Лазаревский институт восточных языков

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Лазаревский институт восточных языков (арм. Լազարյան ճեմարան),
Прежние названия

Армянское Лазаревское училище (арм. Լազարյան ճեմարան), Армянский институт, Переднеазиатскнй институт, Центральный институт живых восточных языков

Год основания

1815

Год закрытия

1921

Расположение

Москва

Юридический адрес

Армянский переулок, 2

Координаты: 55°45′37″ с. ш. 37°38′05″ в. д. / 55.7604° с. ш. 37.6348° в. д. / 55.7604; 37.6348 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=55.7604&mlon=37.6348&zoom=17 (O)] (Я)К:Учебные заведения, основанные в 1815 году

Ла́заревский институ́т восто́чных языко́в — ранее существовавшее армянское Высшее учебное заведение в Москве (арм. Լազարյան ճեմարան), неоднократно менявший название и статус и вошедший в 1927 году в состав Московского института востоковедения.





История

Планы по созданию особого училища для армянских детей вынашивались богатыми армянами Лазаревыми ещё в 1791 году. В январе 1800 года Ованес (Иван Лазаревич) Лазарев предписал в завещании своему наследнику, брату Овакиму (Екиму Лазаревичу) Лазареву, внести в Московский опекунский совет 200 тыс. руб. ассигнациями, чтобы на проценты с этой суммы со временем построить здание для воспитания армянских детей из бедных семей. Закладка здания состоялась 10 мая 1814 года на участке, купленном у Артемия Шеримана (Шериманяна) Лазарем Назаровичем Лазаревым.

В 1815 году в правом флигеле «было открыто преподавание разных наук для поступивших в оное воспитанников как из армянской, так и других наций, и начало оно действовать»[1]. Первоначальное название открытого учебного заведения — «Армянское Лазаревых училище».

В 1822 году во дворе училища был установлен обелиск в честь его основателей.

В 1827 году училище было передано в ведение министерства народного просвещения Российской империи и получило название «Лазаревский институт восточных языков», но фактически до 1848 года было лишь гимназией, где преподавались армянский, персидский, турецкий и арабский языки. В 1828 году была учреждена должность «главноначальствующего» Института, которую занял граф А. X. Бенкендорф. Его покровительство способствовало созданию дальнейшему развитию института. Следующим по рангу лицом являлся попечитель из семьи основателей Лазаревых[2]. Управление институтом осущевляли директора и инспектор. Общее управление осуществлялось Советом, председателем которого был попечитель. В Совет входили, наряду с директором, инспектором, двумя старшими преподавателями, и двое приглашённых из числа родителей и родственников воспитанников института. В 1837 году институт получил преимущества правительственных заведений 2-го разряда. По ходатайству армянского патриарха (1841), при институте было учреждено духовное отделение: для лиц, готовившихся к духовному званию армяно-григорианского вероисповедания, стали читаться дополнительные лекции по богословию, церковной истории и т. п.

В 1839 году он был приравнен к таким учебным заведениям, как Академия художеств, Московский дворянский институт, Петербургский горный институт.

По уставу 1848 года вместо пятиклассного курса обучение стало восьмиклассным, давались «штаты со всеми правами и преимуществами 1-го разряда учебных заведений в сравнении с другими лицеями и институтами». Одной из главных целей института стало приготовление чиновников и переводчиков для Закавказского края, в связи с чем появился особый коммерческий курс, а для «кавказских стипендиатов» была введена специальная учебная программа (два последние класса — высшие или специальные). На протяжении всего курса обучения шло преподавание восточных языков (мусульманских, армянского и грузинского). По правам институт сравнялся с Демидовским, Нежинским и Ришельевским лицеями. В дальнейшем был добавлен и приготовительный класс.

Таким образом, в 1850—1871 годах Лазаревский институт совмещал в себе: гимназию с приготовительным классом и духовным отделением и отдельные от гимназического курса специальные классы с преподаванием восточных языков в старших лицейских классах, — с правами восточного факультета университета.

В августе 1870 года министр народного просвещения граф Д. А. Толстой обстоятельно знакомился со всеми проблемами Лазаревского института. В результате в 1872 году был принят устав, согласно которому институт фактически состоял из двух учебных заведений: «Институт» — 8 гимназических классов, в которых для армян преподавался их родной язык и закон Божий по армяно-григорианскому вероисповеданию; «Лицей» — 3 специальных класса (для всех, имеющих аттестат зрелости) с трёхлетним сроком обучения. В этих специальных классах занятия вели шесть профессоров, один доцент и четыре преподавателя. Ими преподавались армянская, арабская, персидская и русская словесность, турецко-татарский язык, история Востока, армянский (обязательный для армян) и грузинский (для грузин) язык, практика арабского, персидского и турецкого языков, восточная каллиграфия и французский язык. Выпускники, которые представляли «кандидатскую диссертацию» по восточной словесности, получали право на чин 10-го класса. В дополнение при Азиатском департаменте Министерства иностранных дел было учреждено особое «учебное отделение», куда допускаются для дальнейшего (преимущественно практического) усовершенствования лица, окончившие по 1-му разряду специальные классы Лазаревского института. Были учреждены пять правительственных стипендий, именуемых Лазаревскими. В лице министра, как отмечал директор Г. И. Кананов[3], институт получил просвещённого покровителя. Особое внимание министр уделил богатой и ценной библиотеке, развившейся в обширное книгохранилище.

В Институт принимались мальчики в возрасте от 10 до 14 лет с элементарными познаниями в основах Закона Божия, в чтении, письме и арифметике. Юноша мог быть зачислен и в средний класс в случае, если он прошёл испытание в присутствии инспектора. В Лазаревский институт принимали от 30 до 40 воспитанников армян, которые содержались за счёт сумм от благотворительности и завещанного капитала. Из числа учащихся, обучавшихся за счет Лазаревых, до 10 юношей были из детей несостоятельного армянского духовенства. Однако, бесплатно обучавшиеся дети не имели нрава поступления в специальные высшие классы, исключение составляли лишь двое-трое особо одарённых учащихся, отмеченных руководством Института, которые по завершению высших классов были обязаны оставаться на службе в Лазаревском институте в качестве надзирателей и учителей. С 1892 года были введены для желающих курсы важнейших юридических наук, слушаемые ими вместе со студентами московского университета, причём обычный курс восточной словесности 3-го специального класса читался два года.

В 1912 году в Москве широко отмечалось 1500-летие создания армянского алфавита и 400-летие книгопечатания. Лазаревский институт стал центром юбилейных торжеств, посвященных создателю алфавита Месропу Маштоцу. С докладом об армянских первопечатниках выступал студент института, будущий известный востоковед-арменист К. А. Мелик-Оганджанян.

Институт обладал великолепной библиотекой, одним из раритетов которой была первая армянская рукопись, имеющая точную дату — Лазаревское евангелие 1887 года[4], другой раритет в ряду восточных рукописей — книга «Хранительница предписаний касательно статей Гидайета с комментариями на турецком языке» 1552 года; 150 древних армянских рукописей составляли гордость института[5]. Известны были также институтские собрания Нумизматического и Минералогического кабинетов.

В 1919 году Лазаревский институт преобразовали в Армянский институт. Затем он был переименован в Переднеазиатскнй институт, в 1920 годуЦентральный институт живых восточных языков[6].

27 октября 1921 года все московские востоковедные учебные заведения, включая восточные отделения в разных вузах, были слиты в единый Московский институт востоковедения. Особняк же передали в распоряжение правительства Армении, и здесь возник «Дом культуры Советской Армении», в котором разместилась театральная студия[7]. Большинство же картин и скульптур Лазаревского института было отправлено в Ереванскую картинную галерею.

Комплекс зданий

Ансамбль зданий был построен на участке, купленном ещё в 1758 году Л. Н. Лазаревым. Главное здание было перестроено крепостными И. М. Подьячевым и Т. Г. Простаковым[8][9].

В 1828 году был приобретён дом, примыкавший к правому флигелю, в котором разместилась типография института[10]. В 1830-х годах она считалась одной из лучших в Москве; здесь печатались учебники и монографии на 13 языках, в 1836 году был издан «Армяно-русский словарь», составленный бывшим воспитанником института А. Худобашевым. В 1859 году типографию арендовал Н. О. Эмин, в 1863 году — А. И. Мамонтов[11].

К 1848 году ансамбль Лазаревского института включал шесть зданий с большим садом.

После покупки, в начале XIX века у М. А. Салтыковой, строения на углу Армянского и Кривоколенного переулков[12], типография была раширена; появился «малый типографский корпус».

В типографии Лазаревского института были изданы «Эминовский этнографический сборник» (6 выпусков) и «Труды по востоковедению» (1899—1917).

Известные преподаватели

Ещё в 1811 году Е. Л. Лазарев обращался в армянскому братству мхитаристов в Венеции с просьбой рекомендовать ему преподавателей для будущего училища. С первых лет работы здесь был силный педагогический состав педагогов, приглашаемых из Московского университета и из-за границы.

Выпускники

Известные люди, связанные с Институтом

  • С августа по ноябрь 1829 года Иван и Николай Тургеневы находились в пансионе Краузе при гимназии Лазаревского института. В феврале 1834 года Иван Тургенев вновь был помещён в этот пансион[18] и вскоре, в связи с переездом семьи в Петербург, поступил в Петербургский университет.
  • Константин Станиславский учился в гимназии при Лазаревском институте в 1778—1881 годах. учась в 6-м классе «умолил отца не заставлять его оканчивать Лазаревский институт. Отец согласился, и через несколько месяцев Костя стал работать в конторе на золотоканительной фабрике» — вспоминала его сестра З. С. Соколова[19][20]
  • Лорис-Меликов, Михаил Тариэлович — был исключён.
  • Давыдов, Иван Иванович — был инспектором института.
  • Гамазов, Матвей Авелевич
  • Светлов, Борис Николаевич.
  • И. К. Айвазовский дружил с Х. Е. Лазаревым, был почётным членом Совета института; подарил институту свою картину «Вид города Феодосии».

Современное состояние

Сейчас в здании института находится посольство Республики Армения в России, а также основанная в 1988 г. армянская воскресная школа «Верацнунд» («Возрождение»).

Напишите отзыв о статье "Лазаревский институт восточных языков"

Примечания

  1. Амирханян, 1989, с. 18.
  2. После смерти Х. Е. Лазарева в 1871 году попечительство перешло к семье С. Д. Абамелека. Последним попечителем в 188 году стал его сын — С. С. Абамелек-Лазарев
  3. Тайный советник Георгий Ильич Кананов (18341897) с 1861 года исполнял должность инспектора в Лазаревском институте, затем был инспектором института, а с 1881 года до своей кончины — его директором.
  4. Ныне находится в центре Матенадаран
  5. Амирханян, 1989, с. 32.
  6. [web.archive.org/web/20120402152219/a-e-snesarev.narod.ru/guber.html Губер А. А. Воспоминания о профессоре А. Е. Снесареве]
  7. [www.mosarmteatr.ru/о-нас/ Московский армянский театр]
  8. Иван Подьячев был крепостным Лазаревых, а Тимофей Простаков — крепостным генерала Римского-Корсакова. Они, как предполагал А. И. Базиянц (Над архивом Лазаревых. — М., 1982. — С. 48—49), не только строили, но и проектировали здания ансамбля.
  9. [testan.rusgor.ru/moscow/book/pereulok/mosper10_4.html Романюк С. К. Из истории Московских переулков]
  10. Белый город // Памятники архитектуры Москвы. — М.: Искусство, 1989. — С. 256. — 380 с. — 50 000 экз.
  11. Амирханян, 1989, с. 20.
  12. Это была часть, ранее купленной, усадьбы княгини Е. А. Несвицкой — см. Белый город // Памятники архитектуры Москвы. — М.: Искусство, 1989. — С. 233, 257. — 380 с. — 50 000 экз.
  13. Арзановы, Яков и Давид // Русский биографический словарь : в 25 томах. — СПб.М., 1896—1918.
  14. Моисей Егорович Меликов (1818 — после 1896), художник, один из самых преданных учеников К. П. Брюллова. В Академию художеств Меликов поступил в 1837 году. До этого учился, по сведениям А. Т. Амирханяна, в Лазаревском институте, попечителем которого, [feb-web.ru/feb/lermont/critics/vos/vos-072-.htm по мнению М. Е. Меликова], был его дядя, П. М. Меликов (на самом деле он был чоеном попечительского совета).
  15. Амирханян, 1989, с. 33.
  16. Шилтов, Александр Минаевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  17. Эзов, Герасим Артемьевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  18. [www.turgenev.ru/baza/host_4_turg_mosc/07.html И. С. Тургенев в Москве.]
  19. [www.pokrovka.narod.ru/Sources/Book/Pokr22/Pokr22_5.htm Об учёбе братьев Алексеевых в Институте]
  20. [royallib.ru/read/stanislavskiy_konstantin/pisma_1886_1917.html#0 Письма К. С. Станиславского]

Литература

  • Лазаревский институт восточных языков в Москве // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • Лазаревский институт восточных языков // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  • Амирханян А. Т. Армянский переулок, 2. — М.: Московский рабочий, 1989. — 62 с. — (Биография московского дома). — 60 000 экз. — ISBN 5-239-00173-1.
  • Амирханян А. Т. Тайны дома Лазаревых. М. 1992, ISBN 5-86564-028-3.
  • Зиновьев А. Исторический очерк Лазаревского института восточных языков. — М., 1963.
  • Ананян Ж. А. [hpj.asj-oa.am/4867/1/1998-1-2(63).pdf Лазаревский институт восточных языков в первой половине XIX века] Պատմա-բանասիրական հանդես. 1998. — № 1-2. — С. 63—74. ISSN 0135—0536.
  • Кананов Г. И. Очерк пятидесятилетней деятельности Лазаревского института восточных языков. — М., 1865.
  • Кананов Г. И. Семидесятипятилетие Лазаревского института восточных языков. 1815—1890. — М.: Типография А. А. Гатцука, 1891. — 256 с.

Ссылки

  • Долгова. С. [www.nauka-i-zizn.ru/archive/articles/1467/ Дом учёности в Армянском переулке] // Наука и жизнь, 2005, № 8.
  • Алиев А. [www.moslit.ru/nn/0701/19.htm Лазаревский институт] // Московский литератор, 2007. — № 1.
  • [www.pravoslavie.ru/put/4234.htm Храм святителя Николая Чудотворца в Столпах].
  • [dlib.rsl.ru/viewer/01003558268#?page=2 Московский армянский Лазаревых институт восточных языков]

Отрывок, характеризующий Лазаревский институт восточных языков

Долохов засмеялся.
– Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают – меня и тебя, с твоим рыцарством, все равно на осинку. – Он помолчал. – Однако надо дело делать. Послать моего казака с вьюком! У меня два французских мундира. Что ж, едем со мной? – спросил он у Пети.
– Я? Да, да, непременно, – покраснев почти до слез, вскрикнул Петя, взглядывая на Денисова.
Опять в то время, как Долохов заспорил с Денисовым о том, что надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость и торопливость; но опять не успел понять хорошенько того, о чем они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть, так надо, стало быть, это хорошо, – думал он. – А главное, надо, чтобы Денисов не смел думать, что я послушаюсь его, что он может мной командовать. Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу».
На все убеждения Денисова не ездить Петя отвечал, что он тоже привык все делать аккуратно, а не наобум Лазаря, и что он об опасности себе никогда не думает.
– Потому что, – согласитесь сами, – если не знать верно, сколько там, от этого зависит жизнь, может быть, сотен, а тут мы одни, и потом мне очень этого хочется, и непременно, непременно поеду, вы уж меня не удержите, – говорил он, – только хуже будет…


Одевшись в французские шинели и кивера, Петя с Долоховым поехали на ту просеку, с которой Денисов смотрел на лагерь, и, выехав из леса в совершенной темноте, спустились в лощину. Съехав вниз, Долохов велел сопровождавшим его казакам дожидаться тут и поехал крупной рысью по дороге к мосту. Петя, замирая от волнения, ехал с ним рядом.
– Если попадемся, я живым не отдамся, у меня пистолет, – прошептал Петя.
– Не говори по русски, – быстрым шепотом сказал Долохов, и в ту же минуту в темноте послышался оклик: «Qui vive?» [Кто идет?] и звон ружья.
Кровь бросилась в лицо Пети, и он схватился за пистолет.
– Lanciers du sixieme, [Уланы шестого полка.] – проговорил Долохов, не укорачивая и не прибавляя хода лошади. Черная фигура часового стояла на мосту.
– Mot d'ordre? [Отзыв?] – Долохов придержал лошадь и поехал шагом.
– Dites donc, le colonel Gerard est ici? [Скажи, здесь ли полковник Жерар?] – сказал он.
– Mot d'ordre! – не отвечая, сказал часовой, загораживая дорогу.
– Quand un officier fait sa ronde, les sentinelles ne demandent pas le mot d'ordre… – крикнул Долохов, вдруг вспыхнув, наезжая лошадью на часового. – Je vous demande si le colonel est ici? [Когда офицер объезжает цепь, часовые не спрашивают отзыва… Я спрашиваю, тут ли полковник?]
И, не дожидаясь ответа от посторонившегося часового, Долохов шагом поехал в гору.
Заметив черную тень человека, переходящего через дорогу, Долохов остановил этого человека и спросил, где командир и офицеры? Человек этот, с мешком на плече, солдат, остановился, близко подошел к лошади Долохова, дотрогиваясь до нее рукою, и просто и дружелюбно рассказал, что командир и офицеры были выше на горе, с правой стороны, на дворе фермы (так он называл господскую усадьбу).
Проехав по дороге, с обеих сторон которой звучал от костров французский говор, Долохов повернул во двор господского дома. Проехав в ворота, он слез с лошади и подошел к большому пылавшему костру, вокруг которого, громко разговаривая, сидело несколько человек. В котелке с краю варилось что то, и солдат в колпаке и синей шинели, стоя на коленях, ярко освещенный огнем, мешал в нем шомполом.
– Oh, c'est un dur a cuire, [С этим чертом не сладишь.] – говорил один из офицеров, сидевших в тени с противоположной стороны костра.
– Il les fera marcher les lapins… [Он их проберет…] – со смехом сказал другой. Оба замолкли, вглядываясь в темноту на звук шагов Долохова и Пети, подходивших к костру с своими лошадьми.
– Bonjour, messieurs! [Здравствуйте, господа!] – громко, отчетливо выговорил Долохов.
Офицеры зашевелились в тени костра, и один, высокий офицер с длинной шеей, обойдя огонь, подошел к Долохову.
– C'est vous, Clement? – сказал он. – D'ou, diable… [Это вы, Клеман? Откуда, черт…] – но он не докончил, узнав свою ошибку, и, слегка нахмурившись, как с незнакомым, поздоровался с Долоховым, спрашивая его, чем он может служить. Долохов рассказал, что он с товарищем догонял свой полк, и спросил, обращаясь ко всем вообще, не знали ли офицеры чего нибудь о шестом полку. Никто ничего не знал; и Пете показалось, что офицеры враждебно и подозрительно стали осматривать его и Долохова. Несколько секунд все молчали.
– Si vous comptez sur la soupe du soir, vous venez trop tard, [Если вы рассчитываете на ужин, то вы опоздали.] – сказал с сдержанным смехом голос из за костра.
Долохов отвечал, что они сыты и что им надо в ночь же ехать дальше.
Он отдал лошадей солдату, мешавшему в котелке, и на корточках присел у костра рядом с офицером с длинной шеей. Офицер этот, не спуская глаз, смотрел на Долохова и переспросил его еще раз: какого он был полка? Долохов не отвечал, как будто не слыхал вопроса, и, закуривая коротенькую французскую трубку, которую он достал из кармана, спрашивал офицеров о том, в какой степени безопасна дорога от казаков впереди их.
– Les brigands sont partout, [Эти разбойники везде.] – отвечал офицер из за костра.
Долохов сказал, что казаки страшны только для таких отсталых, как он с товарищем, но что на большие отряды казаки, вероятно, не смеют нападать, прибавил он вопросительно. Никто ничего не ответил.
«Ну, теперь он уедет», – всякую минуту думал Петя, стоя перед костром и слушая его разговор.
Но Долохов начал опять прекратившийся разговор и прямо стал расспрашивать, сколько у них людей в батальоне, сколько батальонов, сколько пленных. Спрашивая про пленных русских, которые были при их отряде, Долохов сказал:
– La vilaine affaire de trainer ces cadavres apres soi. Vaudrait mieux fusiller cette canaille, [Скверное дело таскать за собой эти трупы. Лучше бы расстрелять эту сволочь.] – и громко засмеялся таким странным смехом, что Пете показалось, французы сейчас узнают обман, и он невольно отступил на шаг от костра. Никто не ответил на слова и смех Долохова, и французский офицер, которого не видно было (он лежал, укутавшись шинелью), приподнялся и прошептал что то товарищу. Долохов встал и кликнул солдата с лошадьми.
«Подадут или нет лошадей?» – думал Петя, невольно приближаясь к Долохову.
Лошадей подали.
– Bonjour, messieurs, [Здесь: прощайте, господа.] – сказал Долохов.
Петя хотел сказать bonsoir [добрый вечер] и не мог договорить слова. Офицеры что то шепотом говорили между собою. Долохов долго садился на лошадь, которая не стояла; потом шагом поехал из ворот. Петя ехал подле него, желая и не смея оглянуться, чтоб увидать, бегут или не бегут за ними французы.
Выехав на дорогу, Долохов поехал не назад в поле, а вдоль по деревне. В одном месте он остановился, прислушиваясь.
– Слышишь? – сказал он.
Петя узнал звуки русских голосов, увидал у костров темные фигуры русских пленных. Спустившись вниз к мосту, Петя с Долоховым проехали часового, который, ни слова не сказав, мрачно ходил по мосту, и выехали в лощину, где дожидались казаки.
– Ну, теперь прощай. Скажи Денисову, что на заре, по первому выстрелу, – сказал Долохов и хотел ехать, но Петя схватился за него рукою.
– Нет! – вскрикнул он, – вы такой герой. Ах, как хорошо! Как отлично! Как я вас люблю.
– Хорошо, хорошо, – сказал Долохов, но Петя не отпускал его, и в темноте Долохов рассмотрел, что Петя нагибался к нему. Он хотел поцеловаться. Долохов поцеловал его, засмеялся и, повернув лошадь, скрылся в темноте.

Х
Вернувшись к караулке, Петя застал Денисова в сенях. Денисов в волнении, беспокойстве и досаде на себя, что отпустил Петю, ожидал его.
– Слава богу! – крикнул он. – Ну, слава богу! – повторял он, слушая восторженный рассказ Пети. – И чег'т тебя возьми, из за тебя не спал! – проговорил Денисов. – Ну, слава богу, тепег'ь ложись спать. Еще вздг'емнем до утг'а.
– Да… Нет, – сказал Петя. – Мне еще не хочется спать. Да я и себя знаю, ежели засну, так уж кончено. И потом я привык не спать перед сражением.
Петя посидел несколько времени в избе, радостно вспоминая подробности своей поездки и живо представляя себе то, что будет завтра. Потом, заметив, что Денисов заснул, он встал и пошел на двор.
На дворе еще было совсем темно. Дождик прошел, но капли еще падали с деревьев. Вблизи от караулки виднелись черные фигуры казачьих шалашей и связанных вместе лошадей. За избушкой чернелись две фуры, у которых стояли лошади, и в овраге краснелся догоравший огонь. Казаки и гусары не все спали: кое где слышались, вместе с звуком падающих капель и близкого звука жевания лошадей, негромкие, как бы шепчущиеся голоса.
Петя вышел из сеней, огляделся в темноте и подошел к фурам. Под фурами храпел кто то, и вокруг них стояли, жуя овес, оседланные лошади. В темноте Петя узнал свою лошадь, которую он называл Карабахом, хотя она была малороссийская лошадь, и подошел к ней.
– Ну, Карабах, завтра послужим, – сказал он, нюхая ее ноздри и целуя ее.
– Что, барин, не спите? – сказал казак, сидевший под фурой.
– Нет; а… Лихачев, кажется, тебя звать? Ведь я сейчас только приехал. Мы ездили к французам. – И Петя подробно рассказал казаку не только свою поездку, но и то, почему он ездил и почему он считает, что лучше рисковать своей жизнью, чем делать наобум Лазаря.
– Что же, соснули бы, – сказал казак.
– Нет, я привык, – отвечал Петя. – А что, у вас кремни в пистолетах не обились? Я привез с собою. Не нужно ли? Ты возьми.
Казак высунулся из под фуры, чтобы поближе рассмотреть Петю.
– Оттого, что я привык все делать аккуратно, – сказал Петя. – Иные так, кое как, не приготовятся, потом и жалеют. Я так не люблю.
– Это точно, – сказал казак.
– Да еще вот что, пожалуйста, голубчик, наточи мне саблю; затупи… (но Петя боялся солгать) она никогда отточена не была. Можно это сделать?
– Отчего ж, можно.
Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали о брусок. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.
– А что же, спят молодцы? – сказал Петя.
– Кто спит, а кто так вот.
– Ну, а мальчик что?
– Весенний то? Он там, в сенцах, завалился. Со страху спится. Уж рад то был.
Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.
– Что точишь? – спросил человек, подходя к фуре.
– А вот барину наточить саблю.
– Хорошее дело, – сказал человек, который показался Пете гусаром. – У вас, что ли, чашка осталась?
– А вон у колеса.
Гусар взял чашку.
– Небось скоро свет, – проговорил он, зевая, и прошел куда то.
Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое черное пятно направо – караулка, и красное яркое пятно внизу налево – догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, – гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.
Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором все было возможно.
Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало, и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.
Петя стал закрывать глаза и покачиваться.
Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто то.
– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.
«Ах, да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..»
Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу», – сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.
«Ну, тише, тише, замирайте теперь. – И звуки слушались его. – Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее. – И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. – Ну, голоса, приставайте!» – приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.
С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг… свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него.
Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, все время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева.
– Готово, ваше благородие, надвое хранцуза распластаете.
Петя очнулся.
– Уж светает, право, светает! – вскрикнул он.
Невидные прежде лошади стали видны до хвостов, и сквозь оголенные ветки виднелся водянистый свет. Петя встряхнулся, вскочил, достал из кармана целковый и дал Лихачеву, махнув, попробовал шашку и положил ее в ножны. Казаки отвязывали лошадей и подтягивали подпруги.
– Вот и командир, – сказал Лихачев. Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться.


Быстро в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания. Пехота партии, шлепая сотней ног, прошла вперед по дороге и быстро скрылась между деревьев в предрассветном тумане. Эсаул что то приказывал казакам. Петя держал свою лошадь в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодной водой, лицо его, в особенности глаза горели огнем, озноб пробегал по спине, и во всем теле что то быстро и равномерно дрожало.
– Ну, готово у вас все? – сказал Денисов. – Давай лошадей.
Лошадей подали. Денисов рассердился на казака за то, что подпруги были слабы, и, разбранив его, сел. Петя взялся за стремя. Лошадь, по привычке, хотела куснуть его за ногу, но Петя, не чувствуя своей тяжести, быстро вскочил в седло и, оглядываясь на тронувшихся сзади в темноте гусар, подъехал к Денисову.
– Василий Федорович, вы мне поручите что нибудь? Пожалуйста… ради бога… – сказал он. Денисов, казалось, забыл про существование Пети. Он оглянулся на него.
– Об одном тебя пг'ошу, – сказал он строго, – слушаться меня и никуда не соваться.
Во все время переезда Денисов ни слова не говорил больше с Петей и ехал молча. Когда подъехали к опушке леса, в поле заметно уже стало светлеть. Денисов поговорил что то шепотом с эсаулом, и казаки стали проезжать мимо Пети и Денисова. Когда они все проехали, Денисов тронул свою лошадь и поехал под гору. Садясь на зады и скользя, лошади спускались с своими седоками в лощину. Петя ехал рядом с Денисовым. Дрожь во всем его теле все усиливалась. Становилось все светлее и светлее, только туман скрывал отдаленные предметы. Съехав вниз и оглянувшись назад, Денисов кивнул головой казаку, стоявшему подле него.