Ливония

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Историческая область • Северная Прибалтика
Ливония

Карта Ливонии из атласа Абрахама Ортелия, XVI век
Другие названия

Terra Mariana, Лифляндия, Инфлянты

Локализация

Территории современных Латвийской и Эстонской республик

Население

Курши, ливы, эсты

Включает

Видземе, Вирумаа, Земгале, Курземе, Ляэнемаа, Рявала, Сааремаа, Сакала, Уганди, Харью, Ярвамаа

Государства на территории:
Полоцкое княжество 11801212
Рижское архиепископство 12011561
Датская Эстляндия 12191346
Государство Тевтонского ордена 12241525
Дерптское епископство 12241558
Эзель-Викское епископство 12281560
Курляндское епископство 12341559
Ливонский орден 12371562
Вольный город Рига 15611582
Задвинское герцогство 15611621
Шведская Эстляндия 15611721
Курляндия и Семигалия 15621795
Речь Посполитая 16201772
Шведская Ливония 16291721
Российская империя 17211918
Ливония на Викискладе

Ливо́ния (Лифля́ндия; Инфля́нты; лат. Livonia, нем. Livland, лив. Līvõmō, эст. Liivimaa, латыш. Livonija — «Земля ливов») — историческая область (со 2-й четверти XIII века по 1561 Ливонская Конфедерация) на территории современных Латвийской и Эстонской республик. Названа германскими рыцарями-крестоносцами по имени одного из проживавших в то время на этой территории лифляндско-курляндских племён — ливов.

В русском языке долгое время преобладало название «Лифляндия», которое является искажённой передачей нем. Livland. Искажением от немецкого слова является польское название «Инфлянты», распространённое на территории Речи Посполитой. Лифляндией область называлась и во времена её вхождения в состав Российской империи.





Определение термина

На рубеже XIIXIII веков под Ливонией подразумевается исключительно область расселения ливов: земли по северной стороне Даугавы, прибрежные территории Рижского залива, на юге — земли куршей (Курляндия); со 2-й четверти XIII века по 1561 имеется в виду уже вся территория современных Латвии и Эстонии, завоёванная немецкими рыцарями-крестоносцами.

История региона

X—XIII века

В X веке часть населения, жившего на территории Ливонии, платила дань великому князю Руси Владимиру Святославичу. В 1030 великий князь Ярослав Владимирович Мудрый, покорив жившие там часть чудских племён, построил в их земле опорный пункт для дальнейшей экспансии — крепость Юрьев (по своему христианскому имени), которую немцы позже переименовали в Дерпт (современный Тарту). В период феодальной раздробленности на Руси и возникновения уделов ливонские земли по Западной Двине были в зависимости от Полоцкого княжества.

В 1157 году сюда прибыли бременские купцы, которые построили склады для своих товаров и укрепили их. Первое поселение называли Икскуль, или в немецких хрониках — Uexküll, и это точно отражало этимологию названия. На ливском и современном эстонском языках это дословно означало üx, üks — один, первый и küll, küla — деревня. Сейчас этот город сохранил название как Икшкиле (латыш. Ikšķile).

В 1184 году августинский монах Мейнард прибыл с купцами к берегам Двины для миссионерской деятельности, но обращение в христианство местных язычников продвигалось очень медленно. Папа Климент III в своём [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Italy/XII/Klement_III/schreiben_bremen_erzbischop_01.10.1188.phtml?id=6015 послании] Бременскому архиепископу (1.Х.1188) утверждал, что Икескольское епископство находится в Руси (in Ruthenia). Получив чин епископа (1191 год), Мейнард попросил папу Климента III объявить крестовый поход против туземцев. Уже во время правления 2-го епископа, Бертгольда, в устье Двины прибыли крестоносцы. Обращение пошло быстрее, но в 1198 году Бертгольд был убит, и лишь его преемник епископ Альберт I Рижский (Альберт фон Буксгевден) привёл местных жителей к повиновению, заключив с ними мир, и основал (1201 год) город-крепость Ригу. В том же году по его ходатайству был учреждён Орден меченосцев. Распространив христианство в юго-восточной Ливонии, Альберт сначала платил дань полоцким князьям, но, захватив крепости Кокнесе и Герсику (1205), перестал платить дань. Альберт уступил ⅓ часть покорённой Ливонии рыцарям, и Полоцк с тех пор утратил своё влияние в Ливонии.

Начиная с первой половины XIII века Ливонией начинает называться конфедерация, состоящая из 5 своеобразных административно-территориальных единиц, находящихся в сфере влияния трёх основных политических сил, так или иначе действующих в данном регионе: Ливонский орден, Ватикан, действующий посредством архиепископов и во главе с римским папой, а также немецкое дворянство. Территориально земли делились следующим образом: земли Ливонского ордена, Рижское архиепископство, а также Курляндское, Дерптское и Эзель-Викское епископства, которые номинально находились под влиянием римского папы и германского императора. Официально Ливония носила название Terra Mariana (в буквальном переводе с латинского — «Земля девы Марии»).

XV век — 1721 год

С образованием Курляндского герцогства Ливонией стали называть территории современных северной Латвии до Западной Двины и её притока Айвиексте и южной Эстонии, которые перешли под власть Речи Посполитой, а позже — Швеции. В этом последнем, суженном, значении термин «Ливония» был постепенно вытеснен другим — «Лифляндия» (нем. Livland).

После объединения Ордена меченосцев с Тевтонским орденом в 1288 году образовалась Ливонская провинция Тевтонского ордена. Поражение Тевтонского ордена в Грюнвальдской битве 1410 года и Тринадцатилетней войне 1454—1466 годов способствовало ослаблению влияния Тевтонского ордена в Ливонии. Вскоре Ливонский орден избавился от ленной зависимости от епископов и во время борьбы с ними воевал с датчанами, шведами, русскими, литовцами и поляками. В 1442 году на Нарве между магистром ливонского ордена и представителем новгородцев боярином Иосифом был заключён мирный договор.

В 1552 году в Риге было введено лютеранство, позже — в Ревеле. К этому времени относится и начало упадка Ордена.

Война с Иваном Грозным истощила Ливонию. В 1561 году магистр Готхард Кетлер признал короля польского и великого князя литовского Сигизмунда II Августа правителем Ливонии, и Ливонский орден исчез со страниц политической истории. Кетлер был объявлен наследным герцогом курляндским.

Земли Ливонии разделили на 4 части: Швеция получила Гаррию, Таллин и половину Вирландии (так называемая Шведская Эстония). Дания (Магнус) — остров Эзель (ныне Сааремаа) и Пильтен. Кетлеру достались Курляндия и Семигалия. Оставшаяся часть земель Ливонского ордена (юго-запад современной Эстонии и северо-восток современной Латвии) отошла Великому княжеству Литовскому. В 1566 году на этой территории было образовано Задвинское герцогство. До 1569 года герцогство было провинцией Великого княжества Литовского, после Люблинской унии оно стало кондоминиумом Польши и Литвы. Ливонские владения Речи Посполитой обыкновенно назывались польскими Инфлянтами.

После Альтмаркского перемирия 1629 года большая часть Ливонии вошла в состав Швеции и с 1660 года (заключение Оливского мира) составляла провинцию Шведская Ливония.

Вхождение в состав Российской империи

После победы Русского царства над Шведской империей был подписан мирный договор 30 августа (10 сентября1721 года. Швеция признала присоединение к России Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии, части Карелии и других территорий[1]. Согласно Ништадтскому мирному договору Россия за эти земли выплатила Швеции компенсацию в 2 млн ефимков (1,3 млн рублей), а Шведская Ливония вошла в состав Российской империи как Лифляндская губерния.

В 1772 году, в результате первого раздела Речи Посполитой, территория польских Инфлянтов вошла в состав Российской империи и на ней затем были образованы «инфлянтские уезды» Витебской губернии — Двинский (Динабургский), Люцинский, Режицкий и Дриссенский.

После революции южная часть Лифляндской губернии была объединена с Латвией, а северная часть — с Эстонией. Население — латыши, эстонцы, ливы.

Напишите отзыв о статье "Ливония"

Ссылки

Отрывок, характеризующий Ливония

«Я начинаю аb ovo. Враг рода человеческого , вам известный, аттакует пруссаков. Пруссаки – наши верные союзники, которые нас обманули только три раза в три года. Мы заступаемся за них. Но оказывается, что враг рода человеческого не обращает никакого внимания на наши прелестные речи, и с своей неучтивой и дикой манерой бросается на пруссаков, не давая им времени кончить их начатый парад, вдребезги разбивает их и поселяется в потсдамском дворце.
«Я очень желаю, пишет прусской король Бонапарту, чтобы ваше величество были приняты в моем дворце самым приятнейшим для вас образом, и я с особенной заботливостью сделал для того все нужные распоряжения на сколько позволили обстоятельства. Весьма желаю, чтоб я достигнул цели». Прусские генералы щеголяют учтивостью перед французами и сдаются по первому требованию. Начальник гарнизона Глогау, с десятью тысячами, спрашивает у прусского короля, что ему делать, если ему придется сдаваться. Всё это положительно верно. Словом, мы думали внушить им страх только положением наших военных сил, но кончается тем, что мы вовлечены в войну, на нашей же границе и, главное, за прусского короля и заодно с ним. Всего у нас в избытке, недостает только маленькой штучки, а именно – главнокомандующего. Так как оказалось, что успехи Аустерлица могли бы быть положительнее, если б главнокомандующий был бы не так молод, то делается обзор осьмидесятилетних генералов, и между Прозоровским и Каменским выбирают последнего. Генерал приезжает к нам в кибитке по Суворовски, и его принимают с радостными и торжественными восклицаниями.
4 го приезжает первый курьер из Петербурга. Приносят чемоданы в кабинет фельдмаршала, который любит всё делать сам. Меня зовут, чтобы помочь разобрать письма и взять те, которые назначены нам. Фельдмаршал, предоставляя нам это занятие, ждет конвертов, адресованных ему. Мы ищем – но их не оказывается. Фельдмаршал начинает волноваться, сам принимается за работу и находит письма от государя к графу Т., князю В. и другим. Он приходит в сильнейший гнев, выходит из себя, берет письма, распечатывает их и читает письма Императора, адресованные другим… Затем пишет знаменитый суточный приказ генералу Бенигсену.
Фельдмаршал сердится на государя, и наказывает всех нас: неправда ли это логично!
Вот первое действие. При следующих интерес и забавность возрастают, само собой разумеется. После отъезда фельдмаршала оказывается, что мы в виду неприятеля, и необходимо дать сражение. Буксгевден, главнокомандующий по старшинству, но генерал Бенигсен совсем не того же мнения, тем более, что он с своим корпусом находится в виду неприятеля, и хочет воспользоваться случаем дать сражение самостоятельно. Он его и дает.
Это пултуская битва, которая считается великой победой, но которая совсем не такова, по моему мнению. Мы штатские имеем, как вы знаете, очень дурную привычку решать вопрос о выигрыше или проигрыше сражения. Тот, кто отступил после сражения, тот проиграл его, вот что мы говорим, и судя по этому мы проиграли пултуское сражение. Одним словом, мы отступаем после битвы, но посылаем курьера в Петербург с известием о победе, и генерал Бенигсен не уступает начальствования над армией генералу Буксгевдену, надеясь получить из Петербурга в благодарность за свою победу звание главнокомандующего. Во время этого междуцарствия, мы начинаем очень оригинальный и интересный ряд маневров. План наш не состоит более, как бы он должен был состоять, в том, чтобы избегать или атаковать неприятеля, но только в том, чтобы избегать генерала Буксгевдена, который по праву старшинства должен бы был быть нашим начальником. Мы преследуем эту цель с такой энергией, что даже переходя реку, на которой нет бродов, мы сжигаем мост, с целью отдалить от себя нашего врага, который в настоящее время не Бонапарт, но Буксгевден. Генерал Буксгевден чуть чуть не был атакован и взят превосходными неприятельскими силами, вследствие одного из таких маневров, спасавших нас от него. Буксгевден нас преследует – мы бежим. Только что он перейдет на нашу сторону реки, мы переходим на другую. Наконец враг наш Буксгевден ловит нас и атакует. Оба генерала сердятся и дело доходит до вызова на дуэль со стороны Буксгевдена и припадка падучей болезни со стороны Бенигсена. Но в самую критическую минуту курьер, который возил в Петербург известие о пултуской победе, возвращается и привозит нам назначение главнокомандующего, и первый враг – Буксгевден побежден. Мы теперь можем думать о втором враге – Бонапарте. Но оказывается, что в эту самую минуту возникает перед нами третий враг – православное , которое громкими возгласами требует хлеба, говядины, сухарей, сена, овса, – и мало ли чего еще! Магазины пусты, дороги непроходимы. Православное начинает грабить, и грабёж доходит до такой степени, о которой последняя кампания не могла вам дать ни малейшего понятия. Половина полков образуют вольные команды, которые обходят страну и все предают мечу и пламени. Жители разорены совершенно, больницы завалены больными, и везде голод. Два раза мародеры нападали даже на главную квартиру, и главнокомандующий принужден был взять баталион солдат, чтобы прогнать их. В одно из этих нападений у меня унесли мой пустой чемодан и халат. Государь хочет дать право всем начальникам дивизии расстреливать мародеров, но я очень боюсь, чтобы это не заставило одну половину войска расстрелять другую.]
Князь Андрей сначала читал одними глазами, но потом невольно то, что он читал (несмотря на то, что он знал, на сколько должно было верить Билибину) больше и больше начинало занимать его. Дочитав до этого места, он смял письмо и бросил его. Не то, что он прочел в письме, сердило его, но его сердило то, что эта тамошняя, чуждая для него, жизнь могла волновать его. Он закрыл глаза, потер себе лоб рукою, как будто изгоняя всякое участие к тому, что он читал, и прислушался к тому, что делалось в детской. Вдруг ему показался за дверью какой то странный звук. На него нашел страх; он боялся, не случилось ли чего с ребенком в то время, как он читал письмо. Он на цыпочках подошел к двери детской и отворил ее.
В ту минуту, как он входил, он увидал, что нянька с испуганным видом спрятала что то от него, и что княжны Марьи уже не было у кроватки.
– Мой друг, – послышался ему сзади отчаянный, как ему показалось, шопот княжны Марьи. Как это часто бывает после долгой бессонницы и долгого волнения, на него нашел беспричинный страх: ему пришло в голову, что ребенок умер. Всё, что oн видел и слышал, казалось ему подтверждением его страха.
«Всё кончено», подумал он, и холодный пот выступил у него на лбу! Он растерянно подошел к кроватке, уверенный, что он найдет ее пустою, что нянька прятала мертвого ребенка. Он раскрыл занавески, и долго его испуганные, разбегавшиеся глаза не могли отыскать ребенка. Наконец он увидал его: румяный мальчик, раскидавшись, лежал поперек кроватки, спустив голову ниже подушки и во сне чмокал, перебирая губками, и ровно дышал.
Князь Андрей обрадовался, увидав мальчика так, как будто бы он уже потерял его. Он нагнулся и, как учила его сестра, губами попробовал, есть ли жар у ребенка. Нежный лоб был влажен, он дотронулся рукой до головы – даже волосы были мокры: так сильно вспотел ребенок. Не только он не умер, но теперь очевидно было, что кризис совершился и что он выздоровел. Князю Андрею хотелось схватить, смять, прижать к своей груди это маленькое, беспомощное существо; он не смел этого сделать. Он стоял над ним, оглядывая его голову, ручки, ножки, определявшиеся под одеялом. Шорох послышался подле него, и какая то тень показалась ему под пологом кроватки. Он не оглядывался и всё слушал, глядя в лицо ребенка, его ровное дыханье. Темная тень была княжна Марья, которая неслышными шагами подошла к кроватке, подняла полог и опустила его за собою. Князь Андрей, не оглядываясь, узнал ее и протянул к ней руку. Она сжала его руку.
– Он вспотел, – сказал князь Андрей.
– Я шла к тебе, чтобы сказать это.
Ребенок во сне чуть пошевелился, улыбнулся и потерся лбом о подушку.
Князь Андрей посмотрел на сестру. Лучистые глаза княжны Марьи, в матовом полусвете полога, блестели более обыкновенного от счастливых слёз, которые стояли в них. Княжна Марья потянулась к брату и поцеловала его, слегка зацепив за полог кроватки. Они погрозили друг другу, еще постояли в матовом свете полога, как бы не желая расстаться с этим миром, в котором они втроем были отделены от всего света. Князь Андрей первый, путая волосы о кисею полога, отошел от кроватки. – Да. это одно что осталось мне теперь, – сказал он со вздохом.


Вскоре после своего приема в братство масонов, Пьер с полным написанным им для себя руководством о том, что он должен был делать в своих имениях, уехал в Киевскую губернию, где находилась большая часть его крестьян.
Приехав в Киев, Пьер вызвал в главную контору всех управляющих, и объяснил им свои намерения и желания. Он сказал им, что немедленно будут приняты меры для совершенного освобождения крестьян от крепостной зависимости, что до тех пор крестьяне не должны быть отягчаемы работой, что женщины с детьми не должны посылаться на работы, что крестьянам должна быть оказываема помощь, что наказания должны быть употребляемы увещательные, а не телесные, что в каждом имении должны быть учреждены больницы, приюты и школы. Некоторые управляющие (тут были и полуграмотные экономы) слушали испуганно, предполагая смысл речи в том, что молодой граф недоволен их управлением и утайкой денег; другие, после первого страха, находили забавным шепелявенье Пьера и новые, неслыханные ими слова; третьи находили просто удовольствие послушать, как говорит барин; четвертые, самые умные, в том числе и главноуправляющий, поняли из этой речи то, каким образом надо обходиться с барином для достижения своих целей.
Главноуправляющий выразил большое сочувствие намерениям Пьера; но заметил, что кроме этих преобразований необходимо было вообще заняться делами, которые были в дурном состоянии.
Несмотря на огромное богатство графа Безухого, с тех пор, как Пьер получил его и получал, как говорили, 500 тысяч годового дохода, он чувствовал себя гораздо менее богатым, чем когда он получал свои 10 ть тысяч от покойного графа. В общих чертах он смутно чувствовал следующий бюджет. В Совет платилось около 80 ти тысяч по всем имениям; около 30 ти тысяч стоило содержание подмосковной, московского дома и княжон; около 15 ти тысяч выходило на пенсии, столько же на богоугодные заведения; графине на прожитье посылалось 150 тысяч; процентов платилось за долги около 70 ти тысяч; постройка начатой церкви стоила эти два года около 10 ти тысяч; остальное около 100 та тысяч расходилось – он сам не знал как, и почти каждый год он принужден был занимать. Кроме того каждый год главноуправляющий писал то о пожарах, то о неурожаях, то о необходимости перестроек фабрик и заводов. И так, первое дело, представившееся Пьеру, было то, к которому он менее всего имел способности и склонности – занятие делами.