Лассаль, Фердинанд

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фердинанд Лассаль
Ferdinand Lassalle
Род деятельности:

философ, юрист, экономист и политический деятель

Место рождения:

Бреслау, Пруссия
(ныне Вроцлав, Польша)

Место смерти:

Женева, Швейцария

Фердинанд Ласса́ль (нем. Lassalle[* 1]; 11 апреля 1825 года, Бреслау — 31 августа 1864 года, Женева) — немецкий философ, юрист, экономист и политический деятель.





Биография

Родился в переселившейся из Восточной Европы в Германию еврейской семье богатого торговца шёлком. В 15—16 лет — от этого времени сохранился любопытный дневник Лассаля — он был уже чрезвычайно развитым юношей, весьма падким, однако, до разного рода удовольствий. Любовь к наслаждениям всю жизнь не покидала Лассаля.

В 1843–46 годах, вопреки желанию отца, готовившего сына к коммерческой деятельности, изучал философию, историю и классическую филологию в университетах Бреслау и Берлина, где увлёкся философией Гегеля и радикально-демократическими, а затем и социалистическими идеями. Зимой 1845/46 года отправился в Париж, где намеревался написать работу о Гераклите. В Париже сблизился с Гейне, по достоинству оценившим его мощную личность. Знакомство с ним способствовало сближению Лассаля с рядом представителей интеллектуальной элиты Парижа и Берлина[1].

Вернувшись в 1846 году в Германию, Лассаль познакомился с графиней Софией фон Гацфельдт и вёл её бракоразводное дело. Необдуманный поступок друзей Лассаля, похитивших шкатулку любовницы графа Гацфельдта, привёл Лассаля на скамью подсудимых по обвинению в подстрекательстве к краже. Лассаль произнёс блестящую речь и был оправдан.

В 1848 году он является уже довольно видным деятелем радикальной демократической партии в Прирейнской Пруссии. Сотрудник радикальной Neue Rheinische Zeitung, редакторами которой были Маркс и Энгельс, он заявляет себя последователем их идей. Преданный суду по обвинению в государственной измене, но оправданный присяжными, он был привлечён к суду исправительной полиции и присуждён к тюремному заключению.

В 1858 году издает свой труд о Гераклите («Die Philosophie Herakleitos des Dunkeln v. Ephesos»), за которым следует ряд небольших литературных работ, между прочим трагедия «Франц фон-Зикинген» (1859), и крупное юридическое сочинение «System der erworbenen Rechte» (1861; 2 изд. 1880).

Известный парламентский «конфликт»[уточнить] (1862 и сл.) с полной ясностью раскрывает различие между принципами прусских прогрессистов и взглядами Лассаля. В 1862 г. Лассаль выступает перед берлинскими рабочими со знаменитой речью: «Об особенной связи современного исторического периода с идеей рабочего сословия». По предложению комитета для созыва всеобщего германского конгресса рабочих Лассаль пишет «открытое письмо», резюмирующее его социально-политическую программу. Комитет принял эту программу, и в мае 1863 года, согласно с нею, был основан Всеобщий германский рабочий союз, заложивший основы СДПГ. Лассаль был избран его президентом. Социально-политическая агитация Лассаля навлекла на него целый ряд процессов.

После основания «Всеобщего германского рабочего союза», получившего по настоянию Лассаля централистическую организацию, Лассаль, став главой партии, окончательно разошелся с прусскими прогрессистами.

Лассаль и Бисмарк

Борьба с последними привела Лассаля к установлению специфических отношений с прусским правительством, которое, в лице Бисмарка, не прочь было эксплуатировать в своих интересах борьбу между либерализмом и социал-демократией. Факт знакомства Бисмарка и Лассаля вполне достоверен: главным образом оно касалось вопроса введения системы всеобщей подачи голосов. Отсюда слова Лассаля, оказавшиеся пророческими, в его берлинской защитительной речи по обвинению в государственной измене: Бисмарк сыграет роль Роберта Пиля и введет всеобщую подачу голосов.

Роковая любовь

В 1864 году, находясь в Швейцарии, Лассаль влюбился в 16-летнюю Елену, католичку, дочь известного баварского дипломата Дённигеса и сделал ей предложение. Ради этого брака он готов был на любые жертвы, вплоть до перехода в католичество. Однако, узнав о революционных взглядах и еврейском происхождении Лассаля, дипломат запретил брак. Он предпочел выдать свою дочь за валашского дворянина, друга детства Елены Янко Раковицу. Лассаль вызвал жениха на дуэль, в результате которой был ранен и через несколько дней умер[2] в Женеве. Возлюбленная Лассаля, не смея противиться отцу, вышла замуж, дожила до старости, эмигрировала в Америку. Лассаль был похоронен на старом еврейском кладбище в Бреслау.

Франциска Кугельман вспоминала мнение Карла Маркса о смерти Лассаля: «Во всей этой истории он хотел, по мнению Маркса, разыграть аристократа, но при этом доказал, что он избрал совершенно негодный способ дурного подражания аристократам. Если бы он серьёзно относился к своей миссии, он не поставил бы на карту жизнь ради такого фарса».[3]

Философия права

«Система приобретённых прав» — самое оригинальное и цельное произведение Лассаля. Первая часть его посвящена вопросу об обратном действии законов, вторая — характеристике римского и германского наследственного права в их историческом развитии. Согласно Лассалю, развитие права есть развитие идей, «диалектика понятий». Наше время стремится выработать себе новое социально-политическое мировоззрение; задача «Системы приобретенных прав» — раскрыть основную его идею. Только плоский буржуазный либерализм отделяет в гражданском праве социальный элемент от политического, тогда как оба эти элемента составляют одно неразрывное целое (основная мысль Лассаля: «в соединении политики и экономии — моя главная сила», писал он Родбертусу).

Приобретенное право есть право, в создании которого участвовала индивидуальная воля. Отсюда вытекает:

  • 1) что закон не должен иметь обратного действия, если личность подпадает под этот закон при посредстве актов своей воли (Ф. А. Ланге указал, что этот принцип выражен довольно ясно уже у Фихте), и
  • 2) что обратное действие закона возможно, если личность подпадает под него без посредства такого добровольного акта.

Своими действиями личность может обеспечивать себе права лишь тогда и постольку, когда и поскольку это дозволяется существующими законами, то есть согласуется с общенародным правосознанием. Это — высший принцип права: всякое отдельное право (право в субъективном смысле, по общепринятой терминологии) изменяется вместе с изменением той правовой субстанции (права в объективном смысле), из которой оно возникло и с которой связано. Не признавать этого принципа, значило бы требовать самодержавия личности.

В полемике с философом-юристом Ф. И. Шталем Лассаль развивает из своего основного принципа учение об экспроприации, которое Адольф Вагнер положил в основу своей «экономической теории» экспроприации. Допускать вознаграждение за отмененное право, значит признавать за отдельными личностями и классами «право облагать народный дух податью за его дальнейшее развитие». Однако, если новый закон отменяет не самое право, а лишь определенную форму его удовлетворения, превращая, например, вещное право в обязательственное, то это изменение может принять на практике форму вознаграждения или выкупа.

Уже Ф. А. Ланге в своё время (при жизни Лассаля) заметил, что «теория приобретенных прав Лассаля заключает в себе все моменты, из которых может развиться практика отнятых прав». Сам Лассаль в письме к своему издателю и другу либералу Дункеру прямо говорит, что он в «Системе» «стремился соорудить твердыню научной юридической системы социализма». «Это сооружение», прибавляет он самоуверенно, «мне великолепно удалось, и вылито оно из чистой стали». В своей исторической характеристике римского и германского наследственного права, на которой, именно в силу исторического содержания темы, особенно резко отразились слабые стороны идеалистической «диалектики понятия», Лассаль стремится показать, что римское наследственное право, со своим основным элементом — наследованием по завещанию — покоится на бессмертии индивидуальной воли, и наоборот, в германском праве основной элемент — наследование без завещания, имеющее сперва семейный, позже — государственный характер.

Конечный вывод Лассаля — отрицание для современности завещательного права и сведение современного германского наследования по закону к «общественному регулированию наследства». Уверенность Лассаля, что его «Система приобретенных прав» завоюет себе широкую популярность и окажет влияние на юридическую практику и законодательство, не оправдалась.

Политические взгляды

По своим политическим взглядам Лассаль был республиканцем, сторонником пангерманизма и противником федеративного начала. (см. письма к Родбертусу: «Grossdeutschland moins les dynasties»). Считал, что все немецкие земли должны объединиться (не исключая и австрийских) в одну единую республику — «Grossdeutschland moins les dynasties». Однако в брошюре «Der italienische Krieg u. die Aufgabe Preussens» (1859) Лассаль предвидит печальные последствия франко-германского столкновения для европейского прогресса и высказывается против присоединения Эльзаса и Лотарингии к Германии.

Социальная философия и экономические взгляды Лассаля менее оригинальны, чем его юридическое обоснование социальной реформы. В своём «Arbeiterprogramm» (1862) он намечает, согласно с Марксом, процесс смены средневекового феодального строя буржуазно-капиталистическим — процесс, в основе которого лежат коренные преобразования в сфере производства и обмена. В то же время верный гегелевскому учению о государстве, Лассаль выставляет рабочий класс носителем чистой идеи государства, как нравственного единства индивидуумов, воспитывающего человечество для свободы. История для Лассаля — не что иное, как «совершающийся с внутренней необходимостью непрерывный процесс развития разума и свободы» («Die Wissenschaft u. die Arbeiter», 1862).

Социальная философия Лассаля имеет большое сходство с социальной философией Лоренца Штейна, автора концепции социального государства, бесспорно оказавшей влияние на развитие Лассалевских идей. Как экономист, Лассаль популяризовал, главным образом, взгляды Рикардо, Маркса и Родбертуса (с обоими последними он находился в переписке); но он и сам обладал широкой эрудицией, блестящий образчик которой — речь: «Косвенные налоги и положение рабочего класса» (1863). Самый замечательный экономический труд Лассаля — полемическое произведение против Шульце-Делича («Herr Bastiat-Schultze von Delitzsch oder Kapital u. Arbeit», 1864). Здесь дана, среди прочего, яркая и весьма ценная характеристика исторического развития хозяйства и превосходно выяснен исторический характер основных экономических категорий. Главное значение Лассаля в социально-экономической области заключается в его практической деятельности. Он сильно продвинул вперед немецкое рабочее движение, положив начало организации рабочих в самостоятельную политическую партию и дав им ясную программу. Таким образом, он явился основателем новейшей немецкой социал-демократии.

Государственный социализм

Социально-политическая деятельность Лассаля оказала также огромное влияние на академическую науку и общественное мнение; германский катедер-социализм, в значительной мере разделявший с Лассалем «культ государства», был отзвуком Лассалевской полемики против фритредерства.

По мнению Лассаля, в условиях, когда ремесло все более и более вытесняется крупным производством, единственное средство поднять рабочих, как производителей — это сделать их собственными предпринимателями и уничтожить различие между предпринимательской прибылью и заработной платой, заменив последнюю действительным продуктом труда рабочего (Arbeitsertrag). Для этой цели необходимо учреждение свободных производительных ассоциаций рабочих, с государственным кредитом и под контролем государства. Только таким путём возможно будет освободить рабочих от гнета железного закона заработной платы (см. Заработная плата), который Лассаль понимал в смысле Рикардо и Мальтуса, хотя и отрицал общее учение Мальтуса о населении.

Чтобы добиться содействия государства, рабочий класс должен основным требованием своей политической программы поставить всеобщее избирательное право[4]. В устройстве производительных ассоциаций с государственным кредитом, идея которых заимствована им у Луи Блана и Прудона, Лассаль видел не окончательное решение социального вопроса, а наилучшее средство для постепенной органической социализации общества.

Лассаль и Маркс

Он был одним из тех людей, которых я очень ценил.

Карл Маркс[5]

Возражая против программы Лассаля, последователи Маркса указывают на то, что производительные ассоциации, при существовании свободной конкуренции и вообще капиталистического строя, неизбежно обречены на капиталистическое вырождение. То же возражение делает и Родбертус, придавая ему юридическую формулировку: осуществление плана Лассаля «поведёт к самому резкому развитию корпоративной (а не коллективной) собственности на орудия производства, которая изменит только личный состав имущих и будет в тысячу раз более ненавистной, чем современная индивидуальная собственность». Однако основные социально-политические положения и требования Лассалевской агитации составляли интегральную часть программы германской социал-демократической партии. Только на эрфуртском конгрессе (1891), восторжествовала доктрина Маркса.

Ораторское искусство

Лассаль принадлежит к числу самых блестящих ораторов XIX в.: он говорил ясно, замечательно умел подчеркнуть суть развиваемых им соображений, отличался изумительной находчивостью и остроумием. Главная сила Лассаля как оратора была в нравственном пафосе, пронизывавшем его речи. В агитации Лассаля не было ничего демагогического: он всегда апеллировал лишь к нравственному чувству и разуму своих слушателей. Его язык был сильным и метким; образы и сравнения, к которым он прибегал, ярко иллюстрировали его мысль. В истории немецкой изящной литературы Лассаль занял прочное место как автор трагедии «Франц фон-Зикинген», произведения с крупными формальными недостатками, но чрезвычайно богатого содержанием. Лассаль хотел пойти дальше Шиллера, положив в основу исторической трагедии не личные судьбы героев, а культурно-исторические процессы и идеи. Трагическая идея «Франца фон-Зикингена», по толкованию самого Лассаля, такова: Зикинген гибнет и его предприятие рушится, потому что, вместо открытого заявления своих принципов, он маскировал их, а «революционные цели не могут достигаться дипломатическими средствами». В качестве критика Лассаль выступил с едким памфлетом против Юлиана Шмидта, автора «Истории немецкой литературы»: «Herr Julian Schmidt der Literarhistoriker» (1862). Памфлет написан в виде замечаний наборщика и его жены (замечания жены наборщика принадлежат Лотару Бухеру) на отдельные места из сочинения Шмидта. Кроме того Лассалю принадлежит ещё замечательный этюд о Лессинге (1861).

Лучшее издание сочинений Лассаля, кроме «Гераклита» и «Системы», сделано Бернштейном: «Reden u. Schriften» (Берлин, 1892—1893). Вступительная статья Бернштейна — лучшая характеристика социально-политической деятельности Лассаля. Дневник Лассаля издал, с введением, П. Линдау (Бреславль, 1892; русский перевод дневника в «Сев. Вестнике»). Вышли ещё «Briefe Lassalles an Hans v. Bülow» (Дрезден и Лпц., без обозначения года); «Briefe von F. Lassalle an K. Rodbertus», с введением А. Вагнера (Б., 1878; представляют большой научный интерес). В конце 1895 г. в Цюрихе издана переписка Л. с поэтом Гервегом. Автобиографию Л. см . в воспоминаниях г-жи С. С.: «Романический эпизод из жизни Ф. Лассаля» («Вестник Европы», 1877, XI). Большинство речей Л. переведено на русский язык Зайцевым («Сочинения Ф. Лассаля», т. I, СПб., 1870), в 1872 запрещено к распространению, тираж 2 тома уничтожен.. Вып. VII «Европейских писателей и мыслителей», под ред. В. Чуйко (СПб., 1882), посвящён Л. Лассалеанцы — см. Социал-демократия.

Интересные факты

  • С 30 апреля 1920 по 1938 год главная улица города Одессы, Дерибасовская, носила имя Лассаля.
  • В начале ХХ века, в Уфе одна из улиц носила имя Лассаля (ныне улица Энгельса)[6]
  • С 1918 по 1940 год Михайловская улица и площадь Искусств в Ленинграде носила имя Лассаля
  • Одна из улиц Лигова под Санкт-Петербургом (бывшая Шеферская ул.) с 1920-х годов по 1964 носила имя Лассаля.
  • Одна из улиц Таганрога носила имя Лассаля.
  • До 1948 года улица Сурикова в Иркутске носила имя Лассаля.
  • Имя Лассаля внесено в список имен великих революционеров, выбитый на памятном постаменте у стен Московского Кремля, в Александровском саду. Список революционеров утвержден Лениным.
  • Изображен на почтовой марке ФРГ 1964 года.

Сочинения

  • Лассаль Ф. Сочинения в двух томах. СПб, изд. Н. Полякова, 1870. - запрещено цензурой.

Напишите отзыв о статье "Лассаль, Фердинанд"

Литература

  • Лассаль, Фердинанд // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • Becker, «Geschichte d. Arbeiteragitation F. L’s» (Брауншвейг, 1874)
  • Becker, «Enth üllungen über d. tragische Lebensende F. L’s» (2 изд. Нюрнберг, 1892)
  • H. v. Rakowitza, geb. v. Dönniges, «Meine Beziehungen zu F. L.» (много изданий, Бреславль)
  • F. v. Lenbach, «Lassalles Leben» (Б., 1887); Kegel, «F. L.» (Штутгарт, 1889)
  • Brandes, «F. L. Ein litterarisches Charakterbild» (2 изд. Лпц., 1889; блестящая психологическая характеристика)
  • Plener, «F. L.» (Лпц., 1884); G. Mayer, «L. als Sozialökonom» (Б., 1894)
  • L. O. Brandt, «F. L’s sozialökonomische Anschauungen u. praktische Vorschlä ge» (Иена, 1895). Взгляды Родбертуса на программу Л. см. в его «Briefe und Aufsätze», изд. Р. Мейером (Б. 1880). Маркс критикует Л. в своих замечаниях на готскую программу 1875 г., опубликованных в «Neue Zeit» за 1891 г., № 18.
  • В. О. Корш, «Последний роман в жизни Л.» (в его «Этюдах», I, СПб. 1885)
  • Э. К. Ватсон, «Вопрос об улучшении быта рабочих в Германии» (в «Этюдах и очерках по общественным вопросам», СПб., 1892)
  • Из общих сочинений см. в особ. Menger, «D. Recht auf d. vollen u. Arbeitsertrag» (2 изд. Штутгарт, 1891), и Ф. А. Ланге, «Рабочий вопрос» (2 изд., русск. пер. СПб., 1895).
  • Р. Люксембург [revolt.anho.org/archives/325#r1 Из литературного наследия Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Фердинанда Лассаля]
  • Классен В. Я. Фердинанд Лассаль. Его жизнь, научные труды и общественная деятельность. Серия «Жизнь замечательных людей». Из-во Ф. Ф. Павленкова (переиздана в 1999).
  • Суворов Ю. В. Ф. Ласаль. Штрихи к политическому портрету (монография). Петрозаводск, 1997, 158 с.
  • [istmat.info/node/33892 Федоровский Н. Г. К вопросу о классовой сущности лассальянства / История социалистических учений: сб.статей (М.: изд-во АН СССР. 1986. С.49-73)]
  • [istmat.info/node/33860 Федоровский Н. Г. Парижская Коммуна и трансформация лассальянства / История социалистических учений: сб.статей (М.: изд-во АН СССР. 1981. С.87-105)]

Примечания

  1. Так стал писать свою фамилию Лассаль после пребывания в Париже в 1840-е гг.; родители его писались Lassal. Фамилия происходит от названия силезского города Ласлау (ныне Водзислав-Слёнски в Польше).
  • Коллекция документов Ф. Лассаля хранится в РГАСПИ — ф. 183.

Ссылки

  1. [www.eleven.co.il/article/12334 Лассаль Фердинанд]
  2. [www.celuu.ru/letters/187.html Фердинанд Лассаль — Елене фон Деннигес]
  3. [www.fekm.ru/book_view.jsp?idn=025849&page=297&format=html Жуков Н. Н.. Воспоминания о Марксе и Энгельсе — Фридрих Энгельс и Карл Маркс Собрание сочинений]
  4. [www.bezgran.com/line/opit/vremia44.htm История политики]
  5. Сочинения К. Маркса и Ф. Энгельса, 2-е издание, т. 30, с. 555
  6. [ufa.727go.com/toponims/ Топонимы — #Ufa727]. ufa.727go.com. Проверено 30 сентября 2016.

Отрывок, характеризующий Лассаль, Фердинанд

– Предел человеческий, – говорил старичок, духовное лицо, даме, подсевшей к нему и наивно слушавшей его, – предел положен, его же не прейдеши.
– Я думаю, не поздно ли соборовать? – прибавляя духовный титул, спрашивала дама, как будто не имея на этот счет никакого своего мнения.
– Таинство, матушка, великое, – отвечало духовное лицо, проводя рукою по лысине, по которой пролегало несколько прядей зачесанных полуседых волос.
– Это кто же? сам главнокомандующий был? – спрашивали в другом конце комнаты. – Какой моложавый!…
– А седьмой десяток! Что, говорят, граф то не узнает уж? Хотели соборовать?
– Я одного знал: семь раз соборовался.
Вторая княжна только вышла из комнаты больного с заплаканными глазами и села подле доктора Лоррена, который в грациозной позе сидел под портретом Екатерины, облокотившись на стол.
– Tres beau, – говорил доктор, отвечая на вопрос о погоде, – tres beau, princesse, et puis, a Moscou on se croit a la campagne. [прекрасная погода, княжна, и потом Москва так похожа на деревню.]
– N'est ce pas? [Не правда ли?] – сказала княжна, вздыхая. – Так можно ему пить?
Лоррен задумался.
– Он принял лекарство?
– Да.
Доктор посмотрел на брегет.
– Возьмите стакан отварной воды и положите une pincee (он своими тонкими пальцами показал, что значит une pincee) de cremortartari… [щепотку кремортартара…]
– Не пило слушай , – говорил немец доктор адъютанту, – чтопи с третий удар шивь оставался .
– А какой свежий был мужчина! – говорил адъютант. – И кому пойдет это богатство? – прибавил он шопотом.
– Окотник найдутся , – улыбаясь, отвечал немец.
Все опять оглянулись на дверь: она скрипнула, и вторая княжна, сделав питье, показанное Лорреном, понесла его больному. Немец доктор подошел к Лоррену.
– Еще, может, дотянется до завтрашнего утра? – спросил немец, дурно выговаривая по французски.
Лоррен, поджав губы, строго и отрицательно помахал пальцем перед своим носом.
– Сегодня ночью, не позже, – сказал он тихо, с приличною улыбкой самодовольства в том, что ясно умеет понимать и выражать положение больного, и отошел.

Между тем князь Василий отворил дверь в комнату княжны.
В комнате было полутемно; только две лампадки горели перед образами, и хорошо пахло куреньем и цветами. Вся комната была установлена мелкою мебелью шифоньерок, шкапчиков, столиков. Из за ширм виднелись белые покрывала высокой пуховой кровати. Собачка залаяла.
– Ах, это вы, mon cousin?
Она встала и оправила волосы, которые у нее всегда, даже и теперь, были так необыкновенно гладки, как будто они были сделаны из одного куска с головой и покрыты лаком.
– Что, случилось что нибудь? – спросила она. – Я уже так напугалась.
– Ничего, всё то же; я только пришел поговорить с тобой, Катишь, о деле, – проговорил князь, устало садясь на кресло, с которого она встала. – Как ты нагрела, однако, – сказал он, – ну, садись сюда, causons. [поговорим.]
– Я думала, не случилось ли что? – сказала княжна и с своим неизменным, каменно строгим выражением лица села против князя, готовясь слушать.
– Хотела уснуть, mon cousin, и не могу.
– Ну, что, моя милая? – сказал князь Василий, взяв руку княжны и пригибая ее по своей привычке книзу.
Видно было, что это «ну, что» относилось ко многому такому, что, не называя, они понимали оба.
Княжна, с своею несообразно длинною по ногам, сухою и прямою талией, прямо и бесстрастно смотрела на князя выпуклыми серыми глазами. Она покачала головой и, вздохнув, посмотрела на образа. Жест ее можно было объяснить и как выражение печали и преданности, и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Князь Василий объяснил этот жест как выражение усталости.
– А мне то, – сказал он, – ты думаешь, легче? Je suis ereinte, comme un cheval de poste; [Я заморен, как почтовая лошадь;] а всё таки мне надо с тобой поговорить, Катишь, и очень серьезно.
Князь Василий замолчал, и щеки его начинали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение, какое никогда не показывалось на лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло шутливо, то испуганно оглядывались.
Княжна, своими сухими, худыми руками придерживая на коленях собачку, внимательно смотрела в глаза князю Василию; но видно было, что она не прервет молчания вопросом, хотя бы ей пришлось молчать до утра.
– Вот видите ли, моя милая княжна и кузина, Катерина Семеновна, – продолжал князь Василий, видимо, не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи, – в такие минуты, как теперь, обо всём надо подумать. Надо подумать о будущем, о вас… Я вас всех люблю, как своих детей, ты это знаешь.
Княжна так же тускло и неподвижно смотрела на него.
– Наконец, надо подумать и о моем семействе, – сердито отталкивая от себя столик и не глядя на нее, продолжал князь Василий, – ты знаешь, Катишь, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю, как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо быть ко всему готовым. Ты знаешь ли, что я послал за Пьером, и что граф, прямо указывая на его портрет, требовал его к себе?
Князь Василий вопросительно посмотрел на княжну, но не мог понять, соображала ли она то, что он ей сказал, или просто смотрела на него…
– Я об одном не перестаю молить Бога, mon cousin, – отвечала она, – чтоб он помиловал его и дал бы его прекрасной душе спокойно покинуть эту…
– Да, это так, – нетерпеливо продолжал князь Василий, потирая лысину и опять с злобой придвигая к себе отодвинутый столик, – но, наконец…наконец дело в том, ты сама знаешь, что прошлою зимой граф написал завещание, по которому он всё имение, помимо прямых наследников и нас, отдавал Пьеру.
– Мало ли он писал завещаний! – спокойно сказала княжна. – Но Пьеру он не мог завещать. Пьер незаконный.
– Ma chere, – сказал вдруг князь Василий, прижав к себе столик, оживившись и начав говорить скорей, – но что, ежели письмо написано государю, и граф просит усыновить Пьера? Понимаешь, по заслугам графа его просьба будет уважена…
Княжна улыбнулась, как улыбаются люди, которые думают что знают дело больше, чем те, с кем разговаривают.
– Я тебе скажу больше, – продолжал князь Василий, хватая ее за руку, – письмо было написано, хотя и не отослано, и государь знал о нем. Вопрос только в том, уничтожено ли оно, или нет. Ежели нет, то как скоро всё кончится , – князь Василий вздохнул, давая этим понять, что он разумел под словами всё кончится , – и вскроют бумаги графа, завещание с письмом будет передано государю, и просьба его, наверно, будет уважена. Пьер, как законный сын, получит всё.
– А наша часть? – спросила княжна, иронически улыбаясь так, как будто всё, но только не это, могло случиться.
– Mais, ma pauvre Catiche, c'est clair, comme le jour. [Но, моя дорогая Катишь, это ясно, как день.] Он один тогда законный наследник всего, а вы не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая, были ли написаны завещание и письмо, и уничтожены ли они. И ежели почему нибудь они забыты, то ты должна знать, где они, и найти их, потому что…
– Этого только недоставало! – перебила его княжна, сардонически улыбаясь и не изменяя выражения глаз. – Я женщина; по вашему мы все глупы; но я настолько знаю, что незаконный сын не может наследовать… Un batard, [Незаконный,] – прибавила она, полагая этим переводом окончательно показать князю его неосновательность.
– Как ты не понимаешь, наконец, Катишь! Ты так умна: как ты не понимаешь, – ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, стало быть, Пьер уж будет не Пьер, а граф Безухой, и тогда он по завещанию получит всё? И ежели завещание с письмом не уничтожены, то тебе, кроме утешения, что ты была добродетельна et tout ce qui s'en suit, [и всего, что отсюда вытекает,] ничего не останется. Это верно.
– Я знаю, что завещание написано; но знаю тоже, что оно недействительно, и вы меня, кажется, считаете за совершенную дуру, mon cousin, – сказала княжна с тем выражением, с которым говорят женщины, полагающие, что они сказали нечто остроумное и оскорбительное.
– Милая ты моя княжна Катерина Семеновна, – нетерпеливо заговорил князь Василий. – Я пришел к тебе не за тем, чтобы пикироваться с тобой, а за тем, чтобы как с родной, хорошею, доброю, истинною родной, поговорить о твоих же интересах. Я тебе говорю десятый раз, что ежели письмо к государю и завещание в пользу Пьера есть в бумагах графа, то ты, моя голубушка, и с сестрами, не наследница. Ежели ты мне не веришь, то поверь людям знающим: я сейчас говорил с Дмитрием Онуфриичем (это был адвокат дома), он то же сказал.
Видимо, что то вдруг изменилось в мыслях княжны; тонкие губы побледнели (глаза остались те же), и голос, в то время как она заговорила, прорывался такими раскатами, каких она, видимо, сама не ожидала.
– Это было бы хорошо, – сказала она. – Я ничего не хотела и не хочу.
Она сбросила свою собачку с колен и оправила складки платья.
– Вот благодарность, вот признательность людям, которые всем пожертвовали для него, – сказала она. – Прекрасно! Очень хорошо! Мне ничего не нужно, князь.
– Да, но ты не одна, у тебя сестры, – ответил князь Василий.
Но княжна не слушала его.
– Да, я это давно знала, но забыла, что, кроме низости, обмана, зависти, интриг, кроме неблагодарности, самой черной неблагодарности, я ничего не могла ожидать в этом доме…
– Знаешь ли ты или не знаешь, где это завещание? – спрашивал князь Василий еще с большим, чем прежде, подергиванием щек.
– Да, я была глупа, я еще верила в людей и любила их и жертвовала собой. А успевают только те, которые подлы и гадки. Я знаю, чьи это интриги.
Княжна хотела встать, но князь удержал ее за руку. Княжна имела вид человека, вдруг разочаровавшегося во всем человеческом роде; она злобно смотрела на своего собеседника.
– Еще есть время, мой друг. Ты помни, Катишь, что всё это сделалось нечаянно, в минуту гнева, болезни, и потом забыто. Наша обязанность, моя милая, исправить его ошибку, облегчить его последние минуты тем, чтобы не допустить его сделать этой несправедливости, не дать ему умереть в мыслях, что он сделал несчастными тех людей…
– Тех людей, которые всем пожертвовали для него, – подхватила княжна, порываясь опять встать, но князь не пустил ее, – чего он никогда не умел ценить. Нет, mon cousin, – прибавила она со вздохом, – я буду помнить, что на этом свете нельзя ждать награды, что на этом свете нет ни чести, ни справедливости. На этом свете надо быть хитрою и злою.
– Ну, voyons, [послушай,] успокойся; я знаю твое прекрасное сердце.
– Нет, у меня злое сердце.
– Я знаю твое сердце, – повторил князь, – ценю твою дружбу и желал бы, чтобы ты была обо мне того же мнения. Успокойся и parlons raison, [поговорим толком,] пока есть время – может, сутки, может, час; расскажи мне всё, что ты знаешь о завещании, и, главное, где оно: ты должна знать. Мы теперь же возьмем его и покажем графу. Он, верно, забыл уже про него и захочет его уничтожить. Ты понимаешь, что мое одно желание – свято исполнить его волю; я затем только и приехал сюда. Я здесь только затем, чтобы помогать ему и вам.
– Теперь я всё поняла. Я знаю, чьи это интриги. Я знаю, – говорила княжна.
– Hе в том дело, моя душа.
– Это ваша protegee, [любимица,] ваша милая княгиня Друбецкая, Анна Михайловна, которую я не желала бы иметь горничной, эту мерзкую, гадкую женщину.
– Ne perdons point de temps. [Не будем терять время.]
– Ax, не говорите! Прошлую зиму она втерлась сюда и такие гадости, такие скверности наговорила графу на всех нас, особенно Sophie, – я повторить не могу, – что граф сделался болен и две недели не хотел нас видеть. В это время, я знаю, что он написал эту гадкую, мерзкую бумагу; но я думала, что эта бумага ничего не значит.
– Nous у voila, [В этом то и дело.] отчего же ты прежде ничего не сказала мне?
– В мозаиковом портфеле, который он держит под подушкой. Теперь я знаю, – сказала княжна, не отвечая. – Да, ежели есть за мной грех, большой грех, то это ненависть к этой мерзавке, – почти прокричала княжна, совершенно изменившись. – И зачем она втирается сюда? Но я ей выскажу всё, всё. Придет время!


В то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах, карета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухого. Когда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анною Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало. Он заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду. В то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены. Приостановившись, Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной. Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще итти к графу, и еще меньше, зачем ему надо было итти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анной Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их.
– Здесь на половину княжен? – спросила Анна Михайловна одного из них…
– Здесь, – отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь всё уже было можно, – дверь налево, матушка.
– Может быть, граф не звал меня, – сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, – я пошел бы к себе.
Анна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.
– Ah, mon ami! – сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: – croyez, que je souffre autant, que vous, mais soyez homme. [Поверьте, я страдаю не меньше вас, но будьте мужчиной.]
– Право, я пойду? – спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну.
– Ah, mon ami, oubliez les torts qu'on a pu avoir envers vous, pensez que c'est votre pere… peut etre a l'agonie. – Она вздохнула. – Je vous ai tout de suite aime comme mon fils. Fiez vous a moi, Pierre. Je n'oublirai pas vos interets. [Забудьте, друг мой, в чем были против вас неправы. Вспомните, что это ваш отец… Может быть, в агонии. Я тотчас полюбила вас, как сына. Доверьтесь мне, Пьер. Я не забуду ваших интересов.]
Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что всё это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь.
Дверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик слуга княжен и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милой и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжен. Горничная, с графином, второпях (как и всё делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.
Жест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу.
Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.
– Soyez homme, mon ami, c'est moi qui veillerai a vos interets, [Будьте мужчиною, друг мой, я же стану блюсти за вашими интересами.] – сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.
Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, что значило veiller a vos interets, [блюсти ваши интересы,] но он понимал, что всё это так должно быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Это была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине, стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.
На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.
– Слава Богу, что успели, – сказала она духовному лицу, – мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек – сын графа, – прибавила она тише. – Ужасная минута!
Проговорив эти слова, она подошла к доктору.
– Cher docteur, – сказала она ему, – ce jeune homme est le fils du comte… y a t il de l'espoir? [этот молодой человек – сын графа… Есть ли надежда?]
Доктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру. Она особенно почтительно и нежно грустно обратилась к Пьеру.
– Ayez confiance en Sa misericorde, [Доверьтесь Его милосердию,] – сказала она ему, указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею.
Пьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала. Как только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех, бывших в комнате, больше чем с любопытством и с участием устремились на него. Он заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием. Ему оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали: неизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала с своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему; доктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге; но он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо, которое обязано совершить какой то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги. Он принял молча перчатку от адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя, что всё это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им.