Литвинов, Максим Максимович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Максим Максимович Литвинов<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Народный комиссар иностранных дел СССР
(с 1930 по 1936 г. - Народный комиссар по иностранным делам СССР)
21 июля 1930 — 3 мая 1939
Глава правительства: Рыков, Алексей Иванович
Вячеслав Михайлович Молотов
Предшественник: Чичерин, Георгий Васильевич
Преемник: Вячеслав Михайлович Молотов
Заместитель Народного комиссара по иностранным делам СССР
(с 1921 по 1923 г. - заместитель Народного комиссара по иностранным делам РСФСР)
10 мая 1921 — 21 июля 1930
Глава правительства: Ленин, Владимир Ильич
Рыков, Алексей Иванович
Полномочный представитель РСФСР в Эстонии
26 декабря 1920 — 12 сентября 1921
Глава правительства: Ленин, Владимир Ильич
Предшественник: Клышко, Николай Клементьевич
Преемник: Старк, Леонид Николаевич
Полномочный представитель РСФСР в Великобритании
(с января по июнь 1918 г. - уполномоченный НКИД РСФСР в Великобритании)
июнь — сентябрь 1918
Глава правительства: Ленин, Владимир Ильич
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Красин, Леонид Борисович
 
Рождение: 5 (17) июля 1876(1876-07-17)
г. Белосток, Российская империя
Смерть: 31 декабря 1951(1951-12-31) (75 лет)
Москва
Партия: РСДРП(б) с 1898 года.
 
Награды:

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Макси́м Макси́мович Литви́нов ( 5 (17 июля) 1876 года, Белосток, Гродненская губерния, Российская империя31 декабря 1951 года, Москва, СССР) — российский революционер, советский дипломат и государственный деятель.

Член ЦИК СССР 2—7 созывов, депутат Верховного Совета СССР 1—2 созывов. Член ЦК ВКП(б) (1934—1941[1]).





Биография

Родился в семье еврейского торговца. Учился в хедере, а затем в реальном училище. Закончив в 1893 году учёбу в Белостокском реальном училище, поступил вольноопределяющимся в армию, служил пять лет в Баку в составе 17-го Кавказского пехотного полка. После демобилизации в 1898 году работал бухгалтером в городе Клинцы, затем управляющим на сахарном заводе в Киеве. В 1898 Литвинов стал членом РСДРП; в 1900 — член Киевского комитета РСДРП. Наладил подпольную типографию, в которой печатал революционные брошюры и листовки. В 1901 арестован, в 1902 — один из организаторов и участников побега 11 «искровцев» из Лукьяновской тюрьмы Киева.

Эмигрировал в Швейцарию. Участвовал в распространении газеты «Искра» как агент, ведающий транспортировкой газеты в Россию; член Администрации Заграничной лиги русской революционной социал-демократии. После 2-го съезда РСДРП (1903) вступил в ряды большевиков, хотя, по его признанию, личные симпатии связывали его тогда с оказавшимися в числе меньшевиков Л. Д. Троцким, П. Б. Аксельродом, В. И. Засулич, Ю. О. Мартовым[2].

Весной 1904 нелегально приехал в Россию, ездил по стране по партийным делам. Был членом Рижского, Северо-западного комитетов партии и Бюро комитетов большинства.

Делегат 3-го съезда РСДРП (1905); участвовал в организации первой легальной большевистской газеты «Новая жизнь» в Петербурге: отвечал за издательскую деятельность газеты, которую формально издавала М. Ф. Андреева, а руководил работой Максим Горький[3].

Издательство находилось в доме Лопатина; в ноябре — декабре 1905 года В. И. Ленин бывал в издательстве практически ежедневно[4].

Во время революции 1905—1907 годов Литвинов занимался закупкой и поставкой в Россию оружия для революционных организаций. Для этого он организовал в Париже специальное бюро с помощью Камо и нескольких других кавказских товарищей. Летом 1905 года на острове Нарген близ Ревеля Литвинов подготовил приёмку английского парохода John Grafton, доверху наполненного оружием и динамитом. Пароход не дошёл до места назначения, так как наскочил на мель. В 1906 году, закупив большую партию оружия для кавказских революционеров, Литвинов с помощью македонского революционера Наума Тюфекчиева доставил его в Болгарию в Варну. Для дальнейшей перевозки оружия по Чёрному морю на Кавказ Литвинов купил в Фиуме яхту. Однако отправленная Литвиновым яхта из-за шторма села на мель у румынского берега, команда разбежалась, а оружие было растащено румынскими рыбаками. Из-за крушения судов эти два случая стали известны, однако сколько кораблей с оружием дошло до места назначения остаётся тайной.

С 1907 жил в эмиграции. В 1907 был секретарём делегации РСДРП на международном социалистическом конгрессе в Штутгарте. В 1908 арестован во Франции в связи с делом о разбойном нападении в Тифлисе, совершённом Камо в 1907 (пытался разменять купюры, похищенные во время ограбления). Франция выслала Литвинова в Великобританию. В Лондоне он провёл десять лет.

При содействии директора лондонской библиотеки Чарльза Райта Литвинов получил работу в издательской компании «Уильямс энд Норгейт» (англ. Williams and Norgate). В 1912 году Литвинов жил в Лондоне в доме № 30 по Харрингтон-стрит. Был секретарём лондонской группы большевиков и секретарём Герценовского кружка.

В июне 1914 он стал представителем ЦК РСДРП в Международном социалистическом бюро. В феврале 1915 выступал от имени большевиков на международной социалистической конференции (англ.) в Лондоне.

После Октябрьской революции

Внешние аудиофайлы
Литвинов
(Перед поездкой на Женевскую конференцию (1932))
[www.sovmusic.ru/download.php?fname=intervyu]

Революция застала М. М. Литвинова в Лондоне. С января по сентябрь 1918 года он являлся дипломатическим представителем Советской России в Великобритании (с января уполномоченный НКИД, с июня полпред РСФСР).

Первоначально Британское правительство не признало его полномочий официально, но поддерживало неофициальные контакты с Литвиновым, выделив для этого одного из чиновников МИДа Рекса Липера (Reginald Leeper), через которого Литвинов мог передавать Бальфуру всё, что сочтёт необходимым.

Когда в январе 1918 года английское правительство направило в Советскую Россию в качестве своего представителя Роберта Брюса Локкарта, он поспешил войти в контакт с Литвиновым и встретился с ним в ресторане. По просьбе их общего друга Ф. А. Ротштейна Литвинов написал для Локкарта рекомендательное письмо к Троцкому, которое гласило[5]:

Товарищу Троцкому, народному комиссару иностранных дел.
Дорогой товарищ,
податель сего, мистер Локкарт отправляется в Россию с официальной миссией, с точным характером которой я мало знаком. Я знаю его лично как полностью честного человека, который понимает наше положение и симпатизирует нам. Я считаю его поездку в Россию полезной с точки зрения наших интересов… Ваш М. Литвинов.

Сам Литвинов вспоминал об этом периоде работы: «Каковы были мои отношения с английским правительством и английской общественностью? В этом отношении резко различаются два периода: до и после заключения Брестского мира. До заключения Брестского мира отношение ко мне официальной и неофициальной Англии было, учитывая время и обстоятельство, сравнительно благожелательно.»[6]

Литвинов сделал попытку ликвидировать продолжавшее существовать в Лондоне старое русское посольство, возглавляемое К. Д. Набоковым, сотрудники которого не признали Советской власти и отказались работать с Троцким. Он направил к Набокову сотрудника с письмом, требуя передать ему Чешем-Хаус (здание посольства), но получил отказ.

6 сентября 1918 года Литвинова арестовали в ответ на арест в России английского дипломата Локкарта. Проведя 10 дней в Брикстонской тюрьме, Литвинов был освобождён, а через месяц страны организовали обмен этих дипломатов.

По возвращении в Россию в ноябре 1918 г. Литвинов был введён в состав коллегии Наркомата иностранных дел РСФСР. В декабре 1918 года по указанию Ленина он был командирован в Стокгольм, откуда пытался установить контакты с представителями Антанты, и в начале 1919 возвратился в Москву. В марте 1919 Литвинов участвовал в переговорах с приехавшим в Советскую Россию американским представителем Уильямом Буллитом. В ноябре 1919 Литвинов выехал в Копенгаген, где вёл переговоры с британским представителем О’Грэди, которые завершились 12 февраля 1920 подписанием британско-советского соглашения об обмене пленными. Нарком Чичерин высоко оценивал деятельность Литвинова в Копенгагене в 1920 году: «… он является единственным серьёзным политическим контролем над делегацией, и без него никакого контроля над ней не будет; вообще его пребывание за границей имеет для нас прямо-таки неоценимое значение, он один даёт нам постоянную замечательно проницательную информацию о каждом биении пульса мировой политики»[7]. Интересно, что когда в начале 1920 г. Литвинов был включён в состав советской торговой миссии, направлявшейся в Великобританию, он был признан «персоной нон грата» (нежелательным лицом) и в Лондон поехать не смог[8]. В 1920 г. назначен полпредом РСФСР в Эстонии. С 10 мая 1921 года по 1930 год — заместитель наркома по иностранным делам РСФСР (с 1923 г. — СССР) Г. В. Чичерина. Б. Г. Бажанов, бывший секретарём Политбюро ВКП(б) в 1920-х годах, вспоминал:

Первыми вопросами на каждом заседании Политбюро обычно идут вопросы Наркоминдела. Обычно присутствует нарком Чичерин и его заместитель Литвинов. … Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я [не] получил «строго секретно, только членам Политбюро» докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — педераст, идиот и маньяк, ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата; к этому Литвинов прибавляет живописные детали насчёт того, что всю ночь у дверей кабинета Чичерина стоит на страже красноармеец из войск внутренней охраны ГПУ, которого начальство подбирает так, что за добродетель его можно не беспокоиться. Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идёт[9].

«Мои отношения с Литвиновым дошли до белого каления, между тем Политбюро им дорожит, и мне остаётся только просить о назначении меня на маленькую работу в провинции, лишь бы уйти от Литвинова» (Из письма Чичерина к Ворошилову в январе 1928 года)[8].

По совместительству Литвинов был членом коллегии наркомата Госконтроля и заместителем председателя Главконцесскома. В 1922 году входил в состав советской делегации на Генуэзской конференции. В декабре 1922 председательствовал на конференции по разоружению в Москве, куда были приглашены Польша, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия. В 1927—1930 годах являлся главой советской делегации в подготовительной комиссии Лиги Наций по разоружению.

В 1930—1939 г. — нарком по иностранным делам СССР. Возглавлял советские делегации на конференции Лиги наций по разоружению (1932), на Мирной экономической конференции в Лондоне (1933), в 1934—1938 представлял СССР в Лиге Наций.

Вместе с со своими коллегами, министрами иностранных дел Франции Луи Барту и Чехословакии Эдвардом Бенешем (затем также президентом), был главным сторонником системы коллективной безопасности, которая бы объединяла СССР, западные демократии и центральноевропейские страны для сдерживания агрессивных планов нацистской Германии.

Я помню, как из старого состава ЦК подверглись критике Ежов, Литвинов и некоторые другие. Критика и ответ на критику носили чрезвычайно острый характер. Я думал, что Ежов действительно мощный человек, а на самом деле он оказался маленького роста, с довольно жалким лицом. Наоборот, Литвинов защищался, как лев, дело доходило до взаимных оскорблений. Его полемика с Молотовым носила явно враждебный характер.

Георгий Попов[10]

В конце апреля (20—27) 1939 года в Кремле состоялось правительственное совещание с участием Сталина, Молотова, Литвинова, Майского, Мерекалова и др. «Тогда, как заметил Майский, в отношениях между Сталиным и Молотовым, с одной стороны, и Литвиновым с другой, уже существовала напряжённость[11]. В крайне возбуждённой атмосфере, в которой Сталин с трудом сохранял видимое спокойствие, <…> Молотов открыто обвинил Литвинова в политическом головотяпстве…[12]». 3 мая, после доклада Сталину о последних событиях, связанных с англо-франко-советскими переговорами, отстранён от должности. Молотов обвинял бывшего наркома: «Литвинов не обеспечил проведения партийной линии в наркомате в вопросе о подборе и воспитании кадров, НКИД не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и советскому государству людей»[13].

Ввиду серьёзного конфликта между председателем СНК тов. Молотовым и наркоминделом тов. Литвиновым, возникшего на почве нелояльного отношения тов. Литвинова к Совнаркому Союза ССР, тов. Литвинов обратился в ЦК с просьбой освободить его от обязанностей наркоминдела. ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу тов. Литвинова и освободил его от обязанностей наркома. Наркоминделом назначен по совместительству председатель СНК Союза ССР тов. Молотов[14].

С уходом в 1939 году с поста наркома прекратил активную политическую деятельность. В феврале 1941 года, на XVIII партконференции выведен из состава ЦК.

По мнению Зиновия Шейниса, в конце 1930-х годов «…готовился процесс против «врага народа» Максима Максимовича Литвинова. Берия на Лубянке пытал Евгения Александровича Гнедина, заведующего Отделом печати Наркоминдела. Из него выколачивали показания против Литвинова. <…> Но процесс всё откладывался. <…> Парадоксально, но факт: война спасла Литвинова»[15].

Возвращён к работе с началом Великой Отечественной войны. На беседе у Сталина с Гопкинсом 31 июля Литвинов присутствовал в качестве переводчика.

В 1941—1946 годах заместитель наркома иностранных дел СССР[16], одновременно в 1941—1943 годах посол СССР в США и в 1942—1943 годах посланник СССР на Кубе. Известно, что перед отъездом из США Литвинов нанёс визит вице-госсекретарю США Самнеру Уэллзу (Sumner Welles), во время которого критиковал Сталина за непонимание Запада, советскую систему за негибкость, и особенно своего преемника на должности наркома иностранных дел Вячеслава Молотова[17]. С 1946 года в отставке.

В конце 1951 года он перенёс очередной инфаркт и скончался 31 декабря. Его сын Михаил Литвинов рассказывал журналисту Леониду Млечину: «Отец последние месяцы лежал неподвижно, — после инфаркта рядом с ним неотлучно находилась медицинская сестра». Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Планы убийства Литвинова

Как описывает В. М. Бережков в мемуарах[18], в личной беседе соратник Сталина Анастас Микоян рассказал ему об отношении вождя к Литвинову и, в частности, о факте ведения им слишком свободных бесед с иностранцами, о чём стало известно Политбюро:

Мы перехватили запись его беседы с американским корреспондентом, явным разведчиком, который пишет, что встречался с Литвиновым… [в 1944 г.] к нему приехал американский корреспондент и описывает: мы сидели у камина, Литвинов со мной очень откровенно говорил…[19][20]

и, возможно, рассказывая о «гибели Литвинова», он перепутал его с Соломоном Михоэлсом — о гибели последнего тогда была распространена версия об автомобильной катастрофе[21], Литвинов и Михоэлс были дружны:

Мои родители были в дружеских отношениях с Литвиновым, во время пребывания Михоэлса в США Литвинов находился там как посол Советского Союза. В сорок шестом году они снова встретились в санатории в Барвихе и в тот период особенно сблизились[20][22]

, что сам Сталин якобы приказал устроить смерть Литвинова в автокатастрофе в наказание за то, что последний дал советы американским дипломатам по более жёсткому ведению переговоров с СССР в последние годы второй мировой войны.

— У Сталина была причина расправиться с Литвиновым, — продолжал Микоян. — В последние годы войны, когда Литвинов был уже фактически отстранён от дел и жил на даче, его часто навещали высокопоставленные американцы, приезжавшие тогда в Москву и не упускавшие случая по старой памяти посетить его. Они беседовали на всякие, в том числе и на политические, темы.

В одной из таких бесед американцы жаловались, что советское правительство занимает по многим вопросам неуступчивую позицию, что американцам трудно иметь дело со Сталиным из-за его упорства. Литвинов на это сказал, что американцам не следует отчаиваться, что неуступчивость эта имеет пределы и что если американцы проявят достаточную твёрдость и окажут соответствующий нажим, то советские руководители пойдут на уступки. Эта, как и другие беседы, которые вёл у себя на даче Литвинов, была подслушана и записана. О ней доложили Сталину и другим членам политбюро. Я тоже её читал. Поведение Литвинова у всех нас вызвало возмущение. По существу, это было государственное преступление, предательство. Литвинов дал совет американцам, как им следует обращаться с советским правительством, чтобы добиться своих целей в ущерб интересам Советского Союза. Сперва Сталин хотел судить и расстрелять Литвинова. Но потом решил, что это может вызвать международный скандал, осложнить отношения между союзниками, и он до поры до времени отложил это дело. Но не забыл о нём. Он вообще не забывал таких вещей. И много лет спустя решил привести в исполнение свой приговор, но без излишнего шума, тихо. И Литвинов погиб в автомобильной катастрофе…

И действительно, по некоторым данным группой Судоплатова под руководством Берии велось планирование убийства Литвинова наряду с рядом других людей (хотя всё же не было осуществлено). В своих воспоминаниях Хрущёв написал[23]:

Таким же образом хотели организовать убийство Литвинова. Когда подняли ряд документов после смерти Сталина и допросили работников МГБ, то выяснилось, что Литвинова должны были убить по дороге из Москвы на дачу. Есть там такая извилина при подъезде к его даче, и именно в этом месте хотели совершить покушение. Я хорошо знаю это место, потому что позднее какое-то время жил на той самой даче. К убийству Литвинова имелось у Сталина двоякое побуждение. Сталин считал его вражеским, американским агентом, как всегда называл все свои жертвы агентами, изменниками Родины, предателями и врагами народа. Играла роль и принадлежность Литвинова к еврейской нации.

В сборнике документов «Реабилитация: как это было» (том 2, с. 499)[24] приводится ответ Отдела административных органов ЦК КПСС от 1966 года на ходатайствование о реабилитации Судоплатова и Эйтингона со следующей информацией:

По этому вопросу Берия в августе 1953 г. показал: «… до начала войны мною Церетели намечался на работу в специальную группу, которую возглавлял Судоплатов, для осуществления специальных заданий, то есть избиения, тайного изъятия лиц, подозрительных по своим связям и действиям. Так, например, имелось в виду применить такую меру, как уничтожение Литвинова, Капицы. В отношении режиссёра Каплера намечалось крепко избить его… В эту группу были привлечены мной особо доверенные лица».

Подтверждается информация о планировании убийства Литвинова и в записке Комиссии Президиума ЦК КПСС под председательством Н. М. Шверника о результатах работы по расследованию причин репрессий и обстоятельств политических процессов 30-х годов (1963)[25]:
В 1940 году подготавливалось тайное убийство бывшего наркома иностранных дел СССР Литвинова.

Семья

Внешние изображения
Супруга Литвинова
(рисует в посольстве, 1.1.1942)
[www.life.com/image/72399625](недоступная ссылка)

Жил в фактическом браке с Фридой Ямпольской — соратницей по революционной деятельности. Затем в 1916 году женился на Айви Лоу (англ. Ivy Low, 1889—1978) [www.nkj.ru/upload/iblock/417/417192ede1100146752d68bfbb49d0e9.jpg], дочери еврейских революционных эмигрантов из Венгрии, писательнице, писавшей под фамилией мужа (Айви Литвинов).[26] Айви Лоу преподавала английский язык в Военной академии им. М. Фрунзе. В 1972 году выехала в Англию, где и скончалась. Всю жизнь сохраняла подданство Великобритании [web.archive.org/web/20050510054558/www.profile.ru/items/?item=7548][www.lechaim.ru/ARHIV/189/yavelov.htm][8].

У М. М. Литвинова и А. Лоу было двое детей: сын Михаил — окончил мехмат МГУ (1941), математик и инженер, и дочь Татьяна — известная переводчица. Внук Максима Максимовича (сын Михаила) Павел Литвинов — активный участник диссидентского движения в СССР, участник «демонстрации семерых» на Красной площади 25 августа 1968 г. Правнук Дмитрий Литвинов — гражданин США и Швеции, пресс-секретарь Greenpeace (29 сентября 2013 года был арестован на два месяца при попытке проведения протестной акции на нефтеплатформе «Приразломная»[1]). Внучки Максима Максимовича (дочери Татьяны) Маша Слоним (Мария Ильинична Филлимор) — британская и российская журналистка, и Вера Чалидзе (жена правозащитника Валерия Чалидзе), обе работали в Русской службе Би-Би-Си.[27]

Награды

Память

Внешние изображения
[www.tehnotour.ru/images/ships/99/99_89200910540.jpg Теплоход «Максим Литвинов» на Волге]

Именем Максима Литвинова назван теплоход, построенный в 1991 году для Волго-Донского пароходства ([cruiseinform.ru/motorships/teplokhody-rossii/litvinov/ история и описание судна]).

Сочинения

  • Как работает комиссариат мира. Ижевск, 1925
  • В борьбе за мир. М., 1928
  • За всеобщее разоружение. М., 1928
  • Против войн за всеобщее разоружение. М.-Л.,1928
  • Международное положение СССР. М.-Л., 1929
  • Мирная политика советов. М.-Л., 1929
  • Международная политика советского правительства. М.-Л., 1930
  • Речь т. Литвинова на конференции по разоружению. Воронеж, 1932
  • Все силы - на борьбу с поджигателями войны. Самара, 1934.
  • Советский Союз - за сохранение всеобщего мира. Сталинград, 1934
  • Советский Союз - за сохранение всеобщего мира. Л., 1934
  • Советский Союз - за сохранение всеобщего мира. Воронеж, 1934
  • Советский Союз - за сохранение всеобщего мира. Иваново, 1934
  • Советский Союз - за сохранение всеобщего мира. Ростов на Дону, 1934
  • Советский Союз - за сохранение всеобщего мира. Хабаровск, 1934
  • СССР в борьбе за мир. М., Партиздат, 1934
  • СССР в борьбе за мир. Ташкент, 1934
  • СССР в борьбе за мир. Горький, 1934
  • СССР в борьбе за мир. Иркутск, 1934
  • СССР в борьбе за мир. Новосибирск, 1934
  • Товарищ Литвинов о международном положении. Самара, 1934
  • Внешняя политика СССР. М., 1935
  • СССР - могучий оплот всеобщего мира. М., Партиздат, 1936
  • Внешняя политика СССР. М., 1937
  • Речь на собрании избирателей Ленинграда. М., 1937
  • За мир - против войны. М., 1938
  • К современному международному положению. М., 1938; Л., 1938
  • В борьбе за мир. (Речи). М., Партиздат, 1938
  • Против агрессии. М., 1938

Напишите отзыв о статье "Литвинов, Максим Максимович"

Литература

  • В 1955 году в Нью-Йорке был издан так называемый «дневник» Литвинова под заголовком «Notes for a Journal» — впоследствии доказанная фальшивка[8], однако получившая довольно широкое распространение на Западе.
  • Arthur Upham Pope. Maxim Litvinoff. New York : L. B. Fisher. 1943.
  • [militera.lib.ru/bio/sheinis_zs01/index.html Шейнис 3. С. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек.] М.: Издательство политической литературы, 1989.
  • Густерин П. В. Советская дипломатия на мусульманском Востоке в 1917–1921 годах. — Саарбрюккен, 2014. — ISBN 978-3-659-17980-8.
  • Густерин П. В. Советско-британские отношения между мировыми войнами. — Саарбрюккен. — 2014. — ISBN 978-3-659-55735-4.

Примечания

  1. 1 2 Избирался в ЦК партии на 17 и 18 съездах, выведен из ЦК в феврале 1941 г. на XVIII партийной конференции, как «не обеспечивший выполнение обязанностей члена ЦК».
  2. Канд. ист. наук Владимир В. Соколов в статье о М. М. Литвинове в журнале «Дипломатический вестник» за июнь 2002 года [www.mid.ru/dip_vest.nsf/19c2fdee616f12e54325688e00486a45/0e1d7b6290bf0ebcc3256c16002d5c8a?OpenDocument СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ Литвинов Максим Максимович]
  3. Клементий Берман [www.ourtx.com/issue-80/467 Невский проспект] // «Наш Техас» : Газета. — Хьюстон, 2003. — Вып. № 80, 2 мая.
  4. Михаил Золотоносов [gorodspb.net/story_st=9209.html Нефонтанный дом. Зачем поселили Виссариона Белинского в доме построенном при Иосифе Сталине] // Город : Еженедельный журнал. — СПб.: ЗАО «ИД „Город“».
  5. [www.gwpda.org/wwi-www/BritAgent/BA04a.htm R. H. Bruce Lockhart British Agent]
  6. Майский И. М. Воспоминания советского посла. М. Наука. 1964. Книга 1, стр. 257.
  7. [www.pseudology.org/MID/Litvinov_MM.htm Соколов В.В]
  8. 1 2 3 4 Д-р ист. наук Георгий Чернявский. «Феномен Литвинова» (ссылки на онлайн публикацию см. в разделе ссылок)
  9. [stepanov01.narod.ru/library/bazan/content.htm Борис Бажанов. Записки секретаря Сталина]
  10. [www.kommersant.ru/doc.aspx?docsid=1138747 Ъ-Власть - «Пост великого вождя перейдёт Попову»]
  11. Шейнис 3. С. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. — М.: Изд-во политич. лит-ры, 1989. С. 362
  12. Фляйшхауэр И. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938—1939: Пер. с нем. / Вступ. сл. Фалина В. М. Предисл. Безыменского Л. А. — М.: Прогресс, 1990. — С. 131.
  13. [magazines.russ.ru/slovo/2008/59/te14.html Журнальный зал | Слово\Word, 2008 N59 | Аркадий Тененбаум — Посол мира]
  14. [grachev62.narod.ru/stalin/t18/t18_075.htm Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин в Телеграмме в адрес зарубежных полпредств СССР 3 мая 1939 года ]
  15. Шейнис, Зиновий. Судьба дипломата. Штрихи к портрету Бориса Штейна. — В кн.: Архивы раскрывают тайны… : Междунар. вопросы: события и люди / Сост. Н. В. Попов. — М.: Политиздат, 1991. С. 364—365
  16. [www.idd.mid.ru/inf/inf_28.html Дипломатия России: от посольского приказа до наших дней]
  17. [www.mtholyoke.edu/acad/intrel/kudrya.htm Kudryashov, Sergei, «Stalin and the Allies: Who Deceived Whom?»]
  18. «[militera.lib.ru/memo/russian/berezhkov_vm/06.html Как я стал переводчиком Сталина]»
  19. (Молотов, цит. по кн.: Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым
  20. 1 2 цит по.: Вовси-Михоэлс Н. С. Мой отец Соломон Михоэлс. Воспоминания о жизни и гибели. М., 1997)
  21. см. статью на sakharov-center.ru: [www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages504c.html?Key=17505&page=192 «…НЕ ЗАВЕРШЕН ТВОЙ ГРИМ, НО ОН В ВЕКАХ ПРОСЛАВЛЕН»]
  22. см. статью на sakharov-center.ru: [www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages3789.html?Key=17530&page=192 «ФРЕЙЛЕХС»]
  23. [www.hrono.info/libris/lib_h/hrush35.html Welcome to nginx!]
  24. См. также: Степаков В. Н. Павел Судоплатов — гений террора. М., 2003. ISBN 5-7654-2864-9 [books.google.com.ua/books?id=1zdB3Mbl6swC&lpg=PA176&ots=mg34N741gl&dq=%22%D1%83%D0%BD%D0%B8%D1%87%D1%82%D0%BE%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%9B%D0%B8%D1%82%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B0%22&hl=ru&pg=PA176#v=onepage&q&f=false «Реабилитация: как это было» (том 2, с. 499)]
  25. [perpetrator2004.narod.ru/documents/Great_Terror/Shvernik_Report.rar Реабилитация: как это было, том 2, с.652)]
  26. [www.nkj.ru/archive/articles/12575/ BASIC ENGLISH В РОССИИ | № 7, 2001 год | Журнал «Наука и жизнь»]
  27. [www.nrs.com/news/portret/usa/191106_153855_67148.html Молния ударила дважды.]
  28. В ответ на приветственную телеграмму самого Сталина он писал: «Если в моей дипломатической работе отмечаются некоторые успехи, то они должны быть приписываемы в первую очередь твёрдому и искусному руководству виновника всех наших успехов во всех отраслях соцстроительства — вождю Сталину. Это руководство является залогом и дальнейших успехов».

Ссылки

  • Наринский М. М., Васильева Н. Ю. [www.mgimo.ru/publications/?id=164483 М. М. Литвинов — блестящий дипломат, выдающийся нарком] // Известные дипломаты России: Министры иностранных дел — ХХ век / Колл. авторов; отв. ред Торкунов А. В.; сост. Ревякин А. В. — М.: Московские учебники и Картолитография, 2007. — С. 179—227.
  • [www.pseudology.org/Slonim/LitvinovMM.htm Meir Henoch Mojszewicz Wallach-Finkelstein. Литвинов Максим Максимович]
  • Георгий Чернявский. [kackad.com/kackad/?p=5377 Феномен Литвинова] XX ВЕК / XX CENTURY, ИСТОРИЯ РОССИИ И СССР / RUSSIAN HISTORY № 02/206 January 22, 2004
  • Георгий Чернявский. [kackad.com/kackad/?p=5428 Феномен Литвинова. Продолжение] XX ВЕК / XX CENTURY, ИСТОРИЯ РОССИИ И СССР / RUSSIAN HISTORY № 02/207 February 4, 2004
  • Георгий Чернявский. [kackad.com/kackad/?p=7430 Феномен Литвинова. Окончание.] XX ВЕК / XX CENTURY, ИСТОРИЯ РОССИИ И СССР / RUSSIAN HISTORY № 02/208 February 18, 2004
  • Генис В. Л. Неверные слуги режима: первые советские невозвращенцы (1920—1933). Опыт документального исследования. Книга 2. М., 2012. Гл. 3. «Дело С. Л.» (о братьях Максиме и Савелии Литвиновых). С.84-154. ISBN 978-5-98585-084-0
Предшественник:
Сазонов, Сергей Дмитриевич
Уполномоченный НКИД в Великобритании

19171918
Преемник:
Красин, Леонид Борисович
Предшественник:
Чичерин, Георгий Васильевич
Народный комиссар по иностранным делам (с 1936 — иностранных дел) СССР

21 июля 1930 года3 мая 1939 года
Преемник:
Молотов, Вячеслав Михайлович
Предшественник:
должность учреждена
Дипломатический представитель РСФСР в США

19181919
Преемник:
Мартенс, Людвиг Карлович
Предшественник:
Уманский, Константин Александрович
Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в США

10 ноября 1941 года22 августа 1943 года
Преемник:
Громыко, Андрей Андреевич
Предшественник:
Установление дипломатических отношений
должность учреждена
Чрезвычайный и Полномочный Посланник СССР на Кубе

17 октября 1942 года27 сентября 1943 года
Преемник:
Громыко, Андрей Андреевич

Отрывок, характеризующий Литвинов, Максим Максимович

– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.
– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.
В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорила, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous meme, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque ne Charon». [войдите сами в себя и в эту лодку и постарайтесь, чтобы эта лодка не сделалась для вас лодкой Харона.] Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места, и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить восемьсот тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на него.
– Вы никому не делаете милости, – сказала Жюли Друбецкая, собирая и прижимая кучку нащипанной корпии тонкими пальцами, покрытыми кольцами.
Жюли собиралась на другой день уезжать из Москвы и делала прощальный вечер.
– Безухов est ridicule [смешон], но он так добр, так мил. Что за удовольствие быть так caustique [злоязычным]?
– Штраф! – сказал молодой человек в ополченском мундире, которого Жюли называла «mon chevalier» [мой рыцарь] и который с нею вместе ехал в Нижний.
В обществе Жюли, как и во многих обществах Москвы, было положено говорить только по русски, и те, которые ошибались, говоря французские слова, платили штраф в пользу комитета пожертвований.
– Другой штраф за галлицизм, – сказал русский писатель, бывший в гостиной. – «Удовольствие быть не по русски.
– Вы никому не делаете милости, – продолжала Жюли к ополченцу, не обращая внимания на замечание сочинителя. – За caustique виновата, – сказала она, – и плачу, но за удовольствие сказать вам правду я готова еще заплатить; за галлицизмы не отвечаю, – обратилась она к сочинителю: – у меня нет ни денег, ни времени, как у князя Голицына, взять учителя и учиться по русски. А вот и он, – сказала Жюли. – Quand on… [Когда.] Нет, нет, – обратилась она к ополченцу, – не поймаете. Когда говорят про солнце – видят его лучи, – сказала хозяйка, любезно улыбаясь Пьеру. – Мы только говорили о вас, – с свойственной светским женщинам свободой лжи сказала Жюли. – Мы говорили, что ваш полк, верно, будет лучше мамоновского.
– Ах, не говорите мне про мой полк, – отвечал Пьер, целуя руку хозяйке и садясь подле нее. – Он мне так надоел!
– Вы ведь, верно, сами будете командовать им? – сказала Жюли, хитро и насмешливо переглянувшись с ополченцем.
Ополченец в присутствии Пьера был уже не так caustique, и в лице его выразилось недоуменье к тому, что означала улыбка Жюли. Несмотря на свою рассеянность и добродушие, личность Пьера прекращала тотчас же всякие попытки на насмешку в его присутствии.
– Нет, – смеясь, отвечал Пьер, оглядывая свое большое, толстое тело. – В меня слишком легко попасть французам, да и я боюсь, что не влезу на лошадь…
В числе перебираемых лиц для предмета разговора общество Жюли попало на Ростовых.
– Очень, говорят, плохи дела их, – сказала Жюли. – И он так бестолков – сам граф. Разумовские хотели купить его дом и подмосковную, и все это тянется. Он дорожится.
– Нет, кажется, на днях состоится продажа, – сказал кто то. – Хотя теперь и безумно покупать что нибудь в Москве.
– Отчего? – сказала Жюли. – Неужели вы думаете, что есть опасность для Москвы?
– Отчего же вы едете?
– Я? Вот странно. Я еду, потому… ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д'Арк и не амазонка.
– Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек.
– Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, – продолжал ополченец про Ростова.
– Добрый старик, но очень pauvre sire [плох]. И зачем они живут тут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? – хитро улыбаясь, спросила Жюли у Пьера.
– Они ждут меньшого сына, – сказал Пьер. – Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за что не согласна выехать из Москвы, пока не приедет сын.
– Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как все легко проходит у некоторых людей!
– Что проходит? – недовольно спросил Пьер. Жюли улыбнулась.
– Вы знаете, граф, что такие рыцари, как вы, бывают только в романах madame Suza.
– Какой рыцарь? Отчего? – краснея, спросил Пьер.
– Ну, полноте, милый граф, c'est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d'honneur. [это вся Москва знает. Право, я вам удивляюсь.]
– Штраф! Штраф! – сказал ополченец.
– Ну, хорошо. Нельзя говорить, как скучно!
– Qu'est ce qui est la fable de tout Moscou? [Что знает вся Москва?] – вставая, сказал сердито Пьер.
– Полноте, граф. Вы знаете!
– Ничего не знаю, – сказал Пьер.
– Я знаю, что вы дружны были с Натали, и потому… Нет, я всегда дружнее с Верой. Cette chere Vera! [Эта милая Вера!]
– Non, madame, [Нет, сударыня.] – продолжал Пьер недовольным тоном. – Я вовсе не взял на себя роль рыцаря Ростовой, и я уже почти месяц не был у них. Но я не понимаю жестокость…
– Qui s'excuse – s'accuse, [Кто извиняется, тот обвиняет себя.] – улыбаясь и махая корпией, говорила Жюли и, чтобы за ней осталось последнее слово, сейчас же переменила разговор. – Каково, я нынче узнала: бедная Мари Волконская приехала вчера в Москву. Вы слышали, она потеряла отца?
– Неужели! Где она? Я бы очень желал увидать ее, – сказал Пьер.
– Я вчера провела с ней вечер. Она нынче или завтра утром едет в подмосковную с племянником.
– Ну что она, как? – сказал Пьер.
– Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее…
– Еще роман, – сказал ополченец. – Решительно это общее бегство сделано, чтобы все старые невесты шли замуж. Catiche – одна, княжна Болконская – другая.
– Вы знаете, что я в самом деле думаю, что она un petit peu amoureuse du jeune homme. [немножечко влюблена в молодого человека.]
– Штраф! Штраф! Штраф!
– Но как же это по русски сказать?..


Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.
В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы, – несправедлив и что, напротив, граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей, – говорилось в афише, – но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно ыоказали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгснштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, – очевидно, туча эта приближалась.
«Поступить в военную службу и ехать в армию или дожидаться? – в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.
– Ежели выйдет этот пасьянс, – говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, – ежели выйдет, то значит… что значит?.. – Он не успел решить, что значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.
– Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, – договорил себе Пьер. – Войдите, войдите, – прибавил он, обращаясь к княжие.
(Одна старшая княжна, с длинной талией и окаменелым лидом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)
– Простите, mon cousin, что я пришла к вам, – сказала она укоризненно взволнованным голосом. – Ведь надо наконец на что нибудь решиться! Что ж это будет такое? Все выехали из Москвы, и народ бунтует. Что ж мы остаемся?
– Напротив, все, кажется, благополучно, ma cousine, – сказал Пьер с тою привычкой шутливости, которую Пьер, всегда конфузно переносивший свою роль благодетеля перед княжною, усвоил себе в отношении к ней.
– Да, это благополучно… хорошо благополучие! Мне нынче Варвара Ивановна порассказала, как войска наши отличаются. Уж точно можно чести приписать. Да и народ совсем взбунтовался, слушать перестают; девка моя и та грубить стала. Этак скоро и нас бить станут. По улицам ходить нельзя. А главное, нынче завтра французы будут, что ж нам ждать! Я об одном прошу, mon cousin, – сказала княжна, – прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под бонапартовской властью жить не могу.
– Да полноте, ma cousine, откуда вы почерпаете ваши сведения? Напротив…
– Я вашему Наполеону не покорюсь. Другие как хотят… Ежели вы не хотите этого сделать…
– Да я сделаю, я сейчас прикажу.
Княжне, видимо, досадно было, что не на кого было сердиться. Она, что то шепча, присела на стул.
– Но вам это неправильно доносят, – сказал Пьер. – В городе все тихо, и опасности никакой нет. Вот я сейчас читал… – Пьер показал княжне афишки. – Граф пишет, что он жизнью отвечает, что неприятель не будет в Москве.
– Ах, этот ваш граф, – с злобой заговорила княжна, – это лицемер, злодей, который сам настроил народ бунтовать. Разве не он писал в этих дурацких афишах, что какой бы там ни был, тащи его за хохол на съезжую (и как глупо)! Кто возьмет, говорит, тому и честь и слава. Вот и долюбезничался. Варвара Ивановна говорила, что чуть не убил народ ее за то, что она по французски заговорила…
– Да ведь это так… Вы всё к сердцу очень принимаете, – сказал Пьер и стал раскладывать пасьянс.
Несмотря на то, что пасьянс сошелся, Пьер не поехал в армию, а остался в опустевшей Москве, все в той же тревоге, нерешимости, в страхе и вместе в радости ожидая чего то ужасного.
На другой день княжна к вечеру уехала, и к Пьеру приехал его главноуправляющий с известием, что требуемых им денег для обмундирования полка нельзя достать, ежели не продать одно имение. Главноуправляющий вообще представлял Пьеру, что все эти затеи полка должны были разорить его. Пьер с трудом скрывал улыбку, слушая слова управляющего.
– Ну, продайте, – говорил он. – Что ж делать, я не могу отказаться теперь!
Чем хуже было положение всяких дел, и в особенности его дел, тем Пьеру было приятнее, тем очевиднее было, что катастрофа, которой он ждал, приближается. Уже никого почти из знакомых Пьера не было в городе. Жюли уехала, княжна Марья уехала. Из близких знакомых одни Ростовы оставались; но к ним Пьер не ездил.
В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя. Государь писал графу Растопчину об этом шаре следующее:
«Aussitot que Leppich sera pret, composez lui un equipage pour sa nacelle d'hommes surs et intelligents et depechez un courrier au general Koutousoff pour l'en prevenir. Je l'ai instruit de la chose.
Recommandez, je vous prie, a Leppich d'etre bien attentif sur l'endroit ou il descendra la premiere fois, pour ne pas se tromper et ne pas tomber dans les mains de l'ennemi. Il est indispensable qu'il combine ses mouvements avec le general en chef».
[Только что Леппих будет готов, составьте экипаж для его лодки из верных и умных людей и пошлите курьера к генералу Кутузову, чтобы предупредить его.
Я сообщил ему об этом. Внушите, пожалуйста, Леппиху, чтобы он обратил хорошенько внимание на то место, где он спустится в первый раз, чтобы не ошибиться и не попасть в руки врага. Необходимо, чтоб он соображал свои движения с движениями главнокомандующего.]
Возвращаясь домой из Воронцова и проезжая по Болотной площади, Пьер увидал толпу у Лобного места, остановился и слез с дрожек. Это была экзекуция французского повара, обвиненного в шпионстве. Экзекуция только что кончилась, и палач отвязывал от кобылы жалостно стонавшего толстого человека с рыжими бакенбардами, в синих чулках и зеленом камзоле. Другой преступник, худенький и бледный, стоял тут же. Оба, судя по лицам, были французы. С испуганно болезненным видом, подобным тому, который имел худой француз, Пьер протолкался сквозь толпу.
– Что это? Кто? За что? – спрашивал он. Но вниманье толпы – чиновников, мещан, купцов, мужиков, женщин в салопах и шубках – так было жадно сосредоточено на то, что происходило на Лобном месте, что никто не отвечал ему. Толстый человек поднялся, нахмурившись, пожал плечами и, очевидно, желая выразить твердость, стал, не глядя вокруг себя, надевать камзол; но вдруг губы его задрожали, и он заплакал, сам сердясь на себя, как плачут взрослые сангвинические люди. Толпа громко заговорила, как показалось Пьеру, – для того, чтобы заглушить в самой себе чувство жалости.
– Повар чей то княжеский…
– Что, мусью, видно, русский соус кисел французу пришелся… оскомину набил, – сказал сморщенный приказный, стоявший подле Пьера, в то время как француз заплакал. Приказный оглянулся вокруг себя, видимо, ожидая оценки своей шутки. Некоторые засмеялись, некоторые испуганно продолжали смотреть на палача, который раздевал другого.
Пьер засопел носом, сморщился и, быстро повернувшись, пошел назад к дрожкам, не переставая что то бормотать про себя в то время, как он шел и садился. В продолжение дороги он несколько раз вздрагивал и вскрикивал так громко, что кучер спрашивал его:
– Что прикажете?
– Куда ж ты едешь? – крикнул Пьер на кучера, выезжавшего на Лубянку.
– К главнокомандующему приказали, – отвечал кучер.
– Дурак! скотина! – закричал Пьер, что редко с ним случалось, ругая своего кучера. – Домой я велел; и скорее ступай, болван. Еще нынче надо выехать, – про себя проговорил Пьер.
Пьер при виде наказанного француза и толпы, окружавшей Лобное место, так окончательно решил, что не может долее оставаться в Москве и едет нынче же в армию, что ему казалось, что он или сказал об этом кучеру, или что кучер сам должен был знать это.
Приехав домой, Пьер отдал приказание своему все знающему, все умеющему, известному всей Москве кучеру Евстафьевичу о том, что он в ночь едет в Можайск к войску и чтобы туда были высланы его верховые лошади. Все это не могло быть сделано в тот же день, и потому, по представлению Евстафьевича, Пьер должен был отложить свой отъезд до другого дня, с тем чтобы дать время подставам выехать на дорогу.
24 го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24 го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску.
Все дома Можайска были заняты постоем войск, и на постоялом дворе, на котором Пьера встретили его берейтор и кучер, в горницах не было места: все было полно офицерами.
В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Казаки, пешие, конные солдаты, фуры, ящики, пушки виднелись со всех сторон. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и не испытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство, подобное тому, которое он испытывал и в Слободском дворце во время приезда государя, – чувство необходимости предпринять что то и пожертвовать чем то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем то… С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и ее старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство.


24 го было сражение при Шевардинском редуте, 25 го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26 го произошло Бородинское сражение.
Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть – для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершении очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение.
Ежели бы полководцы руководились разумными причинами, казалось, как ясно должно было быть для Наполеона, что, зайдя за две тысячи верст и принимая сражение с вероятной случайностью потери четверти армии, он шел на верную погибель; и столь же ясно бы должно было казаться Кутузову, что, принимая сражение и тоже рискуя потерять четверть армии, он наверное теряет Москву. Для Кутузова это было математически ясно, как ясно то, что ежели в шашках у меня меньше одной шашкой и я буду меняться, я наверное проиграю и потому не должен меняться.
Когда у противника шестнадцать шашек, а у меня четырнадцать, то я только на одну восьмую слабее его; а когда я поменяюсь тринадцатью шашками, то он будет втрое сильнее меня.
До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения сто тысяч; ста двадцати, а после сражения пятьдесят к ста. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию. Ежели скажут, что, заняв Москву, он думал, как занятием Вены, кончить кампанию, то против этого есть много доказательств. Сами историки Наполеона рассказывают, что еще от Смоленска он хотел остановиться, знал опасность своего растянутого положения знал, что занятие Москвы не будет концом кампании, потому что от Смоленска он видел, в каком положении оставлялись ему русские города, и не получал ни одного ответа на свои неоднократные заявления о желании вести переговоры.
Давая и принимая Бородинское сражение, Кутузов и Наполеон поступили непроизвольно и бессмысленно. А историки под совершившиеся факты уже потом подвели хитросплетенные доказательства предвидения и гениальности полководцев, которые из всех непроизвольных орудий мировых событий были самыми рабскими и непроизвольными деятелями.
Древние оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы все еще не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла.
На другой вопрос: как даны были Бородинское и предшествующее ему Шевардинское сражения – существует точно так же весьма определенное и всем известное, совершенно ложное представление. Все историки описывают дело следующим образом:
Русская армия будто бы в отступлении своем от Смоленска отыскивала себе наилучшую позицию для генерального сражения, и таковая позиция была найдена будто бы у Бородина.
Русские будто бы укрепили вперед эту позицию, влево от дороги (из Москвы в Смоленск), под прямым почти углом к ней, от Бородина к Утице, на том самом месте, где произошло сражение.
Впереди этой позиции будто бы был выставлен для наблюдения за неприятелем укрепленный передовой пост на Шевардинском кургане. 24 го будто бы Наполеон атаковал передовой пост и взял его; 26 го же атаковал всю русскую армию, стоявшую на позиции на Бородинском поле.
Так говорится в историях, и все это совершенно несправедливо, в чем легко убедится всякий, кто захочет вникнуть в сущность дела.
Русские не отыскивали лучшей позиции; а, напротив, в отступлении своем прошли много позиций, которые были лучше Бородинской. Они не остановились ни на одной из этих позиций: и потому, что Кутузов не хотел принять позицию, избранную не им, и потому, что требованье народного сражения еще недостаточно сильно высказалось, и потому, что не подошел еще Милорадович с ополчением, и еще по другим причинам, которые неисчислимы. Факт тот – что прежние позиции были сильнее и что Бородинская позиция (та, на которой дано сражение) не только не сильна, но вовсе не есть почему нибудь позиция более, чем всякое другое место в Российской империи, на которое, гадая, указать бы булавкой на карте.
Русские не только не укрепляли позицию Бородинского поля влево под прямым углом от дороги (то есть места, на котором произошло сражение), но и никогда до 25 го августа 1812 года не думали о том, чтобы сражение могло произойти на этом месте. Этому служит доказательством, во первых, то, что не только 25 го не было на этом месте укреплений, но что, начатые 25 го числа, они не были кончены и 26 го; во вторых, доказательством служит положение Шевардинского редута: Шевардинский редут, впереди той позиции, на которой принято сражение, не имеет никакого смысла. Для чего был сильнее всех других пунктов укреплен этот редут? И для чего, защищая его 24 го числа до поздней ночи, были истощены все усилия и потеряно шесть тысяч человек? Для наблюдения за неприятелем достаточно было казачьего разъезда. В третьих, доказательством того, что позиция, на которой произошло сражение, не была предвидена и что Шевардинский редут не был передовым пунктом этой позиции, служит то, что Барклай де Толли и Багратион до 25 го числа находились в убеждении, что Шевардинский редут есть левый фланг позиции и что сам Кутузов в донесении своем, писанном сгоряча после сражения, называет Шевардинский редут левым флангом позиции. Уже гораздо после, когда писались на просторе донесения о Бородинском сражении, было (вероятно, для оправдания ошибок главнокомандующего, имеющего быть непогрешимым) выдумано то несправедливое и странное показание, будто Шевардинский редут служил передовым постом (тогда как это был только укрепленный пункт левого фланга) и будто Бородинское сражение было принято нами на укрепленной и наперед избранной позиции, тогда как оно произошло на совершенно неожиданном и почти не укрепленном месте.