Ли Му

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Ли Му
李牧

Портрет Ли Му эпохи Империи Цин
Дата смерти

229 до н. э.(-229)

Принадлежность

Царство Чжао

Звание

генерал

Ли Му (кит. 李牧; ??? — 229 до н. э.) — генерал Чжао в Период Сражающихся царств. Полководцы Ли Му, Бай Ци, Ван Цзянь и Лянь По вместе были известны как Четыре Величайших Генерала Периода Сражающихся царств.



Карьера

Ли Му начал свою карьеру военачальника со службы на северной границе в округ Яньмынь в области Дай, защищая земли царства царства Чжао от вторжений хунну. По своей должности он обладал большими полномочиями: он назначал по своему усмотрению чиновников и все налоги с торговли поступали в походную казну. Таким образом, на приграничной территории он замещал самого правителя. Эту огромную власть Ли Му использовал для заботы о солдатах и поддержания высокой боевой готовности вверенных ему войск. Ли Му заботился об обучении солдат стрельбе из лука и верховой езде, тщательно следил за состоянием сигнальных маяков, вел усиленную разведку в приграничной области, рассылая многочисленных лазутчиков. По его приказу ежедневно забивались несколько голов крупного рогатого скота для пропитания воинов, к которым он относился великодушно, а подчиненные отвечали ему искренним уважением.

Перед лицом набегов кочевников Ли Му принял сугубо оборонительную тактику. Он отдал войскам приказ, в котором говорилось: «Если хунну вторгнутся с целью грабежа, немедленно собирайте имущество и укрывайтесь в укреплениях. Кто посмеет ловить варваров, будет обезглавлен».

В соответствии с этим приказом всякий раз, когда хунну вторгались в земли Чжао, сигнальные маяки на вышках заботливо зажигались, а войска сразу же собирали имущество и укрывались в укреплениях, не осмеливаясь вступать в сражение. Так продолжалось несколько лет, и никаких потерь чжаосцы не несли. Но из-за отказа Ли Му вступить в сражение хунну считали его трусом, и такого мнения о нём стали придерживаться сами чжаоские пограничные войска. Это мнение дошло до правитель Чжао, который стал порицать Ли Му, но Ли Му продолжал действовать по-прежнему. Тогда разгневанный правитель Чжао отозвал Ли Му и назначил вместо него другого генерала.

Новый командующий отказался от оборонительной тактики Ли Му. В течение года, каждый раз, когда являлись хунну, новый военачальник выходил на бой. В происшедших сражениях он потерпел несколько неудач, понес большие потери, а на границах невозможно стало заниматься земледелием и скотоводством. Торговля в приграничной области замерла, так как торговцы не желали везти товары туда, где властвовали кочевники.

Правитель Чжао вновь обратился к Ли Му. Однако Ли Му закрыл двери своего дома и перестал выходить из него, упорно ссылаясь на болезнь. Тогда чжаоский правитель все же вынудил Ли Му встать с постели и приказал ему командовать войсками. Ли Му сказал: «Если вы непременно хотите назначить меня военачальником, то я буду действовать, как прежде, и только при этом условии решусь выполнить ваш приказ». Правитель Чжао был вынужден согласиться на это.

Прибыв к месту назначения, Ли Му стал действовать в соответствии со старой оборонительной тактикой. Хунну в течение нескольких лет не могли ничего захватить, но все же продолжали считать Ли Му трусливым. Солдаты пограничных войск, ежедневно получавшие награды, но сидевшие без дела, горели желанием сразиться с врагом.

Тогда Ли Му отобрал 1300 триста лучших колесниц, 13 тысяч лучших коней, пятьдесят тысяч храбрых воинов и сто тысяч метких стрелков из лука, организовал всех и обучил военным действиям. Он распустил весь скот, так что пасущиеся стада заполнили всю степь. Когда хунну вторглись небольшими силами, Ли Му притворился разбитым и отступил, оставив для сопротивления хунну несколько тысяч человек. Услышав об этом, шаньюй (правитель хунну) вторгся во владение Чжао во главе крупных сил, но Ли Му, устроивший многочисленные засады, выдвинул правые и левые крылья, напал на него. Ли Му окружил и наголову разбил хунну, истребив свыше ста тысяч всадников. Эти цифры уничтоженных хунну, приведенные Сыма Цянем в «Ши цзи», вряд полностью достоверны, но не приходится сомневаться в том, что кочевники понесли тяжелые потери.

Затем Ли Му уничтожил племя даньлань, разбил племя дунху и вынудил сдаться племя линьху, шаньюй же бежал. После этого сокрушительного поражения хунну в продолжение более десяти лет не смели приближаться к пограничной стене во владении Чжао.[1]

Но в это время на Чжао стала надвигаться другая, намного более грозная, чем хунну, сила. В III веке до н. э. Чжао стало объектом экспансии царства Цинь, которое вело почти непрерывные захватнические войны против всех своих соседей. После отставки выдающегося генерала Лянь По и назначения на его пост амбициозного генерала Чжао Ко царство Чжао понесло страшное поражение в битве при Чанпине в 260 до н. э., где выдающийся циньский полководец Бай Ци заманил в ущелье, окружил и уничтожил почти всю чжаоскую армию.[2]. Лянь По был вновь призван на службу, чтобы отразить нападение царства Янь, стремившегося оторвать часть чжаоских земель прежде, чем в Чжао вырастут новые воины. Лянь По успешно справился со своей задачей, разгромив превосходящие силы Янь, но вследствие интриг первого советника Го Кая вновь был отправлен в отставку и изгнан за пределы государства.

Тем временем нападения циньцев продолжались и усиливались, царство Цинь за 20 лет захватило почти сорок чжаоских городов. Во время атаки на Хань в 234 до н. э. опасаясь, что Чжао, как и в 270 до н. э., придёт Хань на помощь, Цинь отправило против Чжао армию под руководством Хуань Ци. В битве при Пинъяне чжаоская армия была разбита, потеряв 100 тысяч человек (циньцы, как обычно, вырезали всех попавших в плен). Циньские армии к этому времени уже захватили значительную часть коренных чжаоских земель, тогда как Чжао было дипломатически изолировано от потенциальных союзников, не имея надежных и постоянных внешнеполитических партнеров.

В этот грозный для государства час правитель Чжао назначил Ли Му главнокомандующим. Прибыв на фронт во главе войск с северной границы и соединив их с контингентами из столичной области, Ли Му приказал войскам на юге использовать успешно испытанную на севере тактику обороны и выжидания удобного момента для перехода в наступление. В результате в 233 до н. э. в битве при Фэй чжаоский полководец нанёс сокрушительное поражение стотысячной армии Хуань Ци, которая была почти полностью истреблена. Хуань Ци бежал в царство Янь, опасаясь возмездия за разгром его армии — обычным наказанием циньского вана для потерпевших поражение полководцев была смерть. За одержанную победу Ли Му был удостоен чжаоским ваном исключительно высокого звания «уань-цзюнь» (правитель, умиротворяющий оружием), что приблизительно соответствует современному званию фельдмаршала или даже генералиссимуса. В 232 до н. э. циньцы напали на Фаньу (в некоторых текстах — Паньу), но опять были разбиты. Войска Ли Му, двигаясь к югу, также отразили наступление войск царств Хань и Вэй, являвшихся тогда союзниками царства Цинь.[3] Тем не менее чжаоские армии тоже понесли существенные потери, и отступили, чтобы прикрыть столицу царства город Ханьдань.

Природные бедствия последующих лет (землетрясение в области Дай в 231 до н. э.и сильная засуха в 230 до н. э., вызвавшая голод) существенно подорвали обороноспособность Чжао, и Цинь, используя это обстоятельство, в 229 до н. э. направило против Чжао огромные силы. Циньские армии, руководимые генералом Ван Цзянем, наступали с запада, а силы во главе Ян Дуаньхэ и Цзян Хуем шли с юга, из района Хэнэя.[4] Поскольку циньские войска в полевом сражении обладали значительным превосходством, Ли Му снова укрыл войска за мощными укреплениями, и ситуация стала патовой: циньцы при безуспешных попытках атаковать чжаоские укрепления несли большие потери, в то время как чжаоский полководец не желал выводить войска из укреплений и вести полевое сражение с численно превосходящим противником.

Тогда циньцы в очередной раз сделали ставку на интриги, чтобы устранить талантливого полководца, которого не сумели победить в сражении. Подкупив большим количеством золота все того же первого министра Го Кая, циньские агенты смогли очернить Ли Му, обвинив его в подготовке мятежа и сговоре с циньцами. Циньская интрига достигла успеха, в результате чего Ли Му был снят с должности и казнён, а его заместитель генерал Сыма Шан смещен с поста. Произошло это в правление Цяна, сына предыдущего правителя от наложницы-танцовщицы. Престол Цян-вану достался благодаря уговорам матери в ущерб правам законного наследника, сына жены. На пост чжаоского главнокомандующего был поставлены генерал Чжао Цун и циский полководец Янь Цзюй, не имевшие способностей, сравнимых с полководческим талантом Ли Му.

Узнав о казни великого чжаоского генерала, через три месяца циньцы атаковали и разбили чжаоские войска. Чжао Цун погиб в бою, Янь Цзюй бежал. После этого циньские войска в 228 году до н. э. захватили Чжао, взяв его правителя Цяна (Ю-мяо-вана) в плен. Через шесть лет в 222 году до н. э. циньцы оккупировали последний незахваченный ими клочок чжаоской земли в области Дай и взяли его правителя Дай-вана в плен. Царство Чжао было окончательно уничтожено и навсегда исчезло со страниц истории.

Критика историографических источников

Анализ структуры 81-й главы «Исторических записей» Сыма Цяня, где сообщается о подвигах Ли Му, показывает однако, что данный сюжет является поздней интерполяцией в текст главы, а наименование «хунну» использовано в собирательном значении, как общее типичное для эпохи Хань обозначение «северных варваров».[1] [1]

Миняев С. С. Чжаоский полководец Ли Му и его борьба с «сюнну»// Записки ИИМК РАН, вып. 9, СС. 123—131. СПб, «Дмитрий Буланин», 2014.

Напишите отзыв о статье "Ли Му"

Примечания

  1. www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Mat_sunnu_1/pril1.phtml
  2. [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Tom_II/frametext5.htm Neue Seite 10]
  3. www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Tom_VII/text81.phtml
  4. [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/I/Syma_Tsjan/Tom_II/frametext6.htm Neue Seite 10]

Отрывок, характеризующий Ли Му

Паулучи, не знавший по немецки, стал спрашивать его по французски. Вольцоген подошел на помощь своему принципалу, плохо говорившему по французски, и стал переводить его слова, едва поспевая за Пфулем, который быстро доказывал, что все, все, не только то, что случилось, но все, что только могло случиться, все было предвидено в его плане, и что ежели теперь были затруднения, то вся вина была только в том, что не в точности все исполнено. Он беспрестанно иронически смеялся, доказывал и, наконец, презрительно бросил доказывать, как бросает математик поверять различными способами раз доказанную верность задачи. Вольцоген заменил его, продолжая излагать по французски его мысли и изредка говоря Пфулю: «Nicht wahr, Exellenz?» [Не правда ли, ваше превосходительство? (нем.) ] Пфуль, как в бою разгоряченный человек бьет по своим, сердито кричал на Вольцогена:
– Nun ja, was soll denn da noch expliziert werden? [Ну да, что еще тут толковать? (нем.) ] – Паулучи и Мишо в два голоса нападали на Вольцогена по французски. Армфельд по немецки обращался к Пфулю. Толь по русски объяснял князю Волконскому. Князь Андрей молча слушал и наблюдал.
Из всех этих лиц более всех возбуждал участие в князе Андрее озлобленный, решительный и бестолково самоуверенный Пфуль. Он один из всех здесь присутствовавших лиц, очевидно, ничего не желал для себя, ни к кому не питал вражды, а желал только одного – приведения в действие плана, составленного по теории, выведенной им годами трудов. Он был смешон, был неприятен своей ироничностью, но вместе с тем он внушал невольное уважение своей беспредельной преданностью идее. Кроме того, во всех речах всех говоривших была, за исключением Пфуля, одна общая черта, которой не было на военном совете в 1805 м году, – это был теперь хотя и скрываемый, но панический страх перед гением Наполеона, страх, который высказывался в каждом возражении. Предполагали для Наполеона всё возможным, ждали его со всех сторон и его страшным именем разрушали предположения один другого. Один Пфуль, казалось, и его, Наполеона, считал таким же варваром, как и всех оппонентов своей теории. Но, кроме чувства уважения, Пфуль внушал князю Андрею и чувство жалости. По тому тону, с которым с ним обращались придворные, по тому, что позволил себе сказать Паулучи императору, но главное по некоторой отчаянности выражении самого Пфуля, видно было, что другие знали и он сам чувствовал, что падение его близко. И, несмотря на свою самоуверенность и немецкую ворчливую ироничность, он был жалок с своими приглаженными волосами на височках и торчавшими на затылке кисточками. Он, видимо, хотя и скрывал это под видом раздражения и презрения, он был в отчаянии оттого, что единственный теперь случай проверить на огромном опыте и доказать всему миру верность своей теории ускользал от него.
Прения продолжались долго, и чем дольше они продолжались, тем больше разгорались споры, доходившие до криков и личностей, и тем менее было возможно вывести какое нибудь общее заключение из всего сказанного. Князь Андрей, слушая этот разноязычный говор и эти предположения, планы и опровержения и крики, только удивлялся тому, что они все говорили. Те, давно и часто приходившие ему во время его военной деятельности, мысли, что нет и не может быть никакой военной науки и поэтому не может быть никакого так называемого военного гения, теперь получили для него совершенную очевидность истины. «Какая же могла быть теория и наука в деле, которого условия и обстоятельства неизвестны и не могут быть определены, в котором сила деятелей войны еще менее может быть определена? Никто не мог и не может знать, в каком будет положении наша и неприятельская армия через день, и никто не может знать, какая сила этого или того отряда. Иногда, когда нет труса впереди, который закричит: „Мы отрезаны! – и побежит, а есть веселый, смелый человек впереди, который крикнет: «Ура! – отряд в пять тысяч стоит тридцати тысяч, как под Шепграбеном, а иногда пятьдесят тысяч бегут перед восемью, как под Аустерлицем. Какая же может быть наука в таком деле, в котором, как во всяком практическом деле, ничто не может быть определено и все зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, про которую никто не знает, когда она наступит. Армфельд говорит, что наша армия отрезана, а Паулучи говорит, что мы поставили французскую армию между двух огней; Мишо говорит, что негодность Дрисского лагеря состоит в том, что река позади, а Пфуль говорит, что в этом его сила. Толь предлагает один план, Армфельд предлагает другой; и все хороши, и все дурны, и выгоды всякого положения могут быть очевидны только в тот момент, когда совершится событие. И отчего все говорят: гений военный? Разве гений тот человек, который вовремя успеет велеть подвезти сухари и идти тому направо, тому налево? Оттого только, что военные люди облечены блеском и властью и массы подлецов льстят власти, придавая ей несвойственные качества гения, их называют гениями. Напротив, лучшие генералы, которых я знал, – глупые или рассеянные люди. Лучший Багратион, – сам Наполеон признал это. А сам Бонапарте! Я помню самодовольное и ограниченное его лицо на Аустерлицком поле. Не только гения и каких нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших высших, человеческих качеств – любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, что он делает, очень важно (иначе у него недостанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец. Избави бог, коли он человек, полюбит кого нибудь, пожалеет, подумает о том, что справедливо и что нет. Понятно, что исстари еще для них подделали теорию гениев, потому что они – власть. Заслуга в успехе военного дела зависит не от них, а от того человека, который в рядах закричит: пропали, или закричит: ура! И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен!“
Так думал князь Андрей, слушая толки, и очнулся только тогда, когда Паулучи позвал его и все уже расходились.
На другой день на смотру государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии.


Ростов перед открытием кампании получил письмо от родителей, в котором, кратко извещая его о болезни Наташи и о разрыве с князем Андреем (разрыв этот объясняли ему отказом Наташи), они опять просили его выйти в отставку и приехать домой. Николай, получив это письмо, и не попытался проситься в отпуск или отставку, а написал родителям, что очень жалеет о болезни и разрыве Наташи с ее женихом и что он сделает все возможное для того, чтобы исполнить их желание. Соне он писал отдельно.
«Обожаемый друг души моей, – писал он. – Ничто, кроме чести, не могло бы удержать меня от возвращения в деревню. Но теперь, перед открытием кампании, я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел свое счастие своему долгу и любви к отечеству. Но это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и все любим тобою, я брошу все и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди».
Действительно, только открытие кампании задержало Ростова и помешало ему приехать – как он обещал – и жениться на Соне. Отрадненская осень с охотой и зима со святками и с любовью Сони открыли ему перспективу тихих дворянских радостей и спокойствия, которых он не знал прежде и которые теперь манили его к себе. «Славная жена, дети, добрая стая гончих, лихие десять – двенадцать свор борзых, хозяйство, соседи, служба по выборам! – думал он. Но теперь была кампания, и надо было оставаться в полку. А так как это надо было, то Николай Ростов, по своему характеру, был доволен и той жизнью, которую он вел в полку, и сумел сделать себе эту жизнь приятною.
Приехав из отпуска, радостно встреченный товарищами, Николай был посылал за ремонтом и из Малороссии привел отличных лошадей, которые радовали его и заслужили ему похвалы от начальства. В отсутствие его он был произведен в ротмистры, и когда полк был поставлен на военное положение с увеличенным комплектом, он опять получил свой прежний эскадрон.
Началась кампания, полк был двинут в Польшу, выдавалось двойное жалованье, прибыли новые офицеры, новые люди, лошади; и, главное, распространилось то возбужденно веселое настроение, которое сопутствует началу войны; и Ростов, сознавая свое выгодное положение в полку, весь предался удовольствиям и интересам военной службы, хотя и знал, что рано или поздно придется их покинуть.
Войска отступали от Вильны по разным сложным государственным, политическим и тактическим причинам. Каждый шаг отступления сопровождался сложной игрой интересов, умозаключений и страстей в главном штабе. Для гусар же Павлоградского полка весь этот отступательный поход, в лучшую пору лета, с достаточным продовольствием, был самым простым и веселым делом. Унывать, беспокоиться и интриговать могли в главной квартире, а в глубокой армии и не спрашивали себя, куда, зачем идут. Если жалели, что отступают, то только потому, что надо было выходить из обжитой квартиры, от хорошенькой панны. Ежели и приходило кому нибудь в голову, что дела плохи, то, как следует хорошему военному человеку, тот, кому это приходило в голову, старался быть весел и не думать об общем ходе дел, а думать о своем ближайшем деле. Сначала весело стояли подле Вильны, заводя знакомства с польскими помещиками и ожидая и отбывая смотры государя и других высших командиров. Потом пришел приказ отступить к Свенцянам и истреблять провиант, который нельзя было увезти. Свенцяны памятны были гусарам только потому, что это был пьяный лагерь, как прозвала вся армия стоянку у Свенцян, и потому, что в Свенцянах много было жалоб на войска за то, что они, воспользовавшись приказанием отбирать провиант, в числе провианта забирали и лошадей, и экипажи, и ковры у польских панов. Ростов помнил Свенцяны потому, что он в первый день вступления в это местечко сменил вахмистра и не мог справиться с перепившимися всеми людьми эскадрона, которые без его ведома увезли пять бочек старого пива. От Свенцян отступали дальше и дальше до Дриссы, и опять отступили от Дриссы, уже приближаясь к русским границам.