Литература Эквадора

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Эквадорская литература (исп. La literatura ecuatoriana) — литература на испанском языке, написанная эквадорскими авторами. Зародилась в XVIII веке с началом испанской колонизации территории современного Эквадора. Является одной из важнейших составляющих культуры Эквадора, внёсшей свой вклад в развитие всей латиноамериканской литературы.





История

До конкисты местное население на территории современного Эквадора не имело письменных памятников. Мифы передавались устно от одного поколения другому. В колониальный период появилось несколько сочинений на языке народа кечуа. Самым известным из них является стихотворение «Элегия на смерть Атауальпа» (исп. Elegía a la muerte de Atahualpa), приписываемое Хасинто Кольяуасо, касику, который родился недалеко от города Ибарра.

Выдающимся поэтом колониального периода был священник Хуан Баутиста Агирре[es] (1725 — 1786), родившийся в Дауле. Колониальная поэзия ориентировалась на испанские образцы и, за редким исключением, касалась религиозных тем. Другими известными поэтами того времени были Антонио Бастидас и Хасинто де Эвия.

Первым эквадорским журналистом был Эухенио Эспехо (1747 — 1795), метис, сторонник Просвещения, видный политик и писатель, содействовал развитию медицины и гигиены в Эквадоре. Сын индейца, он боролся за право быть образованным человеком. В своих публикациях поддерживал движение за независимость Эквадора от колониальной администрации.

Видным поэтом в период обретения независимости стал уроженец Гуаякиля Хосе Хоакин де Ольмедо (1780 — 1847), воспевший освободительную борьбу Эквадора и других территорий Америки. Писал в стиле классицизма. Среди его стихотворений самыми известными являются «Песня Боливара» (исп. Canto a Bolívar), которое высоко оценил сам освободитель и «Песня 9 октября» (исп. Canción del 9 de octubre), которое стало гимном родного города поэта.

Романтизм

Зачинателем романтизма в Эквадоре стала уроженка Кито поэт Долорес Вейнтимилья[es] (1830 — 1857), автор замечательной любовной лирики. В своём известном стихотворении «Жалобы» (исп. Quejas) она описала мучившую её меланхолию, которая в итоге привела поэта к самоубийству в городе Куэнка в 1857 году.

Другими известными поэтами того времени были Хулио Сальдумбиде (1833 — 1887) и Нума Помпильо Льона[es] (1832 — 1907). Последний широко известен также в Перу, где он жил некоторое время; служил дипломатом в Испании, Италии, Колумбии и Франции.

Известным прозаиком периода романтизма был Хуан Леон Мера (1832 — 1894), классик эквадорской и испаноязычной литературы. Его шедевр — «Куманда, или Драма среди рабов[es]» (исп. Cumandá o Un drama entre salvajes), является одним из первых эквадорских романов. Он также написал гимн Эквадора и книгу рассказов «Эквадорские новеллы» (исп. Novelitas ecuatorianas).

Крупнейшим эквадорским эссеистом является Хуан Монтальво (1832 — 1889). Его произведения, среди которых эссе «Катилинариас[es]» (исп. Las Catilinarias), «Семь трактатов[es]» (исп. Siete tratados) и роман «Главы, которые забыл Сервантес[es]» (исп. Capítulos que se le olvidaron a Cervantes). Он был противником президентов Габриэля Гарсии Морено и Игнасио де Вейнтимилья?!; призывал народ восстать и прекратить авторитарное правление обоих. О Габриэле Гарсии Морено ему принадлежит известное выражение: «Моё перо убило его». А Игнасио де Вейнтимилья был прозван им «Игнасио Кровавым».

Модернизм

Модернизм[es] в эквадорской литературе появился со значительной задержкой по сравнению с другими странами. Причиной того были постоянные гражданские войны между консерваторами и либералами. Тем не менее, представители местного модернизма внесли значительный вклад в развитие латиноамериканской литературы того времени.

Известными эквадорскими поэтами-модернистами являются Медардо Анхель Сильва (1898 — 1919) и Эрнесто Нобоа и Кааманьо[es] (1891 — 1927), Артуро Борха[es] (1892 — 1912) и Умберто Фиерро[es] (1890 — 1929). Позже они были прозваны обезглавленным поколением[es], так, как все четверо покончили жизнь самоубийством.

Медардо Анхель Сильва, по мнению многих литературных критиков, является лучшим эквадорским поэтом, хотя при жизни он опубликовал только единственный сборник стихов «Древо добра и зла[es]» (исп. El árbol del bien y del mal). Другими эквадорскими поэтами-модернистами также являются Альфонсо Морено Мора (1890 — 1940) и Хосе Мария Эхас[es] (1896 — 1982).

Реализм

Реализм в эквадорской литературе начался с романом «Побережье» (исп. A la costa) Луиса Альфреда Мартинеса[es] (1869 — 1909). В нём рассказывается история мальчика из консервативной семьи в Кито, у которого рано умер отец. Он был вынужден работать на ферме и наблюдать, как медленно деградирует и распадается его семья. Все действия разворачиваются на фоне победы либеральной революции.

Особенно острые социальные проблемы были описаны в сборнике рассказов «Те, кто уезжает» (исп. Los que se van) Деметрио Агилеры Мальты (1909 — 1981), Хоакина Гальегоса Лары[es] (1911 — 1947) и Энрике Хиля Хильберта[es] (1912 — 1973); которые вместе с Хосе де ла Куадрой[es] (1903 — 1941) и Альфредо Парейа Диасом Кансеко (1908 — 1993), образовали «Гуаякильскую группу[es]». Все эти писатели поднимали в сочинениях социальные вопросы и описывали реальный быт простого народа, используя сленг, ненормативную лексику.

Среди произведений писателей этой группы самыми известными являются «Лос Сангуримас» Хосе де ла Куадры, «Наш хлеб» Энрике Хиль Хильберта, «Кресты на воде» Хоакина Гальегоса Лары, «Семь лун и семь змей» Деметрио Агилеры Мальты и «Бальдомера» Альфредо Парейа Диаса Кансеко.

Одним из знаменитых современных эквадорских писателей является Хорхе Икаса[es] (1906 — 1978), автор романа «Уасипунго», переведённого на многие иностранные языки. Другими известными произведениями автора являются роман «Чулья Ромеро и Флорес» и сборник рассказов «Пойманный».

Переходный период в эквадорской литературе был представлен тремя группами писателей, которые жили и трудились в городе Гуаякиль — Хосе де ла Куадра, Хоакин Гальегос Лара, Деметрио Агилера Мальта, Энрике Хиль Хильберт и Альфредо Парейа Диас Кансеко, городе Кито — Фернандо Чавес, Умберто Сальвадор, Хорхе Фернандес, Хорхе Теран и Энрике Икаса, и городе Аустро — Умберто Мата, Альфонсо Куэста-и-Куэста, Анхель Фелисисимо Рохас[es] и Пабло Паласио[es]. Несмотря на региональные различия в своих произведениях они последовательно описали этапы развития, формирования эквадорского общества и связанные с этим проблемы, в том числе дискриминацию коренного населения. Отдельно в этом ряду стоит творчество писателей Адальберто Ортиса[es] и Сезара Давилы Андраде[es], и драматургия Розы Борха де Икаса.

Современная поэзия и проза

В современной эквадорской литературе известными являются эссеисты Агустин Куэва и Боливар Эчеверрия, прозаик Нельсон Эступиньян-Басс[es], поэты Хорхе Каррера Андраде и Хорхе Энрике Адоум[es].

Другими современными писателями Эквадора, достойными упоминания являются прозаики Хавьер Васконес[es], Леонардо Валенсия[es], Сантьяго Паэс[es], Луис Косталес, Рикардо Дескальзи дель Кастильо и поэты Аурелио Эспиноза Полит[es], Алисия Йанес Коссио, Пако Бенавидес.

Источники

  • [ecuadorliteratura.homestead.com/files/poesia/barrigalintro.htm Эквадроская поэзия]  (исп.)
  • [www.flacso.org.ec/docs/antlitcarvajal.pdf Иван Карвахаль. О современности и эквадорской поэзии]  (исп.)

Напишите отзыв о статье "Литература Эквадора"

Отрывок, характеризующий Литература Эквадора

«Елена Васильевна, никогда ничего не любившая кроме своего тела и одна из самых глупых женщин в мире, – думал Пьер – представляется людям верхом ума и утонченности, и перед ней преклоняются. Наполеон Бонапарт был презираем всеми до тех пор, пока он был велик, и с тех пор как он стал жалким комедиантом – император Франц добивается предложить ему свою дочь в незаконные супруги. Испанцы воссылают мольбы Богу через католическое духовенство в благодарность за то, что они победили 14 го июня французов, а французы воссылают мольбы через то же католическое духовенство о том, что они 14 го июня победили испанцев. Братья мои масоны клянутся кровью в том, что они всем готовы жертвовать для ближнего, а не платят по одному рублю на сборы бедных и интригуют Астрея против Ищущих манны, и хлопочут о настоящем Шотландском ковре и об акте, смысла которого не знает и тот, кто писал его, и которого никому не нужно. Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему – закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью». Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что то новое, всякий раз изумляла его. – «Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, – но как мне рассказать им всё, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее . Стало быть так надо! Но мне то, мне куда деваться?» думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, – способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался – зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности. А между тем надо было жить, надо было быть заняту. Слишком страшно было быть под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни, и он отдавался первым увлечениям, чтобы только забыть их. Он ездил во всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное читал.
Он читал и читал всё, что попадалось под руку, и читал так что, приехав домой, когда лакеи еще раздевали его, он, уже взяв книгу, читал – и от чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни к кутежу и женщинам, от кутежа опять к болтовне, чтению и вину. Пить вино для него становилось всё больше и больше физической и вместе нравственной потребностью. Несмотря на то, что доктора говорили ему, что с его корпуленцией, вино для него опасно, он очень много пил. Ему становилось вполне хорошо только тогда, когда он, сам не замечая как, опрокинув в свой большой рот несколько стаканов вина, испытывал приятную теплоту в теле, нежность ко всем своим ближним и готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось. С шумом в голове, болтая, слушая разговоры или читая после обеда и ужина, он беспрестанно видел этот узел, какой нибудь стороной его. Но только под влиянием вина он говорил себе: «Это ничего. Это я распутаю – вот у меня и готово объяснение. Но теперь некогда, – я после обдумаю всё это!» Но это после никогда не приходило.
Натощак, поутру, все прежние вопросы представлялись столь же неразрешимыми и страшными, и Пьер торопливо хватался за книгу и радовался, когда кто нибудь приходил к нему.
Иногда Пьер вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие, для того чтобы легче переносить опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, всё равно: только бы спастись от нее как умею»! думал Пьер. – «Только бы не видать ее , эту страшную ее ».


В начале зимы, князь Николай Андреич Болконский с дочерью приехали в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра, и по тому анти французскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству.
Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудренном парике, и начинал, затронутый кем нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем, или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, – представлял величественно приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что кроме этих двух трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома.
В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей – бесед с божьими людьми и уединения, – которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях. М lle Bourienne, с которой она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна и она по некоторым причинам стала отдаляться от нее. Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чужою ей, когда княжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев сделавшись одной из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества, и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с грустной улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своей злой, дурной натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, – ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, – умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью – это было его большее сближение с m lle Bourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, – видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтобы ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m lle Bоurienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.