Лазаренко, Фёдор Михайлович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фёдор Михайлович Лазаренко

Фёдор Михайлович Лазаренко. Фото начала 50-х годов.
Дата рождения:

8 февраля 1888(1888-02-08)

Место рождения:

Глухов, Черниговская губерния, Российская империя

Дата смерти:

16 ноября 1953(1953-11-16) (65 лет)

Место смерти:

Чкалов, РСФСР

Отец:

Михаил Лазаренко

Мать:

Мария Семёновна Лазаренко

Супруга:

Антонина Григорьевна Амосова

Награды и премии:

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Фёдор Михайлович Лазаренко (8 февраля (22 февраля) 1888 года, Глухов — 16 ноября 1953 года, Чкалов (ныне Оренбург)) — советский гистолог, педагог, с 1946 член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, автор метода культивирования тканей in vivo[1].





Биография

Фёдор Михайлович Лазаренко родился 8 февраля 1888 года в городе Глухове в семье Михаила Лазаренко, учителя истории в местной гимназии, и Марии Семёновны Лазаренко. Школьное восьмилетнее образование Ф. М. Лазаренко получил в мужской классической гимназии. Его одноклассником был будущий поэт и журналист Владимир Иванович Нарбут. По окончании гимназии Ф. М. Лазаренко решил продолжить учёбу в Петербургском университете, но в связи со смертью отца поступление пришлось отложить на 7 лет, в течение которых он, переехав с матерью в Петербург, зарабатывал частными уроками. Только в 1913 году он был зачислен на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета.

В 1914 году Ф. М. Лазаренко стал специализироваться по гистологии на кафедре, возглавляемой Александром Станиславовичем Догелем. Непосредственным научным руководителем студента был Алексей Алексеевич Заварзин, в то время ассистент кафедры гистологии. Впоследствии Ф. М. Лазаренко очень тепло отзывался как о работе в этот период, во многом привившей ему качества будущего исследователя, так и о самом руководителе, педантичном в работе и по-дружески простом в общении, а также не лишённом чувства юмора.

Также в этот период была написана первая крупная работа Ф. М. Лазаренко “К вопросу о переходе мышц в сухожилия и о строении сарколеммы”, получившая положительную оценку А. С. Догеля. Окончание обучения пришлось на период революции, вследствие чего Ф. М. Лазаренко не получил в своё время диплом о высшем образовании.

По окончании университета в 1918 году Ф. М. Лазаренко получил приглашение занять место преподавателя в Пермском университете, где А. А. Заварзин стал в то время заведующим кафедрой. В том же году, уже в Перми, Ф. М. Лазаренко женился на Антонине Григорьевне Амосовой, дочери преподавателя глуховской гимназии.

Осенью 1918 года к Алексею Алексеевичу и ко всем нам приехал новый ассистент Ф. М. Лазаренко. Ф. М. Лазаренко внёс много тепла и уюта в нашу жизнь. На редкость хороший товарищ, он ещё больше сплотил нас в дружную компанию, лозунгом которой было – все за одного, один за всех. Его хозяйственная и техническая сметка очень помогли устройству лаборатории: то классная доска из больших толстых листьев матового стекла, которые он неизвестно откуда добыл; то портреты учёных, для рисования которых он приспособил художника; то какие-то стеклянные баночки и посуда всех сортов и разборов, добывавшаяся им из каких-то никому неведомых складов; то разные усовершенствования в педагогике, которая, кстати говоря, нашими общими усилиями, под постоянным присмотром самого А. А. Заварзина, была поставлена весьма обстоятельно[2].

Пермский университет был организован всего двумя годами ранее, и колоссальные трудности в его становление и организацию работы вносила Гражданская война. С декабря 1918 года часть преподавателей и студентов были мобилизованы белым правительством, а летом 1919 года личный состав Пермского университета был эвакуирован в Томск, разместившись в стенах Томского университета. После победы Красной Армии в 1920 году началась реэвакуация. В период работы в Перми Ф. М. Лазаренко кроме постоянной научной и педагогической работы осуществлял активную организационно-хозяйственную деятельность.

В 1926 году Ф. М. Лазаренко переезжает в Ленинград, где занимает должность ассистента кафедры гистологии в 1-ом Ленинградском медицинском институте. Одновременно он вёл занятия по гистологии в Военно-медицинской академии, а также работал по совместительству научным сотрудником онкологического института под руководством Николая Григорьевича Хлопина в цитологической лаборатории. Так как получить должность профессора в Ленинграде не представлялось возможным, в 1930 году Ф. М. Лазаренко участвовал в конкурсе на вакантную должность заведующего кафедрой гистологии Средне-Волжского сельскохозяйственного института в Самаре, которую он впоследствии получил. Однако с осени того же года кафедра была переведена в Оренбург, войдя в состав организующегося сельскохозяйственного института.

Начинать работу в новом институте приходилось с нуля, однако Ф. М. Лазаренко уже имел опыт в подобных вопросах, вследствие чего кафедра гистологии в короткий срок стала одной из ведущих в плане технического обеспечения. Активная работа была продолжена и в период Великой Отечественной войны (призыву на фронт Ф. М. Лазаренко не подлежал по возрасту), что впоследствии было отмечена орденом “Знак Почёта” и медалью “За доблестный труд в Великой Отечественной войне”.

Важную роль Ф. М. Лазаренко сыграл в организации медицинского института, возглавив инициативную группу, задачей которой было обосновать перед областным руководством возможность и необходимость его открытия. В результате в 1944 году на базе эвакуированного Харьковского мединститута был открыт Чкаловский медицинский институт (название Оренбурга в 1938-1957 годах - Чкалов), в котором Ф. М. Лазаренко стал первым заместителем директора по учебно-научной части, что подразумевало ведение организационной работы. Им же была в кратчайшие сроки обустроена и возглавлена кафедра гистологии. Ф. М. Лазаренко участвовал также в общественной жизни - с 1935 года в течение 12 лет его избирали членом Советов депутатов трудящихся городского и областного уровней.

По воспоминаниям современников, в лекциях Ф. М. Лазаренко всегда привлекала его широкая эрудиция и профильность подачи материала, дающая о себе знать на его лекциях по одной теме в институтах сельскохозяйственном, педагогическом и медицинском.

В 1946 году Ф. М. Лазаренко был удостоен звания члена-корреспондента Академии медицинских наук СССР по отделению медико-биологических наук. В 1949 году при нём на кафедре гистологии была организована аспирантура, куда в 1950 году поступил А. А. Заварзин – младший. В последние годы жизни Ф. М. Лазаренко продолжал работать в сельскохозяйственном и медицинском институтах, ведя подготовку научно-преподавательских кадров.

16 ноября 1953 года Ф. М. Лазаренко скончался. Он был похоронен на христианском кладбище в центре Оренбурга. Детей у Фёдора Михайловича и Антонины Григорьевны Лазаренко не было.

Научная деятельность

Основные научные достижения Ф. М. Лазаренко касаются области гистологии соединительной ткани и эпителиально-соединительнотканных взаимоотношений. Работа по данной тематике была начата в 1919 году в Перми. В 1925 году им были опубликованы 2 крупные статьи в немецких морфологических журналах, посвящённые строению крови и соединительной ткани (“Die morphologische Bedeutung der Blut und Bindgewebselemente der Insect”), а также вопросам регенерации (“Ein interessanter Fall der Regeneration eines Hautsinnersorgan bej der Larve von Orictes Nasicornes”), выполненные на жуке-носороге.

По применённой методике эти работы были единственными в своём роде. Им было установлено, что межклеточное вещество соединительной ткани насекомых производится клетками гемолимфы, были исследованы очаги кроветворения и закономерности гемопоэза. Также была прослежена связь эпителия и соединительной ткани в процессе заживления, для чего был применён ряд экспериментальных методов. Одним из методов было создание очагов асептического воспаления путём введения целлоидиновых трубочек в полость тела. Эти исследования стали одним из источников, послуживших в формировании А. А. Заварзиным теории параллелизма в эволюции тканей.

В период работы в Ленинграде Ф. М. Лазаренко осваивает метод тканевых культур, изучая нормальные и опухолевые клетки. В дальнейшем им был разработан метод культивирования тканей в живом организме (in vivo). Для этого измельчённые фрагменты органа донора помещались в подкожную клетчатку организма-реципиента вместе со стерильными кусочками целлоидина, что способствовало развитию асептического воспаления. Условия воспалительного очага оказались благоприятными для роста тканевой культуры, а нахождение в организме обеспечивало приближенные к естественным взаимодействия с окружающими тканями.

Хотя данный метод не учитывает иммунологических взаимоотношений между организмом и инородной тканью, принципы которых тогда не были известны, в своё время эти исследования продвинули вперёд развитие экспериментальной гистологии. С использованием метода культивирования тканей in vivo было показано существование прехордальной эмбриональной закладки у позвоночных. Также были получены данные об эпителиальной природе клеток стромы тимуса. Результаты работы были изложены в монографии, завершённой и подготовленной в печать после смерти Ф. М. Лазаренко группой академиков АМН СССР, вышедшей под названием “Закономерности роста и превращения тканей и органов в условиях культивирования их в организме”.

Библиография

Лазаренко Ф. М. Опыт применения нового метода к экспериментальному изучению тканей и его предварительные результаты. // Арх. биол. наук. — 1934. — Вып. №34.

Напишите отзыв о статье "Лазаренко, Фёдор Михайлович"

Примечания

  1. Шевлюк, Н. Н. Оренбургская научная гистологическая школа: этапы становления и развития (30-е годы XX века- начало XXI века) / Н. Н. Шевлюк, А. А. Стадников. — ОрГМА, 2012.
  2. Академик Ю. А. Орлов, цит. по Г. А. Невмываке, 1971

Литература

Шевлюк, Н. Н. Оренбургская научная гистологическая школа: этапы становления и развития (30-е годы XX века- начало XXI века) / Н. Н. Шевлюк, А. А. Стадников. — ОрГМА, 2012.

Ссылки

  • [lekarius.ru/magazines/81249/85369/112297 Фёдор Михайлович Лазаренко и развитие Оренбургской научной гистологической школы]
  • [medeponim.ru/author/lazarenko-fedor-mikhailovich Медицинские эпонимы]
  • [www.etolen.com/index.php?option=com_content&task=view&id=5126 Краткая биография]

Отрывок, характеризующий Лазаренко, Фёдор Михайлович

И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.
– Ты куда? – спросил Борис.
– К его величеству с поручением.
– Вот он! – сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было его высочество, вместо его величества.
И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.
– Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, – сказал Ростов и тронул было лошадь.
– Граф, граф! – кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, – граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.
Берг еще что то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.
Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.
«Что это может быть? – подумал Ростов. – Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, – подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. – Что бы это ни было, однако, – подумал он, – теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе».
Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.
– Что такое? Что такое? По ком стреляют? Кто стреляет? – спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.
– А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! – отвечали ему по русски, по немецки и по чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, что тут делалось.
– Бей немцев! – кричал один.
– А чорт их дери, – изменников.
– Zum Henker diese Ruesen… [К чорту этих русских…] – что то ворчал немец.
Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.
«Боже мой! что ж это такое? – думал Ростов. – И здесь, где всякую минуту государь может увидать их… Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, – думал он. – Только поскорее, поскорее проехать их!»
Мысль о поражении и бегстве не могла притти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.


Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск.
Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты, всех родов войск, раненые и нераненые. Всё это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах.
– Где государь? где Кутузов? – спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа.
Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе.
– Э! брат! Уж давно все там, вперед удрали! – сказал Ростову солдат, смеясь чему то и вырываясь.
Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге, и что государь опасно ранен.
– Не может быть, – сказал Ростов, – верно, другой кто.
– Сам я видел, – сказал денщик с самоуверенной усмешкой. – Уж мне то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так то видал. Бледный, пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей и Илью Иваныча знать; кажется, с другим как с царем Илья кучер не ездит.
Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему.
– Да вам кого нужно? – спросил офицер. – Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку.
– Не убит, ранен, – поправил другой офицер.
– Да кто? Кутузов? – спросил Ростов.
– Не Кутузов, а как бишь его, – ну, да всё одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там всё начальство собралось, – сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо.
Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Что ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?
– Этой дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, – закричал ему солдат. – Тут убьют!
– О! что говоришь! сказал другой. – Куда он поедет? Тут ближе.
Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют.
«Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова.
Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4 й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему. Не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.