Липман, Фриц Альберт

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Фриц Альберт Липман
англ. Fritz Albert Lipmann

Липман, Фриц Альберт
Дата рождения:

12 июня 1899(1899-06-12)

Место рождения:

Кёнигсберг

Дата смерти:

24 июля 1986(1986-07-24) (87 лет)

Место смерти:

Поукипзи, Нью-Йорк

Страна:

Королевство Пруссия, Веймарская республика, США

Научная сфера:

биохимия

Награды и премии:

Нобелевская премия по медицине (1953)

Фриц Альберт Липман (англ. Fritz Albert Lipmann, 12 июня 1899, Кенигсберг — 24 июля 1986, Поукипзи, шт.Нью-Йорк, США) — немецко-американский биохимик. Лауреат Нобелевской премии по медицине в 1953 году совместно с Хансом Кребсом за открытие кофермента А.





Биография, становление карьеры биохимика

Липман родился в Кёнигсберге (ныне Калининград, Россия) в еврейской семье юриста. Учился в местной гимназии. В 1917 году Липман начал изучать медицину в Мюнхене, но в 1918 году он был призван в армию и распределен в медицинскую роту. После окончания войны, в 1919 году, он отправился к своему брату Хайнцу в и продолжил изучать медицину. В этот период своей жизни Липман разделял интересы своего брата и интересовался искусством, поэзией, литературой, но заняться наукой не решался, оставаясь в практической медицине. По совету родителей и друзей, он провел 3 месяца, препарируя трупы и усердно изучая теорию, чтобы подготовиться к карьере врача. Липман посещал трехмесячный курс биохимии, который преподавал Питер Рона. Это стало поворотным моментом в его судьбе. В начале 20 века биохимию считали просто придатком физиологии, поэтому желание Липмана заниматься этой областью по тем временам казалось странным. В 1923 году Липман принял приглашение посетить фармакологическую лабораторию Лакера в Амстердаме. Желание Липмана заниматься биохимией подтолкнуло молодого ученого к более глубокому изучению химии. В 1924 году Липман опубликовал свою статью с Рона по коллоидной химии, которая в дальнейшем была использована в качестве тезисов для его диссертации на докторскую степень по химии в Берлинском университете, которую он получил позже в 1927 году. Липман работал в Берлинском университете до конца 1920-х годов. Здесь Липман опубликовал две статьи с Планельесом о влиянии введения глюкозы, гликогена и крахмала на уровень сахара в крови у кроликов. Липман посещал лекции по химии, которые читал Г. Меервейн.

При содействии отца Липман устроился в лабораторию О. Мейергофа, где провел три года. В 1930-32 годах работал в разных европейских лабораториях: у Альберта Фишера (1930), П.А. Левена (1931), Леонора Михаэлиса (1932). Осенью 1932 года Липман перебрался в Копенгаген, в лабораторию Биологического института Карлсбергского фонда, где в это время также находился А. Фишер.

С 1932 по 1939 год Липман занимался энергетическим аспектом метаболизма в клетке, работал над эффектом Пастера. В присутствие неорганического фосфата наблюдал образование АТФ, который окислял пируват при добавлении клеточных экстрактов[1].

В 1939 году оставаться в Дании стало опасно, так как в Европе нарастали антисемитские настроения. В это время хороший знакомый, коллега из лаборатории Мейергофа Дин Берк переехал в лабораторию Винсета дю Виньо в Корнелле, где было две открытые вакансии. Линнерстрём-Ланг дал рекомендацию Липману, и Винсент дю Виньо пригласил последнего присоединиться к лаборатории. Липман принял приглашение и получил должность научного сотрудника отдела биохимии в медицинском колледже Корнеллского университета. Он пробыл в Корнелле до 1941 года.

В 1941 году Липман стал научным сотрудником хирургического отделения Гарвардской медицинской школы и Массачусетской больницы общего типа в Бостоне.

В 1943 году учёный начал работать в Гарвардском университете, а в 1949 году получил звание профессора биохимии. В 1957 году Липман стал профессором биохимии Рокфеллеровского университета. Там он изучал фосфатные соединения, содержащие аминогруппу (например, карбамоилфосфат).

В 1970 году получил звание почётного профессора Рокфеллеровского университета, в котором он проработал до последних дней жизни.

Научная деятельность Липмана и вклад в науку

Работа в европейских лабораториях

Работая в лаборатории Мейергофа, Липман в 1927 году показал, что креатинфосфат расщепляется в ходе мышечного сокращения[2]. Затем учёный заинтересовался метаболическими эффектами ионов фтора, которые ингибируют мышечные сокращения. Липман доказал, что фторид ингибирует гликолиз и реагирует с метгемоглобином, образуя при этом фторпроизводное метгемоглобина[3]. Три статьи, описывающие эту работу и работу в лаборатории Мейергофа, привели к присуждению Липману ученой степени кандидата в 1929 году. В последний год своей работы в лаборатории Мейергофа, Липман смог продемонстрировать количественную взаимосвязь между распадом креатинфосфата и мышечным сокращением. Дальнейшее сотрудничество с Мейергофом было невозможно, так как контракт нельзя было продлить.

В лаборатории Альберта Фишера Липман разработал методику для измерения роста клеток в культуре ткани манометрическим измерением кислорода, поглощенного фибробластами, с помощью аппарата Варбурга. Липмана заинтересовал аномально активный процесс гликолиза, который происходит в нормальных эмбриональных фибробластах в присутствии воздуха. Данный эффект Липман считал похожим на образование злокачественных клеток.

В лаборатории П. А. Левена Липман выделил фосфат серина из яичного белка [www.wikiznanie.ru/ru-wz/index.php/%D0%92%D0%B8%D1%82%D0%B5%D0%BB%D0%BB%D0%B8%D0%BD виттелина]. Это соединение, в отличие от других известных соединений фосфора, было устойчиво к гидролизу в присутствии сильной кислоты.

В Копенгагене Липман начал работать над эффектом Пастера. Учёный тщетно пытался наблюдать прямое действие кислорода или окислительно-восстановительных индикаторов на ферменты гликолиза. В дальнейшем было показано, что отношение АТФ:АДФ, а не сам кислород, является фактором, который регулирует активность некоторых ферментов гликолиза.

Новое направление исследований Липмана обозначилось в 1937 году, когда он начал изучать окисление пирувата в штамме Lactobacillus Delbrueckii. Препараты из этого организма содержали два кофактора: тиаминпирофосфат и флавинадениндинуклеотид. Более важным наблюдением было то, что реакция протекает только в присутствии неорганического фосфата. В отличие от гликолитических ферментов дрожжей, компоненты этой системы не растворялись, так как их митохондриальная природа была неизвестна. Однако, когда меченный изотопом фосфат и адениловую кислоту добавляли к этому препарату, окисление пирувата привело к образованию АТФ из АДФ и фосфата. Эта работа была выполнена в то время, когда Липман жил еще в Копенгагене, и была представлена в 1939 году.

Исследования в американский период

Работая в лаборатории Винсента дю Виньо, Липман показал, что тироцидин и грамицидин содержат несколько небелковых D-аминокислот, анализируя их гидролиз с оксидазой D-аминокислот[4]. В 1940 году Липман выяснил, что ацетилфосфат образуется из АТФ и ацетата в бактериальных экстрактах. Тогда же учёный опубликовал свою знаменитую статью «Метаболическое образование и использование энергии фосфатных связей" в журнале “Достижения Энзимологии”. В этой работе Липман ввел понятие "богатые энергией фосфаты"[5], которые обеспечивают движущую силу для многих биохимических реакций и процессов[6].

Позже, группа Липмана нашла вещество, обладающее ацилирующей активностью, в экстракте из диализата мозга и назвала его коферментом А; соединение выступало в роли активатора ацетата. Кофермент А содержал тиольную группу, но функция этой группы была определена не сразу. В 1953 Липман суммировал важные работы по структуре и функции кофермента А и его ацильных производных в обширный обзор. Статья включала описание роли тиоэфиров ацил-КоА в синтезе жирных кислот и стероидов, а также ацилирование ароматических аминов и ацетил-КоА в синтезе ацетоуксусной кислоты.

В 1953 году Липман вместе с Х. Кребсом стал лауреатом Нобелевской премии в области медицины и физиологи за открытие кофермента А[7].

В продолжение своей научной деятельности Липман заинтересовался обменом карбамила в организмах. В 1955 году в кратком сообщении в журнале Американского химического общества Липман и др. написали, что АТФ может образовываться посредством реакции карбамилфосфата с АДФ. Они также описали кинетику образования карбамоиласпартата, что было первым шагом в биосинтезе производных уридина и цитидина.

В последние годы своей жизни Липман продолжал работать в лаборатории. Он показал, что циклические пептидные антибиотики, такие как грамицидин и тироцидин, синтезируются последовательным добавлением аминокислот к полиэнзимам. Он вернулся к другим проблемам, волновавшим его ранее: к изучению фосфорилирования и сульфатирования остатков тирозина в белках в результате преобразования, и показал, что фосфотирозиновый остаток полученный действием онкоген-закодированной тирозинкиназы был богат энергией.

Личная жизнь

Желание Липмана заниматься медициной не было спонтанным. Такому жизненному выбору поспособствовало отношение отца, который считал, что из сына не получится хорошего юриста, и ранняя смерть дяди от разрыва аппендикса, которого Липман считал одним из своих кумиров.

В 1919, после войны, Липман поехал к своему брату Хайнцу в Мюнхен, где принимал активное участие в светской жизни. Его брат интересовался литературой, театром и поэзией. Будучи в городе Швабинг, в Германии, Липман много общался с артистами и писателями. Он был тесно знаком с художником Фриделем Себба, который также интересовался театром.

В 1929 году Липман встретил американку Элфрид Холл[8], на которой он позже женился. Они познакомились в Берлине во время костюмированного балла под названием «Социалистический мяч». Элфрид посещала художественную школу и была талантлива в этой области искусств. Позже она работала иллюстратором моды для газет.

После своего переезда в Берлин в конце 1920-х годов Липман продолжал принимать участие во многих мероприятиях, не касающихся науки. Он по-прежнему близко общался с Фриделем Себба, который сделал портрет Липмана и его брата Хайнца в 1926 году.

23 июня 1931 года Липман и Элфрид Холл поженились. В конце 1930-х годов из-за распространения антисемитского влияния Германии Липман вместе со своей женой эмигрировал в Соединенные штаты. В 1944 году Липман получил американское гражданство. В 1945 году в семье Липмана родился сын.

Липман умер 24 июля 1986 года в возрасте восьмидесяти семи лет, вскоре после того, как узнал, что его последнее заявление на грант для исследовательской работы было одобрено.

Почести и награды[9]

Почётные звания и степени

Липман был членом Национальной академии наук, Американского общества биохимиков, Гарвеевского общества, Американского философского общества, а также иностранным членом Лондонского королевского общества.

Липман был удостоен почётных степеней университетов Парижа, Экса – Марселя, Чикаго и Копенгагена, а также Гарвардского, Рокфеллеровского университетов и Медицинского колледжа Альберта Эйнштейна[10].

Премии и награды

  • 1948 - медаль Карла Нойберга Американского общества европейских химиков.
  • 1948 - награда Мида Джонсона Американской академии педиатрии.
  • 1953 - Нобелевская премия по физиологии и медицине (совместно с Х. Кребсом).
  • 1966 - Национальная медаль науки за "пионерские открытия в области молекулярных механизмов переноса и превращения энергии в живых клетках и за фундаментальный вклад в когнитивную структуру современной биохимии"

Напишите отзыв о статье "Липман, Фриц Альберт"

Ссылки

  • n-t.ru/nl/mf/lippmann.htm
  • [nobelprize.org/nobel_prizes/medicine/laureates/1953/lipmann-bio.html Биография нобелевского лауреата]
  • www.nasonline.org/publications/biographical-memoirs/memoir-pdfs/lipmann-fritz-a.pdf

Примечания

  1. [www.jbc.org/content/134/1/463.full.pdf+html?ijkey=d3604f18be0a7570929accd029f5be920eaba11b&keytype2=tf_ipsecsha A Phosphorylated Oxidation Product Of Pyruvic Acid]
  2. F. Lipmann, Kann Milchsäure anaerob aus der Muskulatur verschwinden? Biochem. Z. 191, 442, 1927
  3. F. Lipmann, Weitere Versuche über den Mechanismus der Fluoridhemmung und die Dissoziationskurve des Fluor-Methämoglobins. Biochem. Z. 206, 171, 1929
  4. Lipmann, F., Gevers, W., Kleinkauf, H. and Roskoski, R. (2006) Polypeptide Synthesis on Protein Templates: The Enzymatic Synthesis of Gramicidin S And Tyrocidine, in Advances in Enzymology and Related Areas of Molecular Biology, Volume 35 (ed A. Meister), John Wiley & Sons, Inc., Hoboken, NJ, USA. doi: 10.1002/9780470122808.ch1
  5. [www.nobelprize.org/nobel_prizes/chemistry/laureates/1997/illpres/history.html The Nobel Prize in Chemistry 1997]
  6. Lipmann, F. (2006) Metabolic Generation and Utilization of Phosphate Bond Energy, in Advances in Enzymology and Related Areas of Molecular Biology, Volume 1 (eds F. F. Nord and C.H. Werkman), John Wiley & Sons, Inc., Hoboken, NJ, USA. doi: 10.1002/9780470122464.ch4
  7. www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC180754/
  8. [query.nytimes.com/gst/fullpage.html?res=9D01EFD7113AF932A25756C0A96E9C8B63 Paid Notice - Deaths
    LIPMANN, FREDA HALL - Paid Death Notice - NYTimes.com]
  9. [www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/biography/lipmann.html Fritz Lipmann]
  10. [www.nndb.com/people/625/000129238/ Fritz Lipmann]

Отрывок, характеризующий Липман, Фриц Альберт

– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.