрываясь с головой. – О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они… они все время, до конца были тверды, спокойны… – подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты – те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они – эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей.
«Солдатом быть, просто солдатом! – думал Пьер, засыпая. – Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя все это лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом». И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. «Да ведь он умер? – подумал Пьер. – Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!» С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкий, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов громко кричали, пели; но из за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, что говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.
Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но все это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.
«Рассветает, – подумал Пьер. – Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля». Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто то говорил или сам передумывал Пьер.
Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то, что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он наяву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.
«Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам бога, – говорил голос. – Простота есть покорность богу; от него не уйдешь. И они просты. Они, не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а несказанное – золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер) состоит в том, чтобы уметь соединять в душе своей значение всего. Все соединить? – сказал себе Пьер. – Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли – вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо! – с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, что он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.
– Да, сопрягать надо, пора сопрягать.
– Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, – повторил какой то голос, – запрягать надо, пора запрягать…
Это был голос берейтора, будившего Пьера. Солнце било прямо в лицо Пьера. Он взглянул на грязный постоялый двор, в середине которого у колодца солдаты поили худых лошадей, из которого в ворота выезжали подводы. Пьер с отвращением отвернулся и, закрыв глаза, поспешно повалился опять на сиденье коляски. «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, что открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я все понял бы. Да что же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать всё?» И Пьер с ужасом почувствовал, что все значение того, что он видел и думал во сне, было разрушено.
Берейтор, кучер и дворник рассказывали Пьеру, что приезжал офицер с известием, что французы подвинулись под Можайск и что наши уходят.
Пьер встал и, велев закладывать и догонять себя, пошел пешком через город.
Войска выходили и оставляли около десяти тысяч раненых. Раненые эти виднелись в дворах и в окнах домов и толпились на улицах. На улицах около телег, которые должны были увозить раненых, слышны были крики, ругательства и удары. Пьер отдал догнавшую его коляску знакомому раненому генералу и с ним вместе поехал до Москвы. Доро гой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея.

Х
30 го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина.
– А мы вас везде ищем, – сказал адъютант. – Графу вас непременно нужно видеть. Он просит вас сейчас же приехать к нему по очень важному делу.
Пьер, не заезжая домой, взял извозчика и поехал к главнокомандующему.
Граф Растопчин только в это утро приехал в город с своей загородной дачи в Сокольниках. Прихожая и приемная в доме графа были полны чиновников, явившихся по требованию его или за приказаниями. Васильчиков и Платов уже виделись с графом и объяснили ему, что защищать Москву невозможно и что она будет сдана. Известия эти хотя и скрывались от жителей, но чиновники, начальники различных управлений знали, что Москва будет в руках неприятеля, так же, как и знал это граф Растопчин; и все они, чтобы сложить с себя ответственность, пришли к главнокомандующему с вопросами, как им поступать с вверенными им частями.
В то время как Пьер входил в приемную, курьер, приезжавший из армии, выходил от графа.
Курьер безнадежно махнул рукой на вопросы, с которыми обратились к нему, и прошел через залу.
Дожидаясь в приемной, Пьер усталыми глазами оглядывал различных, старых и молодых, военных и статских, важных и неважных чиновников, бывших в комнате. Все казались недовольными и беспокойными. Пьер подошел к одной группе чиновников, в которой один был его знакомый. Поздоровавшись с Пьером, они продолжали свой разговор.
– Как выслать да опять вернуть, беды не будет; а в таком положении ни за что нельзя отвечать.
– Да ведь вот, он пишет, – говорил другой, указывая на печатную бумагу, которую он держал в руке.
– Это другое дело. Для народа это нужно, – сказал первый.
– Что это? – спросил Пьер.
– А вот новая афиша.
Пьер взял ее в руки и стал читать:
«Светлейший князь, чтобы скорей соединиться с войсками, которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель не вдруг на него пойдет. К нему отправлено отсюда сорок восемь пушек с снарядами, и светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться. Вы, братцы, не смотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибрать надобно, а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских и деревенских. Я клич кликну дня за два, а теперь не надо, я и молчу. Хорошо с топором, недурно с рогатиной, а всего лучше вилы тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного. Завтра, после обеда, я поднимаю Иверскую в Екатерининскую гошпиталь, к раненым. Там воду освятим: они скорее выздоровеют; и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба».
– А мне говорили военные люди, – сказал Пьер, – что в городе никак нельзя сражаться и что позиция…
– Ну да, про то то мы и говорим, – сказал первый чиновник.
– А что это значит: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба? – сказал Пьер.
– У графа был ячмень, – сказал адъютант, улыбаясь, – и он очень беспокоился, когда я ему сказал, что приходил народ спрашивать, что с ним. А что, граф, – сказал вдруг адъютант, с улыбкой обращаясь к Пьеру, – мы слышали, что у вас семейные тревоги? Что будто графиня, ваша супруга…
– Я ничего не слыхал, – равнодушно сказал Пьер. – А что вы слышали?
– Нет, знаете, ведь часто выдумывают. Я говорю, что слышал.
– Что же вы слышали?
– Да говорят, – опять с той же улыбкой сказал адъютант, – что графиня, ваша жена, собирается за границу. Вероятно, вздор…
– Может быть, – сказал Пьер, рассеянно оглядываясь вокруг себя. – А это кто? – спросил он, указывая на невысокого старого человека в чистой синей чуйке, с белою как снег большою бородой, такими же бровями и румяным лицом.
– Это? Это купец один, то есть он трактирщик, Верещагин. Вы слышали, может быть, эту историю о прокламации?
– Ах, так это Верещагин! – сказал Пьер, вглядываясь в твердое и спокойное лицо старого купца и отыскивая в нем выражение изменничества.
– Это не он самый. Это отец того, который написал прокламацию, – сказал адъютант. – Тот молодой, сидит в яме, и ему, кажется, плохо будет.
Один старичок, в звезде, и другой – чиновник немец, с крестом на шее, подошли к разговаривающим.
– Видите ли, – рассказывал адъютант, – это запутанная история. Явилась тогда, месяца два тому назад, эта прокламация. Графу донесли. Он приказал расследовать. Вот Гаврило Иваныч разыскивал, прокламация эта побывала ровно в шестидесяти трех руках. Приедет к одному: вы от кого имеете? – От того то. Он едет к тому: вы от кого? и т. д. добрались до Верещагина… недоученный купчик, знаете, купчик голубчик, – улыбаясь, сказал адъютант. – Спрашивают у него: ты от кого имеешь? И главное, что мы знаем, от кого он имеет. Ему больше не от кого иметь, как от почт директора. Но уж, видно, там между ними стачка была. Говорит: ни от кого, я сам сочинил. И грозили и просили, стал на том: сам сочинил. Так и доложили графу. Граф велел призвать его. «От кого у тебя прокламация?» – «Сам сочинил». Ну, вы знаете графа! – с гордой и веселой улыбкой сказал адъютант. – Он ужасно вспылил, да и подумайте: этакая наглость, ложь и упорство!..
– А! Графу нужно было, чтобы он указал на Ключарева, понимаю! – сказал Пьер.
– Совсем не нужно», – испуганно сказал адъютант. – За Ключаревым и без этого были грешки, за что он и сослан. Но дело в том, что граф очень был возмущен. «Как же ты мог сочинить? – говорит граф. Взял со стола эту „Гамбургскую газету“. – Вот она. Ты не сочинил, а перевел, и перевел то скверно, потому что ты и по французски, дурак, не знаешь». Что же вы думаете? «Нет, говорит, я никаких газет не читал, я сочинил». – «А коли так, то ты изменник, и я тебя предам суду, и тебя повесят. Говори, от кого получил?» – «Я никаких газет не видал, а сочинил». Так и осталось. Граф и отца призывал: стоит на своем. И отдали под суд, и приговорили, кажется, к каторжной работе. Теперь отец пришел просить за него. Но дрянной мальчишка! Знаете, эдакой купеческий сынишка, франтик, соблазнитель, слушал где то лекции и уж думает, что ему черт не брат. Ведь это какой молодчик! У отца его трактир тут у Каменного моста, так в трактире, знаете, большой образ бога вседержителя и представлен в одной руке скипетр, в другой держава; так он взял этот образ домой на несколько дней и что же сделал! Нашел мерзавца живописца…


В середине этого нового рассказа Пьера позвали к главнокомандующему.
Пьер вошел в кабинет графа Растопчина. Растопчин, сморщившись, потирал лоб и глаза рукой, в то время как вошел Пьер. Невысокий человек говорил что то и, как только вошел Пьер, замолчал и вышел.
– А! здравствуйте, воин великий, – сказал Растопчин, как только вышел этот человек. – Слышали про ваши prouesses [достославные подвиги]! Но не в том дело. Mon cher, entre nous, [Между нами, мой милый,] вы масон? – сказал граф Растопчин строгим тоном, как будто было что то дурное в этом, но что он намерен был простить. Пьер молчал. – Mon cher, je suis bien informe, [Мне, любезнейший, все хорошо известно,] но я знаю, что есть масоны и масоны, и надеюсь, что вы не принадлежите к тем, которые под видом спасенья рода человеческого хотят погубить Россию.
– Да, я масон, – отвечал Пьер.
– Ну вот видите ли, мой милый. Вам, я думаю, не безызвестно, что господа Сперанский и Магницкий отправлены куда следует; то же сделано с господином Ключаревым, то же и с другими, которые под видом сооружения храма Соломона старались разрушить храм своего отечества. Вы можете понимать, что на это есть причины и что я не мог бы сослать здешнего почт директора, ежели бы он не был вредный человек. Теперь мне известно, что вы послали ему свой. экипаж для подъема из города и даже что вы приняли от него бумаги для хранения. Я вас люблю и не желаю вам зла, и как вы в два раза моложе меня, то я, как отец, советую вам прекратить всякое сношение с такого рода людьми и самому уезжать отсюда как можно скорее.
– Но в чем же, граф, вина Ключарева? – спросил Пьер.
– Это мое дело знать и не ваше меня спрашивать, – вскрикнул Растопчин.
– Ежели его обвиняют в том, что он распространял прокламации Наполеона, то ведь это не доказано, – сказал Пьер (не глядя на Растопчина), – и Верещагина…
– Nous y voila, [Так и есть,] – вдруг нахмурившись, перебивая Пьера, еще громче прежнего вскрикнул Растопчин. – Верещагин изменник и предатель, который получит заслуженную казнь, – сказал Растопчин с тем жаром злобы, с которым говорят люди при воспоминании об оскорблении. – Но я не призвал вас для того, чтобы обсуждать мои дела, а для того, чтобы дать вам совет или приказание, ежели вы этого хотите. Прошу вас прекратить сношения с такими господами, как Ключарев, и ехать отсюда. А я дурь выбью, в ком бы она ни была. – И, вероятно, спохватившись, что он как будто кричал на Безухова, который еще ни в чем не был виноват, он прибавил, дружески взяв за руку Пьера: – Nous sommes a la veille d'un desastre publique, et je n'ai pas le temps de dire des gentillesses a tous ceux qui ont affaire a moi. Голова иногда кругом идет! Eh! bien, mon cher, qu'est ce que vous faites, vous personnellement? [Мы накануне общего бедствия, и мне некогда быть любезным со всеми, с кем у меня есть дело. Итак, любезнейший, что вы предпринимаете, вы лично?]
– Mais rien, [Да ничего,] – отвечал Пьер, все не поднимая глаз и не изменяя выражения задумчивого лица.
Граф нахмурился.
– Un conseil d'ami, mon cher. Decampez et au plutot, c'est tout ce que je vous dis. A bon entendeur salut! Прощайте, мой милый. Ах, да, – прокричал он ему из двери, – правда ли, что графиня попалась в лапки des saints peres de la Societe de Jesus? [Дружеский совет. Выбирайтесь скорее, вот что я вам скажу. Блажен, кто умеет слушаться!.. святых отцов Общества Иисусова?]
Пьер ничего не ответил и, нахмуренный и сердитый, каким его никогда не видали, вышел от Растопчина.

Когда он приехал домой, уже смеркалось. Человек восемь разных людей побывало у него в этот вечер. Секретарь комитета, полковник его батальона, управляющий, дворецкий и разные просители. У всех были дела до Пьера, которые он должен был разрешить. Пьер ничего не понимал, не интересовался этими делами и давал на все вопросы только такие ответы, которые бы освободили его от этих людей. Наконец, оставшись один, он распечатал и прочел письмо жены.
«Они – солдаты на батарее, князь Андрей убит… старик… Простота есть покорность богу. Страдать надо… значение всего… сопрягать надо… жена идет замуж… Забыть и понять надо…» И он, подойдя к постели, не раздеваясь повалился на нее и тотчас же заснул.
Когда он проснулся на другой день утром, дворецкий пришел доложить, что от графа Растопчина пришел нарочно посланный полицейский чиновник – узнать, уехал ли или уезжает ли граф Безухов.
Человек десять разных людей, имеющих дело до Пьера, ждали его в гостиной. Пьер поспешно оделся, и, вместо того чтобы идти к тем, которые ожидали его, он пошел на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота.
С тех пор и до конца московского разорения никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился.


Ростовы до 1 го сентября, то есть до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе.
После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть, и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь, в это лето, с жестокой ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, все ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что то сражаются и что то в этом находят радостного, – тогда матери показалось, что его то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Что мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» – думала она.
В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.
Несмотря на то, что уже с 20 го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28 августа приехал Петя. Болезненно страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из под своего крылышка, Петя понял ее замыслы и, инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с ней, избегал ее и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, к которой он всегда имел особенную, почти влюбленную братскую нежность.
По обычной беспечности графа, 28 августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из рязанской и московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30 го.
С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.