Ливонская война

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Ливонская война

Ливония на карте Иоанна Портанция 1573 года
Дата

17 января 155826 мая 1583

Место

территории современных Эстонии, Латвии, Белоруссии и Северо-Западной России

Итог

победа Речи Посполитой и Швеции

Изменения

присоединение к Великому княжеству Литовскому части Ливонии и Велижа; к Швециичасти Эстляндии, Ингрии и Карелии; к Данииострова Эзель

Противники
1558-1561

1561-1583

Командующие
1558-1561

1561-1583

Силы сторон
неизвестно неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно
 
Ливонская война
 
Русско-шведские войны
  Русско-польские войны

Ливонская война 1558—1583 годов — крупный военный конфликт XVI века, в котором участвовали Ливонская конфедерация, Русское царство, Великое княжество Литовское (с 1569 года — Речь Посполитая), Шведское и Датское королевства. Боевые действия велись в основном на территории современных Эстонии, Латвии, Белоруссии и Северо-Западной России.

Война началась с нападения Русского царства на Ливонию в январе 1558 года. На первом этапе войны русские войска достигли значительных успехов, завоевав Нарву, Дерпт и целый ряд других городов и замков. В 1561 году по Виленским договорам Ливонская конфедерация была ликвидирована, часть её территории преобразовывалась в вассальное по отношению к Великому княжеству Литовскому герцогство Курляндия и Семигалия, другая же непосредственно вошла в состав Великого княжества Литовского.

С этого времени война приобрела в основном характер противостояния Русского царства и Великого княжества Литовского и велась преимущественно на территории последнего. В 1563 году русским войском был взят Полоцк, но развить успех не удалось, так как в 1564 году русское войско потерпело поражение в битве при Чашниках. Вскоре после этого была введена опричнина (1565—1572). В 1569 году Великое княжество Литовское объединилось с Королевством Польским в единую Речь Посполитую.

Вслед за неудачной осадой Ревеля русскими войсками (1577 год) войска Речи Посполитой вернули Полоцк и неудачно осаждали Псков. Шведы взяли Нарву и безуспешно осаждали Орешек.

Война закончилась подписанием Ям-Запольского (1582 год) и Плюсского (1583 год) перемирий. Россия лишалась всех завоеваний, сделанных в результате войны, а также земель на границе с Речью Посполитой и приморских балтийских городов (Копорья, Яма, Ивангорода). Территория бывшей Ливонской конфедерации оказалась разделена между Речью Посполитой, Швецией и Данией.

В российской исторической науке с XIX века утвердилось представление о войне как о борьбе России за выход к Балтийскому морю. Ряд современных учёных называют иные причины конфликта.

Ливонская война оказала огромное влияние на события в Восточной Европе и внутренние дела вовлечённых государств. В результате неё закончил своё существование Ливонский орден, война способствовала образованию Речи Посполитой, а Русское царство привела к экономическому упадку.





Предыстория

В середине XV века Ливония представляла собой разрозненное государственное образование, существовавшее в форме конфедерации Ливонского ордена и четырёх княжеств-епископств. При этом в результате Реформации влияние епископов в Ливонии резко сократилось, их сан стал во многом лишь формальностью[1]. Реальной властью обладал лишь Ливонский Орден, земли которого к началу XVI века составляли более 67% территории Ливонии[2]. Широкую автономию и собственные интересы имели крупные города. В середине XVI века разобщённость ливонского общества достигла предела. Историк Георг Форстен отмечал, что накануне Ливонской войны «внутреннее состояние Ливонии представляло самую ужасную и печальную картину внутреннего разложения»[3].

Разобщённость и военная слабость Ливонии (по некоторым оценкам, Орден мог выставить в открытом сражении не более 10 тысяч солдат[4]), ослабление некогда могущественной Ганзы, экспансионистские стремления Польско-литовского союза, Швеции, Дании и России привели к ситуации, при которой существование Ливонской конфередации находилось под угрозой[5].

В 1503 году Иван III заключил с Ливонской конфедерацией перемирие на шесть лет, в дальнейшем продлевавшегося на тех же условиях в 1509, 1514, 1521, 1531 и 1534 годах. Из положений договора, Дерптское епископство должно было ежегодно уплачивать так называемую юрьевскую дань Пскову, однако размеры и суть этой дани из договора неизвестны[6]. Договоры Москвы с Дерптом XVI века традиционно упоминали о «юрьевской дани», но фактически о ней давно забыли[7]. Когда срок перемирия истёк, во время переговоров в 1554 году Иван IV потребовал выполнения возврата недоимок, отказа Ливонской конфедерации от военных союзов с Великим княжеством Литовским и Швецией и продолжения перемирия.

Первая выплата долга за Дерпт должна была состояться в 1557 году, однако Ливонская конфедерация не выполнила своё обязательство[7].

В 1557 году в городе Посволь был заключён договор между Ливонской конфедерацией и Королевством Польским, устанавливавший вассальную зависимость ордена от Польши[8].

Весной 1557 на берегу Нарвы царь Иван IV ставит порт[9]. Однако Ливония и Ганзейский союз не пропускали европейских купцов в новый русский порт, и те были вынуждены ходить, как и прежде, в ливонские порты.

Причины

В историографии существует две основные точки зрения по поводу непосредственной причины начала Ливонской войны. Согласно традиционному подходу, Иван IV отчётливо осознавал геополитические интересы России и действовал в полном соответствии с ними. Невыплата ливонцами «юрьевской дани» рассматривается как предлог к началу войны, а сама война как неизбежная закономерность[10][11]. Историки, разделяющие эту точку зрения, отмечают, что между Россией и Европой существовала «ливонская преграда», разрушение которой было необходимым для преодоления страной военно-технического или же культурного отставания[12]. В качестве яркого примера существования такой преграды часто приводят дело Ганса Шлитте, который по заказу Ивана IV завербовал на русскую службу около 300 мастеров различных специальностей, но был задержан усилиями ливонцев, а позже казнён ими[13].

Сторонники другого подхода полагают, что Иван IV не планировал начинать крупномасштабную войну в Ливонии, а военная кампания начала 1558 года была не более чем демонстрацией силы с целью подтолкнуть ливонцев к выплате обещанной дани, в пользу чего приводится факт, что русское войско изначально планировалось использовать на крымском направлении[14]. Так, по мнению историка Александра Филюшкина со стороны России война не носила характера «борьбы за море», а ни один русский современный событиям документ не содержит информации о необходимости прорыва на морские просторы[15].

Ход войны

К началу войны Ливонский орден был ещё более ослаблен поражением в конфликте с архиепископом рижским и Сигизмундом II Августом. С другой стороны Россия набирала силу после присоединения Казанского и Астраханского ханств, Башкирии, Большой Ногайской Орды, казаков и Кабарды.

Война с Ливонской конфедерацией

Русское царство начало войну 17 января 1558 года. Вторжение русских войск в январе-феврале 1558 года в Ливонские земли представляло собой разведывательный рейд. В нём участвовало 40 тысяч человек под командованием хана Шиг-Алея (Шах-Али), воевод М. В. Глинского и Д. Р. Захарьина-Юрьева[16]. Они прошли по восточной части Эстонии и к началу марта вернулись обратно[17][уточнить]. Русская сторона мотивировала этот поход исключительно желанием получить с Ливонии полагающуюся дань. Ливонский ландтаг принял решение собрать для расчёта с Москвой 60 тысяч талеров, чтобы прекратить начавшуюся войну. Однако к маю была собрана лишь половина заявленной суммы. Кроме того, Нарвский гарнизон обстрелял Ивангородскую крепость, чем нарушил договор о перемирии.

На этот раз в Ливонию двинулась более мощная рать. Ливонская конфедерация на тот момент могла выставить в поле, не считая крепостных гарнизонов, не более 10 тысяч человек. Таким образом, главным её военным достоянием являлись мощные каменные стены крепостей, которые к этому времени уже не могли эффективно противостоять мощи тяжёлых осадных орудий.

В Ивангород прибыли воеводы Алексей Басманов и Данила Адашев. В апреле 1558 года русские войска осадили Нарву. Крепость защищал гарнизон под командованием рыцаря фохта Шнелленберга. 11 мая в городе вспыхнул пожар, сопровождавшийся бурей (по Никоновской летописи, пожар произошёл из-за того, что пьяные ливонцы бросили в огонь православную икону Богородицы[18]). Воспользовавшись тем, что охрана покинула городские стены, русские бросились на штурм.

Они проломили ворота и овладели нижним городом. Захватив находившиеся там орудия, ратники развернули их и открыли огонь по верхнему замку, готовя лестницы для приступа. Однако защитники замка к вечеру сами сдались на условиях свободного выхода из города.

Особым упорством отличилась оборона крепости Нейгаузен. Её защищало несколько сот воинов во главе с рыцарем фон Паденормом, которые почти месяц отражали натиск воеводы Петра Шуйского. 30 июня 1558 года после разрушения русской артиллерией крепостных стен и башен немцы отступили в верхний замок. Фон Паденорм изъявил желание и тут держать оборону, однако оставшиеся в живых защитники крепости отказались продолжать бессмысленное сопротивление. В знак уважения к их мужеству Пётр Шуйский позволил им выйти из крепости с честью.

В июле П. Шуйский осадил Дерпт. Город защищал гарнизон из 2000 человек под командованием епископа Германа Вейланда. Соорудив вал на уровне крепостных стен и установив на нём орудия, 11 июля русская артиллерия начала обстрел города. Ядра пробивали черепицу крыш домов, заваливая укрывавшихся там жителей. 15 июля П. Шуйский предложил Вейланду сдаться. Пока тот думал, бомбардировка продолжалась. Были разрушены некоторые башни и бойницы. Потеряв надежду на помощь извне, осаждённые решили вступить в переговоры с русскими. П. Шуйский обещал не разрушать город до основания и сохранить его жителям прежнее управление. 18 июля 1558 Дерпт капитулировал. Войска расположились в покинутых жителями домах. В одном из них ратники в тайнике нашли 80 тыс. талеров. Ливонский историк[19] с горечью повествует, что дерптцы из-за своей жадности потеряли больше, чем требовал у них русский царь. Найденных средств хватило бы не только на Юрьевскую дань, но и на наём войска для защиты Ливонской конфедерации.

За май-октябрь 1558 года русские войска взяли 20 городов-крепостей, включая добровольно сдавшиеся и вошедшие в подданство русского царя, после чего ушли на зимние квартиры в свои пределы, оставив в городах небольшие гарнизоны. Этим воспользовался новый энергичный магистр Готхард Кетлер. Собрав 10-тыс. армию, он решил вернуть утраченное. В конце 1558 г. Кетлер подступил к крепости Ринген, которую защищал гарнизон из несколько сот стрельцов под командованием воеводы Русина-Игнатьева. На помощь осаждённым отправился отряд воеводы Михаила Репнина (2 тыс. чел.), но он был разбит Кетлером. Однако русский гарнизон продолжал оборону крепости в течение пяти недель, и лишь когда у защитников кончился порох, немцы сумели штурмом взять крепость. Весь гарнизон был перебит. Потеряв под Рингеном пятую часть своего войска (2 тыс. чел.) и потратив больше месяца на осаду одной крепости, Кетлер не смог развить свой успех. В конце октября 1558 года его войско отошло к Риге. Эта небольшая победа обернулась для ливонцев большой бедой.

В ответ на действия Ливонской конфедерации через два месяца после падения крепости Ринген русскими войсками был проведён зимний рейд. В январе 1559 года князь-воевода Серебряный во главе войска вошёл в Ливонию. Навстречу ему вышло ливонское войско под командованием рыцаря Фелькензама. 17 января в битве при Тирзене немцы потерпели полное поражение. Фелькензам и 400 рыцарей (не считая простых воинов) в этом сражении погибли, остальные попали в плен или разбежались. Эта победа широко распахнула русским ворота в Ливонию. Они беспрепятственно прошли по землям Ливонской конфедерации, захватили 11 городов и дошли до Риги, где сожгли на Дюнамюнском рейде рижский флот. Затем на пути русского войска пролегла Курляндия и, пройдя её, дошли вплоть до прусской границы. В феврале войско вернулось домой с огромной добычей и большим числом пленных.

Перемирие 1559 года

После зимнего рейда 1559 года Иван IV предоставил Ливонской конфедерации перемирие (третье по счёту) с марта по ноябрь, не закрепив при этом свой успех. Этот просчёт был обусловлен рядом причин. На Москву оказывалось серьёзное давление со стороны Литвы, Польши, Швеции и Дании, имевших свои виды на ливонские земли. С марта 1559 г. литовские послы настоятельно требовали от Ивана IV прекратить военные действия в Ливонии, грозя, в противном случае, выступить на стороне Ливонской конфедераци. Вскоре с просьбами прекратить войну обратились шведские и датские послы.

Своим вторжением в Ливонию Россия также затрагивала торговые интересы ряда европейских государств. Торговля на Балтийском море тогда росла из года в год и вопрос, кто её будет контролировать, был актуален. Ревельские купцы, лишившиеся важнейшей статьи своих прибылей — дохода от российского транзита, жаловались шведскому королю: «Мы стоим на стенах и со слезами смотрим, как торговые суда идут мимо нашего города к русским в Нарву».

Кроме того, присутствие русских в Ливонии задевало сложную и запутанную общеевропейскую политику, нарушая баланс сил на континенте. Так, к примеру, польский король Сигизмунд II Август писал английской королеве Елизавете I о значении русских в Ливонии: «Московский государь ежедневно увеличивает своё могущество приобретением товаров, которые привозятся в Нарву, ибо сюда помимо прочего, привозится оружие, до сих пор ему не известное… приезжают военные специалисты, посредством которых, он приобретает средства побеждать всех…»

Перемирие также было обусловлено разногласиями по поводу внешней стратегии в самом российском руководстве. Там, кроме сторонников выхода к Балтийскому морю, были выступавшие за продолжение борьбы на юге, против Крымского ханства. Фактически главным инициатором перемирия 1559 г. стал окольничий Алексей Адашев. Эта группировка отражала настроения тех кругов дворянства, которые, кроме устранения угрозы со стороны степей, желали получить крупный дополнительный земельный фонд в степной зоне[20]. За время этого перемирия русские нанесли удар по Крымскому ханству, который, впрочем, не имел существенных последствий. Более глобальные последствия имело перемирие с Ливонией.

Во время перемирия (31 августа) ливонский ландсмейстер Тевтонского ордена Готхард Кетлер заключил в Вильне с литовским великим князем Сигизмундом II соглашение, по которому земли ордена и владения рижского архиепископа переходили под «клиентеллу и протекцию», то есть, под протекторат Великого княжества Литовского. В том же 1559 году Ревель отошёл Швеции, а Эзельский епископ уступил остров Эзель (Сааремаа) герцогу Магнусу, брату датского короля, за 30 тысяч талеров.

Воспользовавшись отсрочкой, Ливонская конфедерация собрала подкрепление, и за месяц до окончания срока перемирия в окрестностях Юрьева её отряды напали на русские войска. Русские воеводы потеряли более 1000 человек убитыми[20].

Возобновление военных действий

В 1560 году русские возобновили военные действия и одержали ряд побед: был взят Мариенбург (ныне Алуксне в Латвии); немецкие силы были разбиты при Эрмесе, после чего был взят Феллин (ныне Вильянди в Эстонии). Произошёл распад Ливонской конфедерации. При взятии Феллина был пленён бывший ливонский ландмейстер Тевтонского ордена Вильгельм фон Фюрстенберг. В 1575 году он послал своему брату письмо из Ярославля, где бывшему ландмейстеру была пожалована земля. Он сообщил родственнику, что «не имеет оснований жаловаться на свою судьбу». Заполучившие ливонские земли Швеция и Литва потребовали от Москвы удаления войск с их территории. Иван Грозный ответил отказом, и Россия оказалась в конфликте с коалицией Литвы и Швеции.

Война с Великим княжеством Литовским

Во время осады Тарваста в 1561 Радзивилл, Николай Рыжий убедил воевод Кропоткина, Путятина и Трусова сдать город[21]. Когда они вернулись из плена, то около года просидели в тюрьме, и Грозный простил их[22].

Осенью 1561 года была заключена Виленская уния об образовании на территории Ливонии герцогства Курляндия и Семигалия и переходе прочих земель в состав Великого княжества Литовского.

26 ноября 1561 года германский император Фердинанд I запретил снабжение русских через порт Нарвы. Эрик XIV, король шведский, блокировал нарвский порт и послал шведских каперов на перехват торговых судов, плывущих в Нарву.

В 1562 году произошёл набег литовских отрядов на Смоленщину и Велиж. Летом того же года обострилась ситуация на южных границах Русского царства[23], что передвинуло сроки русского наступления в Ливонии на осень. В 1562 году из-за отсутствия пехоты князь Курбский был разгромлен литовскими войсками под Невелем[24]. 7 августа был подписан мирный договор между Россией и Данией, по которому царь согласился с аннексией датчанами острова Эзель[25].

Путь на литовскую столицу Вильну был закрыт Полоцком. В январе 1563 года на взятие этой пограничной крепости из Великих Лук выступила русская рать, включавшая «почти все вооруженные силы страны»[26]. В начале февраля русское войско приступило к осаде Полоцка, и 15 февраля город сдался.

Как сообщает Псковская летопись, при взятии Полоцка Иван Грозный приказал всем евреям креститься на месте, а тех, кто отказался, велел утопить в Двине[27].

«Исполнилось пророчество русского угодника, чудотворца Петра митрополита, о городе Москве, что взыдут руки его на плещи врагов его: Бог несказанную милость излиял на нас недостойных, вотчину нашу, город Полоцк, в наши руки нам дал»[28], — писал царь, довольный тем, что «все колеса, рычаги и приводы отлаженного им механизма власти действовали точно и отчетливо и оправдывали намерения организаторов»[29].

На предложение германского императора Фердинанда заключить союз и объединить усилия в борьбе с турками царь заявил, что он воюет в Ливонии практически за его же интересы, против лютеран[30][уточнить]. Царь знал, какое место занимала в политике Габсбургов идея католической контрреформации. Выступая против «Лютерова учения», Грозный задевал весьма чувствительную струну габсбургской политики[31].

После захвата Полоцка в успехах России в Ливонской войне наметился спад. Уже в 1564 русские потерпели ряд поражений (Битва при Чашниках). На сторону Литвы перешёл боярин и крупный военачальник, фактически командовавший русскими войсками на Западе, князь А. М. Курбский, он выдал королю царских агентов в Прибалтике и участвовал в литовском набеге на Великие Луки.

На военные неудачи и нежелание именитых бояр вести борьбу против Литвы царь Иван Грозный ответил репрессиями против боярства. В 1565 году была введена опричнина. В 1566 году в Москву прибыло литовское посольство, предложившее произвести раздел Ливонии на основании существовавшего на тот момент положения. Созванный в это время Земский собор поддержал намерение правительства Ивана Грозного вести борьбу в Прибалтике вплоть до захвата Риги.

Третий период войны

Сложная обстановка сложилась на севере России, где вновь обострились отношения со Швецией, и на юге (поход турецкого войска под Астрахань в 1569 году и война с Крымом, во время которой армия Девлета I Гирея сожгла Москву в 1571 году и подвергла разорению южнорусские земли). Однако наступление в Республике Обоих народов длительного «бескоролевья», создание в Ливонии вассального королевства Магнуса, имевшего на первых порах притягательную силу в глазах населения Ливонии, снова позволили склонить чашу весов в пользу России.

С целью прервать растущий товарооборот находившейся под русским контролем Нарвы, Польша, а за нею и Швеция развернули в Балтийском море активную каперскую деятельность. В 1570 году были предприняты меры для защиты русской торговли на Балтийском море. Иван Грозный выдал «царскую грамоту» (каперский патент) датчанину Карстену Роде. Несмотря на короткий период активности, действия Роде были достаточно эффективны, сократили шведскую и польскую торговлю на Балтике, заставили Швецию и Польшу снаряжать специальные эскадры для поимки Роде.

В 1572 уничтожена армия Девлет-Гирея и ликвидирована угроза больших набегов крымских татар (Битва при Молодях). В 1573 русские штурмом взяли крепость Вейсенштейн (Пайде). Весной московские войска под командованием князя Мстиславского (16 000) сошлись близ замка Лоде в западной Эстляндии с двухтысячным шведским войском. Несмотря на подавляющее численное преимущество, русские войска потерпели сокрушительное поражение. Им пришлось оставить все свои пушки, знамёна и обоз.[32].

В 1575 году войску Магнуса сдалась крепость Саге, а русским — Пернов (ныне Пярну в Эстонии). После кампании 1576 Россия захватила всё побережье, кроме Риги и Ревеля.

Однако неблагоприятная международная обстановка, раздача земель в Прибалтике русским дворянам, оттолкнувшая от России местное крестьянское население, серьёзные внутренние трудности (надвинувшееся на страну хозяйственное разорение) отрицательно повлияли на дальнейший ход войны для России.

Про сложные отношения между Московским государством и Речью Посполитой в 1575 году свидетельствовал цесарский посол Иоанн Кобенцель: "Только одни Поляки превозносятся своим к нему неуважением; но и он смеется над ними, говоря, что взял у них более двухсот миль земли, а они не сделали ни одного мужественного усилия для возвращения потерянного. Послов их принимает он худо. Как бы сожалея обо мне, Поляки предсказывали мне точно такой же прием и предвещали множество неприятностей; между тем, этот великий Государь принял меня с такими почестями, что если бы Его Цесарскому Величеству вздумалось отправить меня в Рим или в Испанию, то и там не мог бы я ожидать лучшего приема".

Четвёртый период войны

Ночь перед приступом

Поляки ночью тёмною
Пред самым Покровом,
С дружиною наёмною
Сидят перед огнём.

Исполнены отвагою,
Поляки крутят ус,
Пришли они ватагою
Громить святую Русь.

Алексей Константинович Толстой.

23 января 1577 года 50-тысячная русская армия снова взяла в осаду Ревель, но взять крепость не удалось[33]. В феврале 1578 года нунций Викентий Лаурео с тревогой доносил в Рим: «Московит разделил своё войско на две части: одну ждут под Ригой, другую под Витебском»[34]. К этому времени вся Ливония по Двину, за исключением только двух городов — Ревеля и Риги, была в руках русских[35][уточнить]. В конце 70-х годов Иван IV в Вологде начал строить свой военный флот и попытался перебросить его на Балтику, но план реализован не был.[36]

Царь не знал, что уже в начале летнего наступления 1577 года герцог Магнус изменил своему сюзерену, тайно связавшись с его врагом — Стефаном Баторием[37], и вел с ним переговоры о сепаратном мире[38]. Эта измена стала очевидной лишь полгода спустя, когда Магнус, сбежав из Ливонии, окончательно перешёл на сторону Речи Посполитой[39]. В армии Батория собралось множество европейских наемников; сам Баторий надеялся, что русские примут его сторону против своего тирана, и для этого завел походную типографию, в которой печатал листовки[40][уточнить][41]. Несмотря на это численное преимущество, Магмет-паша напоминал Баторию: «Король берет на себя трудное дело; велика сила московитов, и, за исключением моего повелителя, нет на земле более могущественного Государя»[42].

В 1578 году русское войско под командованием князя Дмитрия Хворостинина взяло город Оберпален, занятый после бегства короля Магнуса сильным шведским гарнизоном. В 1579 году королевский гонец Венцеслав Лопатинский привёз царю от Батория грамоту с объявлением войны[43]. Уже в августе польская армия окружила Полоцк. Гарнизон оборонялся три недели, и храбрость его была отмечена самим Баторием[44]. В конце концов, крепость сдалась (30 августа), и гарнизон был отпущен. Секретарь Стефана Батория Гейденштейн пишет о пленных:

По установлениям своей религии они считают верность Государю в такой степени обязательной, как и верность Богу, они превозносят похвалами твердость тех, которые до последнего вздоха сохранили присягу своему князю, и говорят, что души их, расставшись с телом, тотчас переселяются на небо.[40][уточнить]

Тем не менее, «многие стрельцы и другие люди московские» перешли на сторону Батория и были поселены им в районе Гродно. Вслед Баторий двинулся на Великие Луки и взял их[45].

Одновременно шли прямые переговоры о мире с Польшей. Иван Грозный предлагал отдать Польше всю Ливонию, за исключением четырёх городов. Баторий на это не согласился и потребовал все ливонские города, в придачу Себеж и уплаты 400 000 венгерских золотых за военные издержки. Это вывело Грозного из себя, и он ответил резкой грамотой[45][46].

Польские и литовские отряды разоряли Смоленщину, Северскую землю, Рязанщину, юго-запад Новгородчины, грабили русские земли вплоть до верховьев Волги. Литовский воевода Филон Кмита из Орши сжёг в западных русских землях 2000 сёл и захватил огромный полонК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3187 дней]. Литовские магнаты Острожские и Вишневецкие с помощью лёгких конных отрядов разграбили Черниговщину. Конница шляхтича Яна Соломерецкого разорила окрестности Ярославля.

Однако, наступление на Смоленск развить не удалось (Битва при Настасьино), а летом 1581 года успешный поход в Литву совершило войско под началом Дмитрия Хворостинина, разбив литовцев в битве под Шкловом и заставив Стефана Батория перенести начало осады Пскова на август. Польско-литовское войско, в составе которого находились немецкие и венгерские наёмники, осадило Псков, намереваясь в случае успеха идти на Новгород Великий и Москву. Героическая оборона Пскова в 1581-1582 годах гарнизоном и населением города определила более благоприятный исход войны для России: неудача под Псковом заставила Стефана Батория пойти на мирные переговоры.

На исходе Ливонской войны Швеция решила выступить против России. В начале 1579 года была опустошена округа крепости Орешек. Годом позже (1580 год) король Швеции Юхан III (Иоанн), автор «великой восточной программы», призванной отрезать Россию от Балтийского и Белого морей, одобрил план Понтуса Делагарди дойти до Новгорода и при этом напасть на Орешек или Нарву. В начале 1580-х под командованием Делагарди шведы захватили всю Эстонию и часть Ингерманландии (Ижорской земли), которую, однако, им пришлось оставить. Таким образом, шведы завладели Нарвой, однако своих целей не добились, так как товарные потоки были направлены через Северную Двину и гавани, контролировавшиеся Польшей. В ноябре 1580 года шведы взяли Корелу, где было истреблено 2 тыс. русских, а в 1581 году заняли Нарву[47], истребив около 7 тыс. мирных жителей, затем Ивангород и Копорье. Иван был вынужден пойти на переговоры с Польшей, надеясь заключить с ней затем союз против Швеции. В конце концов царь был вынужден согласиться на условия, по которым «ливонские бы города, которые за государем, королю уступить, а Луки Великие и другие города, что король взял, пусть он уступит государю» — то есть длившаяся почти четверть века война кончилась восстановлением status quo ante bellum, оказавшись таким образом бесплодной. 10-летнее перемирие на этих условиях было подписано 15 января 1582 года в Яме Запольском[45][48][49][50][51].

В ноябре 1581 года король Швеции писал наместнику Южной Финляндии, что у границы существует крепость Орешек (Нотебург), который мешает успешному продвижению войска. Предписывалось начать борьбу за крепость весной 1582 года и осадить поселения, прилегающие по обеим сторонам реки Нева, «прежде чем враг будет предупреждён и первым сожжёт дома». Король Швеции также направил письмо русскому наместнику и боярам Орешка, где предлагал передачу замка и поселений в его руки. «Вам будет лучше, чем теперь», — восклицал он. Психологическая подготовка не принесла шведскому правительству ожидаемого успеха. Тем временем Делагарди начал свой поход в Ижорскую землю. К концу 1581 года в руках шведов оказалось почти всё побережье Финского залива с Ивангородом, Копорьем, Ямой, а также Корелой.

Ещё до завершения переговоров в Яме-Запольском русское правительство развернуло подготовку к военному походу против шведов. Сбор войск продолжался на протяжении всей второй половины декабря и на рубеже 1581—82 годов, когда уже были урегулированы основные спорные вопросы между Россией и Речью Посполитой и принято окончательное решение об организации похода «на свейские немцы». Наступление началось 7 февраля 1582 года под командованием воеводы М. П. Катырева-Ростовского, и после победы около деревни Лялицы[52] ситуация в Прибалтике стала заметно изменяться в пользу России.

Перспектива возвращения Россией потерянного выхода к Балтийскому морю вызвала большое беспокойство у короля и его окружения[53]. Баторий отправил своих представителей к барону Делагарди и к королю Юхану с ультимативным требованием передать полякам Нарву и остальные земли Северной Эстонии, а взамен обещал значительную денежную компенсацию и помощь в войне с Россией[54].

Изменник Афанасий Бельский предложил шведам план захвата крепости Орешек при помощи блокады, «чтобы хотя бы голодом был покорён». 7 сентября шведы подвели свою флотилию, которая пыталась воспрепятствовать снабжению Орешка водным путём. По Ладоге курсировали 50-60 русских ладей, которые ввиду опасности укрылись за стенами крепости на внутренних каналах.

11 сентября 1582 года шведская армия (источники называют от 2000 до 10000 немцев, французов, итальянцев, изменников русских и др.) сосредоточилась у Орешка. Перед пришельцами открылась «красивая и сильная» крепость, в которой находились, не считая сбежавшегося окрестного населения, 100 бояр и их слуг, а также 500 стрельцов и казаков. Пленные сообщили шведам, что у осаждённых было только шесть крупных и средних орудий, остальные мелкие. 6 октября 24 осадные мортиры, поставленные на Монашеском острове, открыли огонь по западному углу крепости.

Через два дня часть стены была разрушена. На острове высадился десант, которому в районе пролома удалось захватить одну башню. Сильное течение помешало ботам с новыми десантниками вовремя достигнуть острова. Тем временем последовала контратака русских и шведы были выбиты — шведам (по словам хрониста Гирса), потерявшим много людей, пороха и ядер, пришлось отойти оттуда с большим ущербом. «Так что штурм был начат зря и напрасно и прошёл с большими потерями», — резюмирует итог дела хроника Бальтазара Руссова. 14 октября на помощь крепости прибыло на 80 ладьях ещё 500 стрельцов «с провиантом и боевыми снарядами». 18 октября в присутствии Делагарди состоялся второй штурм крепости Орешек, также потерпевший неудачу. 7 ноября шведы оставили свой лагерь под Орешком.

Переговоры официальных представителей России и Швеции начались осенью 1582 и завершили в августе 1583 подписанием в Мызе двухлетнего перемирия с уступкой шведам новгородских крепостей — Яма, Копорья и Ивангорода[55]. Подписывая перемирие на такой срок, русские политики рассчитывали, что с началом польско-шведской войны им удастся вернуть захваченные шведами новгородские пригороды, и не хотели связывать себе руки[53].

Итоги и последствия

Ливонская конфедерация перестала существовать. Её территории перешли к Швеции, Дании и возникшему во время войны Польско-Литовскому государству — Речи Посполитой.

Россия была разорена, а северо-западные районы обезлюдели. Следует отметить и тот факт, что на ход войны и её итоги повлияли крымские набеги: из 25 лет войны в течение только 3-х лет не было значительных крымских набегов.

В январе 1582 года недалеко от Пскова было заключено 10-летнее Ям-Запольское перемирие с Речью Посполитой. Россия отказывалась от Ливонии и белорусских земель, но ей возвращались некоторые пограничные земли.

В мае 1583 года было заключено трёхлетнее Плюсское перемирие со Швецией, по которому в пользу последней уступались Копорье, Ям, Ивангород и прилегающая к ним территория южного побережья Финского залива, которые были возвращены при сыне Ивана Грозного — Фёдоре I Иоанновиче по итогам русско-шведской войны 1590—1595 годов.

См. также

Напишите отзыв о статье "Ливонская война"

Примечания

  1. Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). — СПб., 1893. — Т. 1: Борьба из-за Ливонии. — 731 с. — С. 80.
  2. Бессуднова М. Б. К вопросу о социальных элитах «Орденского государства» (по материалам ливонских ландтагов конца XV– начала XVI вв.) // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: История. Политология. Экономика. Информатика. — 2010. — № 7 (78). — Вып. 14. — С. 69.
  3. Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). — СПб., 1893. — Т. 1: Борьба из-за Ливонии. — 731 с. — С. 59.
  4. Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544–1648). — СПб., 1893. — Т. 1: Борьба из-за Ливонии. — 731 с. — С. 70.
  5. Пенской В. В. [www.milhist.info/2014/11/28/penskoy_7 Ливонская война 1558-1561 гг.] // История военного дела: исследования и источники. — 2014. Специальный выпуск II. Лекции по военной истории XVI-XIX вв. — Ч. I. – C. 133—217. — С. 136.
  6. Шаскольский, 1961.
  7. 1 2 Скрынников, 2001, с. 102.
  8. Виппер, 1944.
  9. ПСРЛ, т. XIII, ч. I, c.281-284
  10. Шаскольский И. П. Русско–ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Международные связи России до XVII в. — М.: АН СССР, 1961. — С. 376–399. — C. 377.
  11. Хорошкевич А. Н. Россия в системе международных отношений середины XVI века. — М.: Древнехранилище, 2003. — 620 с. — C. 204.
  12. Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. — М.: Голос, 1993–1998. — Кн. 3: История России с древнейших времен. Т. 5–6. — 1993. — 758 с. — С. 481-483.
  13. Фречнер Р. Новые источники о миссии Г. Шлитте // Репрезентация власти в посольском церемониале и дипломатический диалог в XV – первой трети XVIII века. Третья международная научная конференция цикла «Иноземцы в Московском государстве» ... 19-21 октября 2006 года : тезисы докладов. — М.: Гос. историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль», 2006. — С. 144–146.
  14. Волков В. А. Войны и войска Московского государства. — М.: ЭКСМО, 2004. — 572 с.
  15. Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. — 2001. — № 4. — С. 46–80.
  16. Кобрин В. Б. [www.runivers.ru/lib/book3253/10464/ Захарьины] // Советская историческая энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия, 1964. — Т. 5. Дминск—Индонезия.
  17. Шефов, 2004.
  18. Никон. лет. VIII, 3073: Цирульник Кордт Фолькен варил пиво, а в гостях у него были новоприбывшие рижане. Они увидели икону Богородицы, оставленную русскими купцами, и, подгулявши, стали глумиться над иконою и бросали её в огонь. Вдруг пламя поднялось из под котла к верху и охватило потолок. Поднялся вихрь и разнес огонь по всему городу.
  19. Бальтазар Руссов. Хроника провинции Ливония. — [www.vostlit.info/Texts/rus12/Russow/text26.phtml?id=1292 C. 367.]
  20. 1 2 Скрынников, 2001, с. 105.
  21. Сборник русского исторического общества. Т. 71, № 12. С. 235.
  22. Скрынников Р. Г. Начало опричнины. — С. 177; Царство террора. — С. 157.
  23. Крымские татары разорили окрестности Мценска, Одоева, Новосиля, Болхова, Белева
  24. Kronika Marcina Bielskitgo. — Ks. VII. — Warszawa, 1832. — С. 155—156.
  25. Похлёбкин В. В. Указ. соч. — С. 162—163, 275.
  26. Скрынников, 2001, с. 114.
  27. Карамзин, 1816—1829Т. IX — Глава I
  28. Виппер, 1944, с. 54.
  29. Акты исторические. — Т. I. — № 169. См. также: ПСРЛ. — Т. 13. — С. 363—364.
  30. Лурье Я. С. Указ. соч. С 490.
  31. Скрынников, 2001, с. 73.
  32. Тарас А. Е. Войны Московской Руси с великим княжеством Литовским и Речью Посполитой в XIV—XVII веках. — М.: АСТ, Мн.: Харвест, 2006. — С. 291.
  33. Виппер, 1944, с. 121.
  34. Штаден Г. Указ. соч. — С. 19.
  35. Лурье Я. С. Указ. соч. — С. 504.
  36. Николай Парфеньев. Воевода земли русской. Царь Иоанн Васильевич Грозный и его военная деятельность. [www.rusk.ru/st.php?idar=19841 Часть 3]
  37. Зимин А. А., Хорошкевич Л. Л. Указ. соч. — С. 138.
  38. Похлёбкин В. В. Указ. соч. — С. 172, 395.
  39. Зимин А. А., Хорошкевич Л. Л. Указ. соч. — С. 139.
  40. 1 2 Гейденштейн, 1889.
  41. Виппер, 1944, с. 132.
  42. Pierling P. La Russie et le Saint-Siege. — T. II. — P., 1897. — P. 69.
  43. Книга Посольская метрики Великого княжества Литовского. — Т. 2. — № 22.
  44. Валишевский К. Указ. соч. — С. 332.
  45. 1 2 3 Соловьёв С. М., — [www.magister.msk.ru/library/history/solov/solv06p6.htm Т. 6. — Гл. 6.].
  46. Флоря, 1978, с. 32.
  47. Соловьев. С. М. История России с древнейших времен, М., 2001, Т.6, Стр. 873, 881
  48. Кобрин В. Б. [vivovoco.astronet.ru/VV/BOOKS/GROZNY/GROZNY_2.HTM#1 Иван Грозный]. — М., 1989.
  49. Иловайский, 2002, с. 332.
  50. Всемирная история. — М., 1958. — Т. 4. — С. 494.
  51. История Дипломатии. — Т. 1. — С. 202
  52. Разрядная книга 1475—1598 гг. — С. 324—325.
  53. 1 2 Флоря, 1978, с. 28.
  54. Новодворский В. В. Польша, Швеция и Дания в царствование польского короля Стефана Батория. — Журнал Министерства народного просвещения. — 1910. — Ноябрь. — С. 37—38.
  55. Флоря, 1978, с. 34.

Литература

Источники
  • Бальтазар Руссов. [www.vostlit.info/Texts/rus12/Russow/titel.phtml?id=1283 Хроника провинции Ливония] // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. — Том II. — 1879.
  • Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). — М.: Наука, 1965, репринт 1904. — Т. 13.
  • Курбский А. М. [fershal.narod.ru/Memories/Texts/Kurbsky/Kurb_4.htm История о великом князе Московском] // Составление, вступительная статья, комментарии Н. М. Золотухиной. — УРАО, 2001.
  • Гейденштейн Р. Записки о Московской войне. (1578-1582) / Пер. с лат. — СПб.: Археогр. комис., 1889. — 86+312 с.
Литература
  • Карамзин Н. М. История государства Российского. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1816—1829.
  • Виппер Р. Ю. III. Окно в Европу // Иван Грозный. — 3-е дополненное издание. — М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1944. — 160 с. — (Научно-популярная серия). — 5 000 экз.
  • Шаскольский И. П. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о ливонской дани // Сборник статей Международные связи России до XVII в.. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1961. — С. 380.
  • Флоря Б. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в к. 16 — н. 17 вв.. — М., 1978.
  • Скрынников Р. Г. Иван Грозный. — М.: FCN, 2001. — 480 с. — (Историческая библиотека). — ISBN 5-17-004358-9.
  • Иловайский Д. И. Царская Русь. — М.: Олимп, АСТ, 2002. — 750 с. — (Историческая библиотека). — ISBN 5-17-008539-7, ISBN 5-8195-0608-1.
  • Шефов Н. А. Все войны мира. Русь. Московское Царство. Российская Империя. — М.: Вече, 2004.
  • Пенской В. В. Ливонская война 1558–1561 гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. – 2014. – Специальный выпуск II. Лекции по военной истории XVI-XIX вв. — Ч. I. – C. 133-217 <www.milhist.info/2014/11/28/penskoy_7> (28.11.2014)
  • Филюшкин А. И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. — 2001. — № 4. — С. 43–80.
  • Филюшкин А. И. Русско-литовская война 1561–1570 и датско-шведская война 1563–1570 гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. – 2015. – Специальный выпуск II. Лекции по военной истории XVI-XIX вв. — Ч. II. – C. 219-289 <www.milhist.info/2015/02/10/filychkin_1> (10.02.2015)
  • Филюшкин А. И. Окончание Ливонской войны 1558-1583 гг.: «Московская война» (1579-1582) [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. – 2015. – Специальный выпуск II. Лекции по военной истории XVI-XIX вв. — Ч. II. – C. 292-398 <www.milhist.info/2015/04/21/filychkin_2> (21.04.2015)

Ссылки

  • [www.runivers.ru/doc/d2.php?CENTER_ELEMENT_ID=226760&PORTAL_ID=7455&SECTION_ID=7455 Послание Ивана Грозного вице-регенту Ливонии А. И. Полубенскому с обоснованием претензий на Пруссию и Прибалтику].
  • [vlastitel.com.ru/ivgroz/bator2.html Послание Ивана Грозного королю Стефану Баторию 1581 года].
  • [gefter.ru/archive/17852 О Ливонской войне — сегодня]. Интернет-журнал Гефтер (16.03.2016). — Интервью с историком Александром Филюшкиным. Проверено 4 июня 2016.

Отрывок, характеризующий Ливонская война

– Уговорец – делу родной братец. Как сказал к пятнице, так и сделал, – говорил Платон, улыбаясь и развертывая сшитую им рубашку.
Француз беспокойно оглянулся и, как будто преодолев сомнение, быстро скинул мундир и надел рубаху. Под мундиром на французе не было рубахи, а на голое, желтое, худое тело был надет длинный, засаленный, шелковый с цветочками жилет. Француз, видимо, боялся, чтобы пленные, смотревшие на него, не засмеялись, и поспешно сунул голову в рубашку. Никто из пленных не сказал ни слова.
– Вишь, в самый раз, – приговаривал Платон, обдергивая рубаху. Француз, просунув голову и руки, не поднимая глаз, оглядывал на себе рубашку и рассматривал шов.
– Что ж, соколик, ведь это не швальня, и струмента настоящего нет; а сказано: без снасти и вша не убьешь, – говорил Платон, кругло улыбаясь и, видимо, сам радуясь на свою работу.
– C'est bien, c'est bien, merci, mais vous devez avoir de la toile de reste? [Хорошо, хорошо, спасибо, а полотно где, что осталось?] – сказал француз.
– Она еще ладнее будет, как ты на тело то наденешь, – говорил Каратаев, продолжая радоваться на свое произведение. – Вот и хорошо и приятно будет.
– Merci, merci, mon vieux, le reste?.. – повторил француз, улыбаясь, и, достав ассигнацию, дал Каратаеву, – mais le reste… [Спасибо, спасибо, любезный, а остаток то где?.. Остаток то давай.]
Пьер видел, что Платон не хотел понимать того, что говорил француз, и, не вмешиваясь, смотрел на них. Каратаев поблагодарил за деньги и продолжал любоваться своею работой. Француз настаивал на остатках и попросил Пьера перевести то, что он говорил.
– На что же ему остатки то? – сказал Каратаев. – Нам подверточки то важные бы вышли. Ну, да бог с ним. – И Каратаев с вдруг изменившимся, грустным лицом достал из за пазухи сверточек обрезков и, не глядя на него, подал французу. – Эхма! – проговорил Каратаев и пошел назад. Француз поглядел на полотно, задумался, взглянул вопросительно на Пьера, и как будто взгляд Пьера что то сказал ему.
– Platoche, dites donc, Platoche, – вдруг покраснев, крикнул француз пискливым голосом. – Gardez pour vous, [Платош, а Платош. Возьми себе.] – сказал он, подавая обрезки, повернулся и ушел.
– Вот поди ты, – сказал Каратаев, покачивая головой. – Говорят, нехристи, а тоже душа есть. То то старички говаривали: потная рука торовата, сухая неподатлива. Сам голый, а вот отдал же. – Каратаев, задумчиво улыбаясь и глядя на обрезки, помолчал несколько времени. – А подверточки, дружок, важнеющие выдут, – сказал он и вернулся в балаган.


Прошло четыре недели с тех пор, как Пьер был в плену. Несмотря на то, что французы предлагали перевести его из солдатского балагана в офицерский, он остался в том балагане, в который поступил с первого дня.
В разоренной и сожженной Москве Пьер испытал почти крайние пределы лишений, которые может переносить человек; но, благодаря своему сильному сложению и здоровью, которого он не сознавал до сих пор, и в особенности благодаря тому, что эти лишения подходили так незаметно, что нельзя было сказать, когда они начались, он переносил не только легко, но и радостно свое положение. И именно в это то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, – он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве. Те страшные минуты, которые он пережил во время казни, как будто смыли навсегда из его воображения и воспоминания тревожные мысли и чувства, прежде казавшиеся ему важными. Ему не приходило и мысли ни о России, ни о войне, ни о политике, ни о Наполеоне. Ему очевидно было, что все это не касалось его, что он не призван был и потому не мог судить обо всем этом. «России да лету – союзу нету», – повторял он слова Каратаева, и эти слова странно успокоивали его. Ему казалось теперь непонятным и даже смешным его намерение убить Наполеона и его вычисления о кабалистическом числе и звере Апокалипсиса. Озлобление его против жены и тревога о том, чтобы не было посрамлено его имя, теперь казались ему не только ничтожны, но забавны. Что ему было за дело до того, что эта женщина вела там где то ту жизнь, которая ей нравилась? Кому, в особенности ему, какое дело было до того, что узнают или не узнают, что имя их пленного было граф Безухов?
Теперь он часто вспоминал свой разговор с князем Андреем и вполне соглашался с ним, только несколько иначе понимая мысль князя Андрея. Князь Андрей думал и говорил, что счастье бывает только отрицательное, но он говорил это с оттенком горечи и иронии. Как будто, говоря это, он высказывал другую мысль – о том, что все вложенные в нас стремленья к счастью положительному вложены только для того, чтобы, не удовлетворяя, мучить нас. Но Пьер без всякой задней мысли признавал справедливость этого. Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, то есть образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека. Здесь, теперь только, в первый раз Пьер вполне оценил наслажденье еды, когда хотелось есть, питья, когда хотелось пить, сна, когда хотелось спать, тепла, когда было холодно, разговора с человеком, когда хотелось говорить и послушать человеческий голос. Удовлетворение потребностей – хорошая пища, чистота, свобода – теперь, когда он был лишен всего этого, казались Пьеру совершенным счастием, а выбор занятия, то есть жизнь, теперь, когда выбор этот был так ограничен, казались ему таким легким делом, что он забывал то, что избыток удобств жизни уничтожает все счастие удовлетворения потребностей, а большая свобода выбора занятий, та свобода, которую ему в его жизни давали образование, богатство, положение в свете, что эта то свобода и делает выбор занятий неразрешимо трудным и уничтожает самую потребность и возможность занятия.
Все мечтания Пьера теперь стремились к тому времени, когда он будет свободен. А между тем впоследствии и во всю свою жизнь Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время.
Когда он в первый день, встав рано утром, вышел на заре из балагана и увидал сначала темные купола, кресты Ново Девичьего монастыря, увидал морозную росу на пыльной траве, увидал холмы Воробьевых гор и извивающийся над рекою и скрывающийся в лиловой дали лесистый берег, когда ощутил прикосновение свежего воздуха и услыхал звуки летевших из Москвы через поле галок и когда потом вдруг брызнуло светом с востока и торжественно выплыл край солнца из за тучи, и купола, и кресты, и роса, и даль, и река, все заиграло в радостном свете, – Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни.
И чувство это не только не покидало его во все время плена, но, напротив, возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения.
Чувство это готовности на все, нравственной подобранности еще более поддерживалось в Пьере тем высоким мнением, которое, вскоре по его вступлении в балаган, установилось о нем между его товарищами. Пьер с своим знанием языков, с тем уважением, которое ему оказывали французы, с своей простотой, отдававший все, что у него просили (он получал офицерские три рубля в неделю), с своей силой, которую он показал солдатам, вдавливая гвозди в стену балагана, с кротостью, которую он выказывал в обращении с товарищами, с своей непонятной для них способностью сидеть неподвижно и, ничего не делая, думать, представлялся солдатам несколько таинственным и высшим существом. Те самые свойства его, которые в том свете, в котором он жил прежде, были для него если не вредны, то стеснительны – его сила, пренебрежение к удобствам жизни, рассеянность, простота, – здесь, между этими людьми, давали ему положение почти героя. И Пьер чувствовал, что этот взгляд обязывал его.


В ночь с 6 го на 7 е октября началось движение выступавших французов: ломались кухни, балаганы, укладывались повозки и двигались войска и обозы.
В семь часов утра конвой французов, в походной форме, в киверах, с ружьями, ранцами и огромными мешками, стоял перед балаганами, и французский оживленный говор, пересыпаемый ругательствами, перекатывался по всей линии.
В балагане все были готовы, одеты, подпоясаны, обуты и ждали только приказания выходить. Больной солдат Соколов, бледный, худой, с синими кругами вокруг глаз, один, не обутый и не одетый, сидел на своем месте и выкатившимися от худобы глазами вопросительно смотрел на не обращавших на него внимания товарищей и негромко и равномерно стонал. Видимо, не столько страдания – он был болен кровавым поносом, – сколько страх и горе оставаться одному заставляли его стонать.
Пьер, обутый в башмаки, сшитые для него Каратаевым из цибика, который принес француз для подшивки себе подошв, подпоясанный веревкою, подошел к больному и присел перед ним на корточки.
– Что ж, Соколов, они ведь не совсем уходят! У них тут гошпиталь. Может, тебе еще лучше нашего будет, – сказал Пьер.
– О господи! О смерть моя! О господи! – громче застонал солдат.
– Да я сейчас еще спрошу их, – сказал Пьер и, поднявшись, пошел к двери балагана. В то время как Пьер подходил к двери, снаружи подходил с двумя солдатами тот капрал, который вчера угощал Пьера трубкой. И капрал и солдаты были в походной форме, в ранцах и киверах с застегнутыми чешуями, изменявшими их знакомые лица.
Капрал шел к двери с тем, чтобы, по приказанию начальства, затворить ее. Перед выпуском надо было пересчитать пленных.
– Caporal, que fera t on du malade?.. [Капрал, что с больным делать?..] – начал Пьер; но в ту минуту, как он говорил это, он усумнился, тот ли это знакомый его капрал или другой, неизвестный человек: так непохож был на себя капрал в эту минуту. Кроме того, в ту минуту, как Пьер говорил это, с двух сторон вдруг послышался треск барабанов. Капрал нахмурился на слова Пьера и, проговорив бессмысленное ругательство, захлопнул дверь. В балагане стало полутемно; с двух сторон резко трещали барабаны, заглушая стоны больного.
«Вот оно!.. Опять оно!» – сказал себе Пьер, и невольный холод пробежал по его спине. В измененном лице капрала, в звуке его голоса, в возбуждающем и заглушающем треске барабанов Пьер узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами или увещаниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть. Пьер не подошел больше к больному и не оглянулся на него. Он, молча, нахмурившись, стоял у двери балагана.
Когда двери балагана отворились и пленные, как стадо баранов, давя друг друга, затеснились в выходе, Пьер пробился вперед их и подошел к тому самому капитану, который, по уверению капрала, готов был все сделать для Пьера. Капитан тоже был в походной форме, и из холодного лица его смотрело тоже «оно», которое Пьер узнал в словах капрала и в треске барабанов.
– Filez, filez, [Проходите, проходите.] – приговаривал капитан, строго хмурясь и глядя на толпившихся мимо него пленных. Пьер знал, что его попытка будет напрасна, но подошел к нему.
– Eh bien, qu'est ce qu'il y a? [Ну, что еще?] – холодно оглянувшись, как бы не узнав, сказал офицер. Пьер сказал про больного.
– Il pourra marcher, que diable! – сказал капитан. – Filez, filez, [Он пойдет, черт возьми! Проходите, проходите] – продолжал он приговаривать, не глядя на Пьера.
– Mais non, il est a l'agonie… [Да нет же, он умирает…] – начал было Пьер.
– Voulez vous bien?! [Пойди ты к…] – злобно нахмурившись, крикнул капитан.
Драм да да дам, дам, дам, трещали барабаны. И Пьер понял, что таинственная сила уже вполне овладела этими людьми и что теперь говорить еще что нибудь было бесполезно.
Пленных офицеров отделили от солдат и велели им идти впереди. Офицеров, в числе которых был Пьер, было человек тридцать, солдатов человек триста.
Пленные офицеры, выпущенные из других балаганов, были все чужие, были гораздо лучше одеты, чем Пьер, и смотрели на него, в его обуви, с недоверчивостью и отчужденностью. Недалеко от Пьера шел, видимо, пользующийся общим уважением своих товарищей пленных, толстый майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым лицом. Он одну руку с кисетом держал за пазухой, другою опирался на чубук. Майор, пыхтя и отдуваясь, ворчал и сердился на всех за то, что ему казалось, что его толкают и что все торопятся, когда торопиться некуда, все чему то удивляются, когда ни в чем ничего нет удивительного. Другой, маленький худой офицер, со всеми заговаривал, делая предположения о том, куда их ведут теперь и как далеко они успеют пройти нынешний день. Чиновник, в валеных сапогах и комиссариатской форме, забегал с разных сторон и высматривал сгоревшую Москву, громко сообщая свои наблюдения о том, что сгорело и какая была та или эта видневшаяся часть Москвы. Третий офицер, польского происхождения по акценту, спорил с комиссариатским чиновником, доказывая ему, что он ошибался в определении кварталов Москвы.
– О чем спорите? – сердито говорил майор. – Николы ли, Власа ли, все одно; видите, все сгорело, ну и конец… Что толкаетесь то, разве дороги мало, – обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.
– Ай, ай, ай, что наделали! – слышались, однако, то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища. – И Замоскворечье то, и Зубово, и в Кремле то, смотрите, половины нет… Да я вам говорил, что все Замоскворечье, вон так и есть.
– Ну, знаете, что сгорело, ну о чем же толковать! – говорил майор.
Проходя через Хамовники (один из немногих несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения.
– Ишь мерзавцы! То то нехристи! Да мертвый, мертвый и есть… Вымазали чем то.
Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, что вызывало восклицания, и смутно увидал что то, прислоненное к ограде церкви. Из слов товарищей, видевших лучше его, он узнал, что это что то был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей…
– Marchez, sacre nom… Filez… trente mille diables… [Иди! иди! Черти! Дьяволы!] – послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.


По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади; но, выйдя к провиантским магазинам, они попали в середину огромного, тесно двигавшегося артиллерийского обоза, перемешанного с частными повозками.
У самого моста все остановились, дожидаясь того, чтобы продвинулись ехавшие впереди. С моста пленным открылись сзади и впереди бесконечные ряды других двигавшихся обозов. Направо, там, где загибалась Калужская дорога мимо Нескучного, пропадая вдали, тянулись бесконечные ряды войск и обозов. Это были вышедшие прежде всех войска корпуса Богарне; назади, по набережной и через Каменный мост, тянулись войска и обозы Нея.
Войска Даву, к которым принадлежали пленные, шли через Крымский брод и уже отчасти вступали в Калужскую улицу. Но обозы так растянулись, что последние обозы Богарне еще не вышли из Москвы в Калужскую улицу, а голова войск Нея уже выходила из Большой Ордынки.
Пройдя Крымский брод, пленные двигались по нескольку шагов и останавливались, и опять двигались, и со всех сторон экипажи и люди все больше и больше стеснялись. Пройдя более часа те несколько сот шагов, которые отделяют мост от Калужской улицы, и дойдя до площади, где сходятся Замоскворецкие улицы с Калужскою, пленные, сжатые в кучу, остановились и несколько часов простояли на этом перекрестке. Со всех сторон слышался неумолкаемый, как шум моря, грохот колес, и топот ног, и неумолкаемые сердитые крики и ругательства. Пьер стоял прижатый к стене обгорелого дома, слушая этот звук, сливавшийся в его воображении с звуками барабана.
Несколько пленных офицеров, чтобы лучше видеть, влезли на стену обгорелого дома, подле которого стоял Пьер.
– Народу то! Эка народу!.. И на пушках то навалили! Смотри: меха… – говорили они. – Вишь, стервецы, награбили… Вон у того то сзади, на телеге… Ведь это – с иконы, ей богу!.. Это немцы, должно быть. И наш мужик, ей богу!.. Ах, подлецы!.. Вишь, навьючился то, насилу идет! Вот те на, дрожки – и те захватили!.. Вишь, уселся на сундуках то. Батюшки!.. Подрались!..
– Так его по морде то, по морде! Этак до вечера не дождешься. Гляди, глядите… а это, верно, самого Наполеона. Видишь, лошади то какие! в вензелях с короной. Это дом складной. Уронил мешок, не видит. Опять подрались… Женщина с ребеночком, и недурна. Да, как же, так тебя и пропустят… Смотри, и конца нет. Девки русские, ей богу, девки! В колясках ведь как покойно уселись!
Опять волна общего любопытства, как и около церкви в Хамовниках, надвинула всех пленных к дороге, и Пьер благодаря своему росту через головы других увидал то, что так привлекло любопытство пленных. В трех колясках, замешавшихся между зарядными ящиками, ехали, тесно сидя друг на друге, разряженные, в ярких цветах, нарумяненные, что то кричащие пискливыми голосами женщины.
С той минуты как Пьер сознал появление таинственной силы, ничто не казалось ему странно или страшно: ни труп, вымазанный для забавы сажей, ни эти женщины, спешившие куда то, ни пожарища Москвы. Все, что видел теперь Пьер, не производило на него почти никакого впечатления – как будто душа его, готовясь к трудной борьбе, отказывалась принимать впечатления, которые могли ослабить ее.
Поезд женщин проехал. За ним тянулись опять телеги, солдаты, фуры, солдаты, палубы, кареты, солдаты, ящики, солдаты, изредка женщины.
Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.
Все эти люди, лошади как будто гнались какой то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались все одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески решительное и жестоко холодное выражение, которое поутру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.
Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.
Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердиты и недовольны. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще, куда идут, и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.
От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.
Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота, – бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер офицера о том, что солдат был болен и не мог идти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни.
Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.
Ни Пьер и никто из товарищей его не говорили ни о том, что они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.
Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое где по небу; красное, подобное пожару, зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.
Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову, сел на холодную землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди на этот странный, очевидно, одинокий смех.
– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами.
Какой то человек встал и подошел посмотреть, о чем один смеется этот странный большой человек. Пьер перестал смеяться, встал, отошел подальше от любопытного и оглянулся вокруг себя.
Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер. – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.


В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова, на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.
Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что войска эти состоят из дивизии Брусье и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то, что должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.
По странной случайности это назначение – самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, – получил Дохтуров; тот самый скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до тринадцатого года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая, что можно, когда все бежит и гибнет и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с двадцатью тысячами защищать город против всей наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Молоховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинский день, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1 и вся сила французской артиллерии направлена туда, – посылается никто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино – лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.
Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого, очевидно, уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.
Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая передаточная шестерня, которая неслышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.
10 го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, все французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось, для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольших отряда Фигнера и Сеславина.
Вечером 11 го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению – по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.
Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который, кроме письменного донесения, должен был на словах рассказать все дело. В двенадцатом часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.


Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав тридцать верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.
– Дежурного генерала скорее! Очень важное! – проговорил он кому то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.
– С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, – заступнически прошептал денщицкий голос. – Уж вы капитана разбудите сначала.
– Очень важное, от генерала Дохтурова, – сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого то:
– Ваше благородие, ваше благородие – кульер.
– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.
– Известие верное, – сказал Болховитинов. – И пленные, и казаки, и лазутчики – все единогласно показывают одно и то же.
– Нечего делать, надо будить, – сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. – Петр Петрович! – проговорил он. Коновницын не шевелился. – В главный штаб! – проговорил он, улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына, с лихорадочно воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно спокойное и твердое выражение.
– Ну, что такое? От кого? – неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.
– Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.
Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем то другим. В душе его было глубокое, невысказанное убеждение, что все будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.
Петр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12 го года – Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытой дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одной из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.
Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной мысли, пришедшей ему в голову о том, как теперь взволнуется все это гнездо штабных, влиятельных людей при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.
Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын, молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо идти к светлейшему.


Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.
Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.
С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.
«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины богатыри!» – думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблоко, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще не разъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.
«Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Все маневры, все наступления! – думал он. – К чему? Все отличиться. Точно что то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешься толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело.
И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что, когда они выдумали две три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»
Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна ли была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны, французы заняли Москву. С другой стороны, несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц, и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, что делала эта молодежь генералов, то самое, за что он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности, в которых выразится эта верная, уже свершившаяся погибель Наполеона. Он придумывал эти случайности так же, как и молодежь, но только с той разницей, что он ничего не основывал на этих предположениях и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения наполеоновской армии, всей или частей ее – к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов, но одного, чего он не мог предвидеть, это того, что совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, – метания, которое сделало возможным то, о чем все таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы – все подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своей шестидесятилетней опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают все противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Все остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m me Stael, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.
В ночь 11 го октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом.
В соседней комнате зашевелилось, и послышались шаги Толя, Коновницына и Болховитинова.
– Эй, кто там? Войдите, войди! Что новенького? – окликнул их фельдмаршал.
Пока лакей зажигал свечу, Толь рассказывал содержание известий.
– Кто привез? – спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своей холодной строгостью.
– Не может быть сомнения, ваша светлость.
– Позови, позови его сюда!
Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, что занимало его.
– Скажи, скажи, дружок, – сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. – Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Воистину так? А?
Болховитинов подробно доносил сначала все то, что ему было приказано.
– Говори, говори скорее, не томи душу, – перебил его Кутузов.
Болховитинов рассказал все и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что то, но вдруг лицо его сщурилось, сморщилось; он, махнув рукой на Толя, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.
– Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю тебя, господи! – И он заплакал.


Со времени этого известия и до конца кампании вся деятельность Кутузова заключается только в том, чтобы властью, хитростью, просьбами удерживать свои войска от бесполезных наступлений, маневров и столкновений с гибнущим врагом. Дохтуров идет к Малоярославцу, но Кутузов медлит со всей армией и отдает приказания об очищении Калуги, отступление за которую представляется ему весьма возможным.
Кутузов везде отступает, но неприятель, не дожидаясь его отступления, бежит назад, в противную сторону.
Историки Наполеона описывают нам искусный маневр его на Тарутино и Малоярославец и делают предположения о том, что бы было, если бы Наполеон успел проникнуть в богатые полуденные губернии.
Но не говоря о том, что ничто не мешало Наполеону идти в эти полуденные губернии (так как русская армия давала ему дорогу), историки забывают то, что армия Наполеона не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе несла уже тогда неизбежные условия гибели. Почему эта армия, нашедшая обильное продовольствие в Москве и не могшая удержать его, а стоптавшая его под ногами, эта армия, которая, придя в Смоленск, не разбирала продовольствия, а грабила его, почему эта армия могла бы поправиться в Калужской губернии, населенной теми же русскими, как и в Москве, и с тем же свойством огня сжигать то, что зажигают?
Армия не могла нигде поправиться. Она, с Бородинского сражения и грабежа Москвы, несла в себе уже как бы химические условия разложения.
Люди этой бывшей армии бежали с своими предводителями сами не зная куда, желая (Наполеон и каждый солдат) только одного: выпутаться лично как можно скорее из того безвыходного положения, которое, хотя и неясно, они все сознавали.
Только поэтому, на совете в Малоярославце, когда, притворяясь, что они, генералы, совещаются, подавая разные мнения, последнее мнение простодушного солдата Мутона, сказавшего то, что все думали, что надо только уйти как можно скорее, закрыло все рты, и никто, даже Наполеон, не мог сказать ничего против этой всеми сознаваемой истины.