Луций Эмилий Павел Македонский

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Луций Эмилий Павел Македонский
Lucius Aemilius Paulus Macedonicus<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">П. Пейрон. «Царь Персей Македонский перед Эмилием Павлом» (1802)</td></tr>

Консул Римской республики
182 и 168 до н. э.
 
Рождение: ок. 229 до н. э.
Смерть: 160 до н. э.(-160)
Отец: Луций Эмилий Павел
Супруга: 1. Папирия (дочь Гая Папирия Мазона)
2. имя неизвестно
Дети: от первого брака:
1. Квинт Фабий Максим Эмилиан
2. Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский
3. Эмилия Прима
4. Эмилия Секунда
от второго брака:
5, 6. два сына (имена неизвестны)
7. Эмилия Терция

Луций Эмилий Павел Македонский (лат. Lucius Aemilius Paulus Macedonicus) — политик и полководец Древнего Рима, консул 182 и 168 годов до н. э.





Ранняя карьера

Луций родился около 229 года до н. э.[1] в семье Луция Эмилия Павла. Их семья принадлежала к древнему патрицианскому роду Эмилиев. После смерти отца, погибшего в 216 году в битве при Каннах, Луций стал главой семьи.

Первое упоминание о Луции Эмилии относится к 194 году до н. э., когда он в качестве одного из триумвиров руководил обустройством римской колонии в Кротоне[2]. В конце 193 года вместе с Марком Эмилием Лепидом он был избран курульным эдилом[3]. Согласно Плутарху граждане Рима предпочли его двенадцати другим претендентам, каждый из которых впоследствии стал консулом[4]. Совместно они осудили многих скотопромышленников и на взысканные деньги установили позолоченные щиты на кровле храма Юпитеру. Также они соорудили два портика на римском форуме[3].

В 191 году до н. э. Луций Эмилий был избран претором и получил в управление Дальнюю Испанию[5]. Здесь ему пришлось вести войну с лузитанами. В сражении у Ликона, города баститанов, он потерпел поражение, потеряв 6000 солдат убитыми[6]. Но в следующем году Эмилий Павел одержал победу. Потери противника в этом сражении составили 18000 убитых и 2300 взятых в плен[7]. На время обстановка в Испании была разряжена.

В 189 году Павел вернулся в Рим. Первым делом он решил добиваться консульства, но получил его только в 182 году после трёх неудачных попыток[8]. В следующем году в ранге проконсула он был отправлен в Лигурию против населявших эту область ингавнов, которые занимались морским разбоем и представляли угрозу для римских торговцев. Победив это племя, Луций Эмилий распорядился срыть укрепления городов и изъять все боевые корабли[9][10]. За эту победу он получил триумф[11]. Позже Луций Эмилий ещё раз выставлял свою кандидатуру на консульских выборах, но потерпел неудачу и оставил эти попытки[9]. Следующие 13 лет он провёл в Риме, занимаясь образованием своих детей[9].

Третья Македонская война

В 171 году до н. э. Рим развязал войну с македонским царём Персеем. Но римские командиры долго не могли достичь каких-либо успехов в этом противостоянии. Поэтому римляне потребовали, чтобы во главе армии стал полководец с большим опытом и выдающимися способностями, при этом настояв, чтобы именно Луций Эмилий взял на себя ведение войны. Поначалу он был не расположен выполнить их просьбу ввиду того, что к тому моменту ему уже исполнилось 60 лет, а также он помнил свои неудачи в консульских выборах. Но всё же он уступил народной просьбе и соответственно в 169 году был избран консулом во второй раз совместно с Гаем Лицинием Крассом. Он прибыл в Македонию в начале лета 168 года и уже 22 июня нанёс Персею сокрушительное поражение в битве при Пидне. Эта победа решила исход войны. Вскоре македонский царь сдался римлянам и был доставлен к Луцию Эмилию, который отнёсся к своему пленнику с большим почтением и доброжелательностью.

Павел оставался в Македонии в течение большей части следующего года как проконсул. В 167 году он совершил путешествие по Греции, в ходе которого снял множество поводов для недовольства со стороны местных жителей, делая им подарки из захваченной казны царя. По возвращении в Македонию Эмилий Павел устроил комиссию по урегулированию македонских дел, в состав которой помимо него вошли десять посланников сената.

Прежде чем покинуть Грецию, Эмилий Павел по приказу сената отправился с армией в Эпир, где отдал своим солдатам на разграбление семьдесят городов за то, что они были в союзе с Персеем. Эпир был опустошен — по сообщению Плутарха, в рабство было обращены 150 тысяч эпиротов, главным образом из племени молоссов, подержавшего македонян. Все достояние побежденных было захвачено и разделено среди солдат, каждому из которых, по сообщению Ливия, досталось по 200 денариев (Liv. XLV.34)[12]. Ещё больше отнято в пользу римской казны — Павел внёс тогда в казну столько денег, что все налоги с римских граждан не взимались вплоть до консульства Гирция и Пансы.

После завершения карательной операции Павел незамедлительно проследовал до Орика, где организовал погрузку войск на корабли, и переправился в Италию.

Луций Эмилий вернулся в Италию в конце 167 года. Добыча, которую он привёз с собой из Македонии и передал в римскую казну, имела огромную ценность. В связи с этим солдаты были возмущены тем, что получили настолько малую долю. Именно поэтому право на проведение триумфа он получил со значительным сопротивлением. Триумф, который проходил в конце ноября 167 до н. э., был самым великолепным из тех, что Рим видел. Он продолжался три дня и подробно описан у Плутарха. Перед триумфальной колесницей Эмилия Павла шёл пленённый македонский царь и его дети, а позади неё двое сыновей триумфатора — Квинт Фабий Максим Эмилиан и Публий Корнелий Сципион Эмилиан. Но триумф завоевателя был омрачён семейной трагедией. В это же время он потерял двух своих младших сыновей; четырнадцатилетний мальчик погиб за пять дней до триумфа, а двенадцатилетний через три дня после его окончания[13]. Потеря была ещё тяжелее в связи с тем, что у Эмилия Павла не осталось более сыновей, которые бы передали его имя потомкам.

В 164 году Эмилий Павел был назначен цензором совместно с Квинтом Марцием Филиппом. В 160 году он умер после долгой и мучительной болезни. Состояние, которое он оставил после себя, было настолько мало, что его едва хватило на то, чтобы выплатить вдове причитающееся ей приданое[14]. Старшие сыновья Эмилия Павла устроили в его честь погребальные игры, на которых была представлена пьеса Теренция «Братья».

Семья

Эмилий Павел был женат дважды. Его первая жена Папирия была дочерью консула 231 до н. э. Гая Папирия Мазона. У них было четверо детей: два сына, отданные на усыновление Фабиям и Корнелиям Сципионам, и две дочери, ставшие жёнами Марка Порция Катона Лициниана и Квинта Элия Туберона. Позже он развёлся с Папирией. От второй жены, имя которой не упоминается, он имел двух сыновей, умерших в раннем возрасте, и дочь, которая была ещё ребёнком в то время, как её отец был избран консулом во второй раз.

Напишите отзыв о статье "Луций Эмилий Павел Македонский"

Примечания

  1. Плутарх, 2001, Эмилий Павел, 10.
  2. Тит Ливий, 1994, ХХХIV, 45.
  3. 1 2 Тит Ливий, 1994, ХХХV, 10.
  4. Плутарх, 2001, Эмилий Павел, 3.
  5. Тит Ливий, 1994, ХХХV, 24; ХХХVI, 2.
  6. Тит Ливий, 1994, ХХХVII, 46.
  7. Тит Ливий, 1994, ХХХVII, 57.
  8. Аврелий Виктор, 1997, 56.
  9. 1 2 3 Плутарх, 2001, Эмилий Павел, 6.
  10. Тит Ливий, 1994, ХL, 28.
  11. Тит Ливий, 1994, ХL, 34.
  12. [superinf.ru/view_helpstud.php?id=2674 Римская провинция Азия и начало 1 Митридатовой войны]
  13. Плутарх, 2001, Эмилий Павел, 35.
  14. Плутарх, 2001, Эмилий Павел, 4.

Ссылки

  • [quod.lib.umich.edu/m/moa/ACL3129.0003.001/162?rgn=full+text;view=image Луций Эмилий Павел Македонский] (англ.). — в Smith's Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology.

Отрывок, характеризующий Луций Эмилий Павел Македонский

Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их, очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.
– Сколько раз я вас просила, – сказала она, – не брать моих вещей, у вас есть своя комната.
Она взяла от Николая чернильницу.
– Сейчас, сейчас, – сказал он, мокая перо.
– Вы всё умеете делать не во время, – сказала Вера. – То прибежали в гостиную, так что всем совестно сделалось за вас.
Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
– И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, – всё одни глупости!
– Ну, что тебе за дело, Вера? – тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.
– Очень глупо, – сказала Вера, – мне совестно за вас. Что за секреты?…
– У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, – сказала Наташа разгорячаясь.
– Я думаю, не трогаете, – сказала Вера, – потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
– Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, – сказал Борис. – Я не могу жаловаться, – сказал он.
– Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, – сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. – За что она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, – сказала она, обращаясь к Вере, – потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis [мадам Жанлис] (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие – делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, – проговорила она скоро.
– Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком…
– Ну, добилась своего, – вмешался Николай, – наговорила всем неприятностей, расстроила всех. Пойдемте в детскую.
Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.
– Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, – сказала Вера.
– Madame de Genlis! Madame de Genlis! – проговорили смеющиеся голоса из за двери.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, улыбнулась и видимо не затронутая тем, что ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу. Глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее.

В гостиной продолжался разговор.
– Ah! chere, – говорила графиня, – и в моей жизни tout n'est pas rose. Разве я не вижу, что du train, que nous allons, [не всё розы. – при нашем образе жизни,] нашего состояния нам не надолго! И всё это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает что. Да что обо мне говорить! Ну, как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Annette, как это ты, в свои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
– Ах, душа моя! – отвечала княгиня Анна Михайловна. – Не дай Бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, – продолжала она с некоторою гордостью. – Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого нибудь из этих тузов, я пишу записку: «princesse une telle [княгиня такая то] желает видеть такого то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, что мне надо. Мне всё равно, что бы обо мне ни думали.
– Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? – спросила графиня. – Ведь вот твой уже офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
– Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на всё согласился, доложил государю, – говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
– Что он постарел, князь Василий? – спросила графиня. – Я его не видала с наших театров у Румянцевых. И думаю, забыл про меня. Il me faisait la cour, [Он за мной волочился,] – вспомнила графиня с улыбкой.
– Всё такой же, – отвечала Анна Михайловна, – любезен, рассыпается. Les grandeurs ne lui ont pas touriene la tete du tout. [Высокое положение не вскружило ему головы нисколько.] «Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, – он мне говорит, – приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Nathalieie, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастья. А обстоятельства мои до того дурны, – продолжала Анна Михайловна с грустью и понижая голос, – до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает всё, что я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, a la lettre [буквально] нет гривенника денег, и я не знаю, на что обмундировать Бориса. – Она вынула платок и заплакала. – Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении… Одна моя надежда теперь на графа Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника, – ведь он крестил Борю, – и назначить ему что нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут: мне не на что будет обмундировать его.
Графиня прослезилась и молча соображала что то.
– Часто думаю, может, это и грех, – сказала княгиня, – а часто думаю: вот граф Кирилл Владимирович Безухой живет один… это огромное состояние… и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
– Он, верно, оставит что нибудь Борису, – сказала графиня.
– Бог знает, chere amie! [милый друг!] Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я всё таки поеду сейчас к нему с Борисом и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, что хотят, мне, право, всё равно, когда судьба сына зависит от этого. – Княгиня поднялась. – Теперь два часа, а в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
– Прощай, душа моя, – сказала она графине, которая провожала ее до двери, – пожелай мне успеха, – прибавила она шопотом от сына.
– Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chere? – сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. – Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chere. Ну, посмотрим, как то отличится нынче Тарас. Говорит, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.


– Mon cher Boris, [Дорогой Борис,] – сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухого. – Mon cher Boris, – сказала мать, выпрастывая руку из под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, – будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher, будь мил, как ты умеешь быть…
– Ежели бы я знал, что из этого выйдет что нибудь, кроме унижения… – отвечал сын холодно. – Но я обещал вам и делаю это для вас.
Несмотря на то, что чья то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.