Лимит ничьих

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Лими́т ничьи́х — административная мера, введённая Федерацией футбола СССР в союзном чемпионате для борьбы с так называемыми «договорными матчами», а также для повышения зрелищности и бескомпромиссности первенства страны. Лимит ничьих действовал в 1978—1988 годах.



История и сущность лимита

Суть лимита ничьих заключалась в том, что за ничейные результаты матчей сверх установленного лимита очки командам не начислялись. Например, при установленном Федерацией лимите ничьих в 10 матчей в том или ином первенстве очки командам начислялись лишь за первые 10 ничьих в чемпионате, а за последующие — не начислялись.

Предпосылками для введения лимита ничьих послужили такие явления, как «наукизация» футбола, поиск различных «методик», позволивших бы побеждать строго расчётливо, без риска. Особенно это явление набрало силу в отечественном футболе в 70-х годах XX в. Появилась целая плеяда тренеров, стремившихся строить игру своих команд «наукообразно», футбол крепко захватили прагматизм и расчёт. Учёные от футбола подсчитали, что для завоевания первого места в круговом турнире достаточно, как правило, набрать 75 % очков: этот результат складывался, например, если выиграть все домашние поединки и свести вничью гостевые. Отсюда изобретаются две модели стратегии игры: выездная и домашняя[1]. В связи с этим процент ничьих в чемпионатах постепенно стал расти, и в первенстве 1977 года вырос до 44,6 %. Впервые заговорили о договорных матчах, и в 1978 году в целях борьбы с договорными играми ввели лимит на ничьи, которых могло быть 8 (а затем 10) за один турнир. Сперва казалось, что данное решение пошло на пользу, и в следующем чемпионате процент ничьих упал[2], но проблема договорных матчей оставалась, по сути, нерешённой.

Лимит ничьих действовал в чемпионате СССР в 1978—1988 годах на протяжении 11 первенств. В 1978 году лимит ничьих был установлен в количестве 8 матчей (при 16 участниках высшей лиги). В дальнейшем один раз поменялся сам лимит (8 изменили на 10) и три раза изменилось удельное соотношение количества ничейных матчей по лимиту от общего количества матчей в первенстве, что видно из нижеприведённой таблицы:

Год Лимит Кол-во
участников
Процент «дозволенных» ничьих
от общего кол-ва матчей
1978 8 16 26,66
1979 8 18 23,53
1980 10 18 29,41
1981 10 18 29,41
1982 10 18 29,41
1983 10 18 29,41
1984 10 18 29,41
1985 10 18 29,41
1986 10 16 33,33
1987 10 16 33,33
1988 10 16 33,33

В первой лиге чемпионата СССР был свой лимит, отличный от высшей лиги, так как количество участников в эти годы (сначала 24, потом 22) и, соответственно, количество матчей в первенстве были другими. Он был введён на год позже, чем в высшей лиге, и составлял 12 ничьих.

Оценки данного нововведения порой были прямо противоположными. Одни специалисты считали, что лимит ничьих, действительно, полезен и позволил значительно повысить уровень зрелищности чемпионата страны. Другие им возражали, говоря, что введение лимита ничьих — это неразумная мера, что бороться с ничьими надо другими способами. В подтверждение своих аргументов они приводили примеры искажений спортивных результатов турниров, когда из-за лимита ничьих перекраивалась первая тройка победителей, команды не выходили в еврокубки или были вынуждены покинуть высшую лигу (то есть, при подсчёте очков традиционным способом, без лимита ничьих, расстановка команд часто получается другой). Среди сомневающихся в правильности введения лимита были, например, такие известные в футболе люди, как Лев Яшин, Константин Бесков[3].

Рекордным случаем потери очков из-за превышения лимита ничьих стал случай с командой СКА (Ростов-на-Дону) в чемпионате 1979 года — недосчиталась 6 очков.

Начиная с чемпионата страны 1989 года лимит ничьих был отменён. Косвенно правоту противников лимита ничьих подтвердило то, что в этом году вовсе не произошло резкого увеличения количества ничейных матчей.

Существовало, как правило, одно исключение, когда с той или иной команды не снимались очки в случае «сверхлимитного» ничейного результата. Это было в случае, если на время матча не менее двух игроков данной команды было призвано в ряды сборной СССР для международных матчей. В этом случае за сыгранную «сверхлимитную» ничью команде начислялось, как и обычно, 1 очко[4].

Напишите отзыв о статье "Лимит ничьих"

Примечания

  1. [www.avolodin.com/view_zametki.php?id=58 О так называемой «выездной модели» Валерия Лобановского]
  2. [football.lg.ua/index.php?option=com_content&view=article&id=3758&catid=17 28.05.1978. Зенит (Ленинград, СССР) — Заря (Ворошиловград, СССР). Чемпионат СССР]
  3. [fclm.narod.ru/ussr/press/foot/dogovorniki70.htm :::FCLM.NAROD.RU:::]
  4. [www.bolshoisport.ru/articles/beznalichnyy-raschet Безналичный расчет — Большой Спорт]

Ссылки

  • [retro-sport.sitecity.ru/ltext_2903030524.phtml?p_ident=ltext_2903030524.p_1405005003 Сумерки футбола — Сергей Королёв, РетроСпорт]
  • [fclm.narod.ru/ussr/press/foot/dogovorniki70.htm Стоимость ничьей — Аксель Вартанян, «СПОРТ ЭКСПРЕСС ФУТБОЛ» № 31 26.10.1999]
  • [www.bolshoisport.ru/articles/beznalichnyy-raschet Безналичный расчёт — Олег Винокуров, Большой спорт № 10 (46)]

Отрывок, характеризующий Лимит ничьих

«Et mele une douceur secrete
«A ces pleurs, que je sens couler».
[Ядовитая пища слишком чувствительной души,
Ты, без которой счастье было бы для меня невозможно,
Нежная меланхолия, о, приди, меня утешить,
Приди, утиши муки моего мрачного уединения
И присоедини тайную сладость
К этим слезам, которых я чувствую течение.]
Жюли играла Борису нa арфе самые печальные ноктюрны. Борис читал ей вслух Бедную Лизу и не раз прерывал чтение от волнения, захватывающего его дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис смотрели друг на друга как на единственных людей в мире равнодушных, понимавших один другого.
Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские именья и нижегородские леса). Анна Михайловна, с преданностью воле провидения и умилением, смотрела на утонченную печаль, которая связывала ее сына с богатой Жюли.
– Toujours charmante et melancolique, cette chere Julieie, [Она все так же прелестна и меланхолична, эта милая Жюли.] – говорила она дочери. – Борис говорит, что он отдыхает душой в вашем доме. Он так много понес разочарований и так чувствителен, – говорила она матери.
– Ах, мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, – говорила она сыну, – не могу тебе описать! Да и кто может не любить ее? Это такое неземное существо! Ах, Борис, Борис! – Она замолкала на минуту. – И как мне жалко ее maman, – продолжала она, – нынче она показывала мне отчеты и письма из Пензы (у них огромное имение) и она бедная всё сама одна: ее так обманывают!
Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях.
Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова: несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее однако начинала переходить в раздражительность, и не задолго перед отъездом Бориса, она предприняла решительный план. В то самое время как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных, появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.
– Mon cher, – сказала Анна Михайловна сыну, – je sais de bonne source que le Prince Basile envoie son fils a Moscou pour lui faire epouser Julieie. [Мой милый, я знаю из верных источников, что князь Василий присылает своего сына в Москву, для того чтобы женить его на Жюли.] Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? – сказала Анна Михайловна.
Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого – в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что всё одно и то же надоест каждому.
– Для этого я бы советовал вам… – начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтоб не видать ее неприятно раздраженного и нерешительного лица и сказал: – Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами приехал сюда. Напротив… – Он взглянул на нее, чтобы увериться, можно ли продолжать. Всё раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее», подумал Борис. «А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: – «Вы знаете мои чувства к вам!» Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей всё, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, что требовала.