Кузьмич, Алексей Васильевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Алексей Васильевич Кузьмич
белор. Кузьміч Аляксей Васілевіч
Дата рождения:

1 июня 1945(1945-06-01)

Место рождения:

д. Мохро, Ивановский район,Брестская область, БССР, СССР

Дата смерти:

31 октября 2013(2013-10-31) (68 лет)

Место смерти:

Минск, Беларусь

Гражданство:

СССР СССРБелоруссия Белоруссия

Жанр:

портрет

Учёба:

Красноярское художественное училище им. В. И. Сурикова, Белорусский государственный театрально-художественный институт

Влияние:

Борис Аракчеев, Натан Воронов

Алексе́й Васи́льевич Кузьми́ч (1 июня 1945 года, д. Мохро Ивановского района Брестской области — 31 октября 2013, Минск) — белорусский советский художник.





Биография

Детство

Алексей Васильевич Кузьмич родился в первый тяжёлый послевоенный год в деревне белорусского Полесья. Отец после возвращения с фронта вскоре умер. Мать Алексея, Александра Максимовна, воспитывала семерых детей одна. Алексей рано начал рисовать. На формирование личности художника оказали влияние близкие люди - родные сёстры, двоюродный брат Степан, самобытный художник, а также преподаватель рисования в местной школе Анатолий Павлович Рубанович.

Юность

В 1962 году, по окончании 9 классов, Алексей Кузьмич уехал в Красноярск, где поступил учиться в художественное училище имени В. И. Сурикова. Большую роль в становлении Алексея Кузьмича как художника сыграл Красноярский государственный художественный музей им. В. И. Сурикова, находившийся недалеко от училища, обладающий одним из самых значительных собраний произведений живописи русского искусства XIX — XX веков за Уралом. Много времени было проведено в этой картинной галерее за отработкой техники художественного письма. По окончании училища, в 1965 году, Алексей Кузьмич был призван в ряды Советской Армии, в ракетные войска стратегического назначения. Службу нёс в Красноярском крае. По долгу службы занимался также выполнением художественно-оформительских работ. Также, получил в армии 1-й разряд по вольной борьбе и 2-й разряд по гиревому спорту.

Переезд в Минск

В 1968 году Алексей Кузьмич приехал в Минск с намерением поступить учиться в Белорусский государственный театрально-художественный институт. Но, опоздав к моменту подачи документов, устроился работать на Минский подшипниковый завод. Узнав о существовании во Дворце Культуры минского Тракторного завода изостудии, показал свои рисунки преподавателю изостудии, будущему Народному художнику Республики Беларусь Анатолию Барановскому, который высоко оценил художественное дарование Алексея Кузьмича. После года занятий с Анатолием Барановским, в 1968 году, Алексей Кузьмич поступил в Белорусский государственный театрально-художественный институт и успешно закончил его в 1975 году. Преподавателями его были известные белорусские художники, такие как Борис Аракчеев, Натан Воронов, Пётр Крохолёв. Талантливому выпускнику предложили остаться преподавать в институте. Получив некоторый опыт преподавания, Алексей Кузьмич ушёл из института и полностью занялся творчеством.

Творчество

Первые творческие опыты Алексея Кузьмича характеризуются приверженностью к портрету, тематической картине. Он писал окружающий мир, людей: «У окна» (1974), «Воскресный день» (1976), «Девушка и цветы» (1976), «В мастерской художника» (1977). Далее художник переключился в своей живописи на проблемы более философского плана — о смысле присутствия человека на Земле, о нравственном долге, о предназначении женщины-матери (Мадонны), о духовной роли славянских народов в эволюции всего человечества. Размышлял о проблемах духовного совершенствования человека, о борьбе добра и зла.

Главной героиней живописи Алексея Кузьмича всегда была Женщина. Сам художник характеризовал своё кредо следующим девизом: «Кто любит женщину, кто любит мир, кто пишет женщину, тому помогает Бог»[1]. В стилистике произведений на тему Мадонны стала проступать некоторая иконная образность, имеющая значительное художественное воздействие.

Также кисти Алексея Кузьмича принадлежит ряд портретов известных деятелей белорусской и российской культур. В 1980 году он написал портрет белорусской актрисы, народной артистки СССР Стефании Станюты, в 1983 году — портреты народных артистов СССР Галины Макаровой и Здислава Стомы, в 1988—89 годах — портреты скульптора, лауреата Ленинской премии СССР В. Занковича, кинорежиссёра Михаила Пташука.

В своих картинах Алексей Кузьмич рассуждал также о белорусской идентичности: «Памяти Гусовского» (1981), «Живи и помни» (1985), «Противостояние» (1985), «Посвящается Чернобылю» (1988—89), «Жертвоприношение» (1989).

Память

1 июня 2014 года на родине Алексея Кузьмича, в деревне Мохро на Полесье открылась именная художественная галерея художника[2].

Напишите отзыв о статье "Кузьмич, Алексей Васильевич"

Примечания

  1. [trikita.narod.ru/ Алексей Кузьмич. Вступительная статья искусствоведа Соловей Л. Ф.]
  2. [www.ng.by/ru/issues?art_id=85124 Народная газета. «Он писал мадонн»  (белор.)]

Отрывок, характеризующий Кузьмич, Алексей Васильевич

Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Кого вам угодно, мамзель? – сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– О, да, отчего ж, можно, – сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
– Можно, он сказал, можно! – шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.