Людовик I Благочестивый

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Людовик I Благочестивый
лат. Hludovicus Pius,
фр. Louis le Pieux, нем. Ludwig der Fromme
<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Людовик I Благочестивый, император Запада.
Картина Жана-Жозефа Дасси.</td></tr>

император Запада
28 января 814 — 20 июня 840
Коронация: 5 октября 816, Реймсский собор, Реймс, Франция
Предшественник: Карл Великий
Преемник: Лотарь I
король франков
11 сентября 813 — 20 июня 840
Коронация: 11 сентября 813, Ахенский собор, Ахен, Германия
Соправитель: Карл Великий (11 сентября 813 — 28 января 814)
Предшественник: Карл Великий
король Аквитании
781 — август 814
Коронация: 781, собор Святого Петра, Рим, Италия
Предшественник: должность учреждена
Преемник: Пипин I Аквитанский
 
Вероисповедание: христианство
Рождение: 778(0778)
Шассеню-дю-Пуату, Франция
Смерть: 20 июня 840(0840-06-20)
Ингельхайм-ам-Райн, Германия
Место погребения: Церковь Св. Арнульфа, Мец, Франция
Род: Каролинги
Отец: Карл Великий
Мать: Хильдегарда из Винцгау
Супруга: 1-я: Ирменгарда из Хеспенгау
2-я: Юдифь Баварская
наложница: Теоделинда Санская
Дети: От 1-го брака:
сыновья: Лотарь I, Пипин I и Людовик II
дочери: Берта, Хильдегарда и Ротруда
От 2-го брака:
сын: Карл II Лысый
дочь: Гизела
От наложницы:
сын: Арнульф Санский
дочь: Альпаис (Эльфейд)

Людо́вик I Благочести́вый (лат. Hludovicus Pius, фр. Louis le Pieux, нем. Ludwig der Fromme; апрель/сентябрь 778 — 20 июня 840) — король Аквитании (781—814), король франков и император Запада (814—840) из династии Каролингов.

Людовик Благочестивый стал последним единовластным правителем единого Франкского государства. Унаследовав трон после смерти своего отца, императора Карла Великого, Людовик успешно продолжил отцовскую политику реформ, но последние годы его правления прошли в войнах против собственных сыновей и внешних врагов. Государство оказалось в глубоком кризисе, который через несколько лет после его смерти привёл к распаду империи и образованию на её месте нескольких государств — предшественников современных Германии, Италии и Франции.





Рождение и характер Людовика

О дате рождения Людовика известно немного. «Анналы королевства франков», фиксировавшие все важнейшие события в государстве за текущий год, ни словом не упоминают об этом событии. Лишь в сочинениях позднейших хронистов сообщается, что это произошло в 778 году — незадолго до возвращения Карла Великого из испанского похода. Родился Людовик на вилле Кассиногилум (лат. Cassinogilum)[1], получив первым из Каролингов имя «Людовик»[2]. У Людовика был брат-близнец, получивший имя Лотарь (первым из Каролингов), но умер младенцем[3][4][5].

Подобно отцу, Людовик был прост в привычках и воздержан в пище[6]. Он имел глубокие знания в богословии и свободных науках, говорил не только по-романски и по-немецки, но также и на латыни, а греческий язык понимал. Его управление Аквитанией современники признавали разумным, а принятые им меры по уменьшению налогов были распространены Карлом Великим на всю Франкскую империю[4][7].

По словам Астронома, в Людовике рано проявились недостатки, которые неблаготворно отразились на нём как на правителе: он не умел верно судить о людях и поэтому часто слушал дурных советников, был слишком усерден к Церкви и до расточительности щедр к духовенству, не мог удерживать вельмож от притеснения народа. У него не было многих качеств, нужных для управления столь обширным государством, окружённым воинственными соседями. Он сам чувствовал, что не рожден быть государем. Если бы его не удерживали друзья и жена Ирменгарда, то он, подобно своему двоюродному деду Карломану, мог бы покинуть престол ради жизни монаха[8].

Король Аквитании (781—813)

Начало правления

Чтобы обезопасить границы королевства после поражения от басков в Ронсевале в 778 году Карл Великий возродил Аквитанское королевство. Его королём он назначил своего новорожденного сына Людовика. В 781 году Людовик был коронован в Риме как король Аквитании папой Адрианом I. Управлять королевством при малолетнем короле были назначены регенты[3][9][10].

Аквитанское окружение Людовика составляли преимущественно люди духовного сословия: монах Бенедикт Анианский, ставший со временем главным советником короля по церковным вопросам; священник Элизахар, глава королевской канцелярии; королевский библиотекарь Эббон, занявший позднее архиепископскую кафедру в Реймсе. Именно им юный король был обязан ранним пробуждением крайней религиозности[4][11][12].

Карл всячески стремился пробудить у Людовика интерес к светским делам, дал ему хорошее образование и прекрасную выучку в военных делах, заставлял каждый год участвовать в военных походах против саксов, авар, мавров, в Италию на помощь брату Пипину. Готовясь к престолу, Людовик по воле отца принимал посольства[13].

В 794 году Карл женил сына на красавице Ирменгарде, дочери графа Инграмна[3][13].

Войны с маврами

В 793 году эмир Кордовы Хишам I предпринял поход в Септиманию и нанес на берегу реки Орб (около Нарбонны) поражение Гильому, назначенному в 790 году графом Тулузы. Однако, встретив упорное сопротивление, мавры были вынуждены отступить[14].

В 794 году 16-летний Людовик принял в Тулузе послов короля Астурии Альфонса II, с которым он заключил союз против мавров. Также он принял послов Бахалука, предводителя сарацин и правителя горной области близ Аквитании, который просил мира и прислал дары. В это же время он распорядился насчёт надёжной охраны Аквитании: укрепил город Вик, замки Кардону, Картасерру и остальные города, некогда покинутые; вновь населил их и поручил их защиту графу Боррелю. В 799 году власть франков распространилась на Балеарские острова[15][13].

В 800 году Людовик предпринял поход в Испанию. Когда он подошёл к Барселоне, вали этого города Саадун аль-Руайни[16] признал власть франков, но город не сдал. Миновав Барселону, король захватил и разрушил Лериду. Затем, опустошив и другие поселения, он дошёл до Уэски, но город взять не смог и ограничился разорением окрестностей.

В 801 году Людовику удалось хитростью выманить правителя Барселоны Саадуна в Нарбонну и силой отправить к императору. Он уже готовился выступить на Барселону, когда восстание в Васконии отвлекло его. Подавив восстание с необычайной жестокостью, Людовик снова двинулся к Барселоне; там он разделил войско на три части, одну оставил при себе в Руссильоне, другую предназначил для штурма города (ею командовал Ростан (Ростанген), граф Жироны), третья же часть, под командованием Гильома должна была прикрывать границу со стороны Сарагосы, чтобы на осаждавших внезапно не напали мавры. Осаждённые в городе послали в Кордову за помощью. Эмир Хишам I сразу отправил войско им на помощь, но оно было разбито Гильомом, который после этого присоединился к осаждавшим город. Вскоре осажденные стали испытывать жесточайший голод. Когда франки поняли, что город изнурен долгой осадой и вот-вот падёт, они призвали Людовика, чтобы он лично принял капитуляцию, прославив своё имя захватом мощнейшей крепости. Однако защитники Барселоны продолжали стойко держаться, надеясь на трудности франков в период зимних холодов. Тогда и франки начали готовиться к зимней осаде. Увидев это, жители города предали своего вали Харуна[17], родича и преемника Саадуна, и сдали город. Оставив там для охраны Беру, сына Гильома, получившего титул графа Барселоны, Людовик вернулся в Аквитанию. Захват Барселоны положил начало созданию Испанской марки — пограничного форпоста, призванного обезопасить население Аквитании от набегов мавров[15][18].

Летом 802 года Людовик вновь вторгся в Испанию. Были взяты города Таррагона, Ортона и Луцера, полностью разорена вся округа до самой Тортосы. Затем он разделил своё войско на две части; большую из них сам повёл на Тортосу (не достигнув там результата), а остальному войску приказал перейти через реку Эбро, скрытно зайти в тыл маврам и внезапно напасть на них. Таким образом, франки дошли до города Вилла-Рубеа и разграбили его, но скоро мавры собрали большое войско и перекрыли франкам путь к отступлению в долине Валла-Ибана, природное расположение которой давало возможность уничтожить всё войско франков. Местные жители провели войска франков через горный перевал в тыл мавров. Мавры были разгромлены и бежали[19]. Людовик за помощь, оказанную в борьбе с сарацинами, в 805 году даровал Великую Хартию свободы (Magna Carta) общине жителей Андорры[20].

В 806 году в Памплоне произошёл мятеж, целью которого было вновь передать город под власть мавров. Для его подавления Людовик послал в город армию, после чего правитель Памплоны граф Веласко признал над собой власть императора франков, а сама Памплона в качестве графства была включена в создаваемую для защиты от мусульман Испанскую марку[21][22].

Вскоре король Людовик стал готовиться к новому походу в Испанию. Однако, отец поручил ему защиту побережья от норманнских набегов, а для руководства походом в Испанию прислал Ингоберта. В 809 году войско франков вновь выступило к Тортосе, причём на лошадях и мулах везли разобранные корабли. Основная часть войска, как и в первый раз, сразу двинулась на Тортосу во главе с Ингобертом. Меньшая же часть, с кораблями на повозках, тайно двинулась в обход, потом на кораблях, вместе с лошадьми переправилась через Эбро, намереваясь зайти в тыл врага. Однако этот план провалился: мавры узнали о приближении франков и Абайдун, правитель Тортосы с большими силами напал на этот отряд. Хотя франкам удалось отразить нападение, но внезапного удара уже не получилось, и франки вынуждены были отступить. Ничего не добилась и основная армия, осаждавшая Тортосу[23][24].

В 810 году Людовик лично возглавил поход на Тортосу. Карл Великий прислал ему в помощь большое войско. Подступив к городу, Людовик непрерывно атаковал, применяя тараны и другие осадные орудия и, проломив стены, через сорок дней после начала осады взял город. Падение Тортосы было значительной потерей сарацин[24].

В 811 году Людовик приказал собрать войско и послал его против Уэски. Войском командовал присланный от отца полководец Хериберт. До поздней осени они осаждали Уэску, но не добились ощутимых результатов[25].

Мятеж в Васконии

Летом 812 года Людовик был должен подавлять мятеж басков, которые задумали отпасть от него. Разорив всю округу города Дакс, он добился их покорности. Затем, с трудом перейдя через Пиренеи, Людовик спустился к Памплоне, где провёл заседание королевского совета и упорядочил управление Испанской маркой. На его обратном пути баски, нарушив клятву верности, попытались заманить Людовика в засаду, однако их заговор был раскрыт. Франки захватили жён и детей басков в качестве заложников и, прикрываясь ими, вернулись на родину. В этом же году франки заключили мир с арабами Испании[15][26].

В результате походов Людовика на юге в качестве защиты от арабов была создана Испанская марка, простиравшаяся до реки Эбро и включавшая современные Каталонию, Наварру и часть Арагона. Её столицей была Барселона, а сама марка поделена на 10—12 графств. Это завоевание дало защиту Аквитании от набегов арабов. Христианскому населению Испании была обеспечена поддержка в борьбе с мусульманскими правителями[4][27][28].

Император франков (814—840)

Начало правления

После смерти старших сыновей[29] Карл Великий в 813 году призвал Людовика к себе в Ахенский дворец. Здесь он пожаловал ему императорский титул и объявил своим соправителем и наследником. 11 сентября состоялась торжественная коронация Людовика[27]. В ноябре он отправился обратно в Аквитанию, но в январе 814 года вернулся из-за смерти отца уже в качестве императора франков[3][30][31].

Ещё до своего приезда в Ахен Людовик сделал распоряжения, сильно изменившие жизнь двора. Прежде всего он приказал взять под стражу любовников своих сестёр, чья легкомысленная жизнь уже давно возмущала его, а самих сестёр разослал по монастырям. Прибыв во дворец, Людовик произвёл раздел личного имущества Карла. Он ничего не дал его побочным детям, зато сделал щедрые пожертвования в церкви и монастыри. Вслед за тем он удалил всех неприятных ему людей, большинство из которых были многолетними соратниками его отца и заменил их теми, кто был при его дворе в Аквитании[27]. Племянник Людовика, король Бернард Итальянский, сын его брата Пипина, приехал к нему как вассал, смиренно выразив покорность. Людовик отпустил его обратно в Италию, но приказал не спускать с него глаз[32][33][34]

Людовик, став императором, предпринял меры для прекращения беззаконий и произвола чиновников, провёл генеральный сейм, на котором принял многочисленные иноземные посольства, произвёл подтверждение ранее сделанных в пользу Церкви дарений[3][35].

В июне 816 года умер папа Лев III. Через 10 дней был избран новый папа, Стефан IV (V). Поскольку он был избран без согласия Людовика, то послал императору уведомление о своем избрании, приказав римлянам присягнуть на верность императору. Желая лично увидеть нового императора Запада, папа приехал во Франкское государство. Людовик торжественно встретил его в Реймсе и трижды пал пред ним на землю. 5 октября 816 года папа Стефан торжественно короновал Людовика и его жену Ирменгарду золотой короной, привезённой с собой. Людовик стал первым монархом, коронованным в Реймсском соборе, который на следующую тысячу лет (вплоть до 1825 года) станет традиционным местом коронации французских правителей[3][36][37].

Ordinatio imperii и восстание Бернарда Итальянского

Желая закрепить наследственные права своих сыновей, Людовик I Благочестивый в июле 817 года в Ахене обнародовал Акт «О порядке в Империи» (Ordinatio imperii). В нём сообщалось о выделении младшим сыновьям императора собственных владений: Пипин получал Аквитанию, Васконию и Испанскую марку, а Людовик — Баварию и Каринтию. Старший сын Людовика Благочестивого, Лотарь, объявлялся соправителем отца с титулом со-императора. По мнению современных историков, территории, которые должны были перейти к Лотарю, составляли значительную часть Франкского королевства: они включали земли Нейстрии, Австразии, Саксонии, Тюрингии, Алеманнии, Септимании, Прованса и Италии. О короле Италии Бернарде в акте не было сказано ни слова[38][39][32][40][41].

Пренебрежение его правами как правителя Италии вызвало недовольство Бернарда, и осенью 817 года он поднял мятеж против императора. Людовик немедленно двинулся с войском в Италию. Будучи не в силах сопротивляться имперской армии, Бернард поспешил к Людовику, чтобы оправдаться и вымолить прощение, но был арестован вместе с лицами, подозреваемыми в причастности к мятежу (в том числе, сводными братьями императора Дрого и Гуго). В апреле 818 года суд в Ахене приговорил Бернарда к смерти, но Людовик заменил её ослеплением, которое было проведено столь жестоко, что через 2 дня после него (17 апреля) Бернард скончался. Остальные участники мятежа понесли более мягкие наказания (часть была пострижена в монахи, часть лишилась своих должностей и имущества)[42][43][44][45].

Фактическая казнь члена королевской семьи произвела тяжёлое впечатление на франкскую знать. Императора стали обвинять в излишней жестокости по отношению к Бернарду. Вскоре Людовик Благочестивый изменил своё мнение на обстоятельства мятежа, в октябре 821 года в Тионвиле было объявлено о помиловании их участников. Им было возвращено имущество и должности, однако лица, постриженные в монахи (в том числе и братья императора), так и остались в духовном звании. Людовик искренне переживал, что оказался виновным в смерти племянника и в августе 822 года в королевском пфальце Аттиньи (нем.), в присутствии членов своего двора, публично покаялся (нем.) в причастности к смерти Бернарда, со слезами, на коленях, прося у Бога прощения за содеянное. Однако многие приближённые императора расценили этот шаг не как акт духовного очищения, а как проявление монархом недопустимой слабости, что в их глазах поколебало авторитет Людовика[42][27][46][45].

Войны с бретонцами

Восстание 818 года

Бретонцы, формально подчинённые Карлом Великим, ещё долгое время сопротивлялись утверждению власти франков. Ещё в 813 или 814 году в одном документе картулярия Редонского аббатства знатный бретонец Жарнитин был наделён королевским титулом[47].

В 818 году бретонцы провозгласили своим вождём Морвана (Муркомана), прозванного «опора Бретани» (Lez-Breizh), который стал претендовать на королевский титул. Первоначально Людовик хотел уладить дело мирным путём и послал к нему в качестве посла аббата Витшара, который должен был потребовать от бретонцев подчинения власти императора и возобновления выплаты дани. Морван ответил отказом. В ответ император Людовик собрал большое войско, назначил местом сбора Ванн и, проведя в этом городе военный совет, вторгся в мятежную Бретань. Франки опустошали и выжигали всё на своём пути; бретонцы отвечали налётами и засадами. В конце концов Людовик захватил ставку противника, а Морван был убит королевским конюхом во время переговоров. После этого бретонцы покорились и вновь присягнули на верность. Одним из условий мира было возобновление бретонцами военной службы в войске императора[48][49].

Восстание 822—825 годов

Тем не менее обстановка в Бретани оставалась напряженной. В 822 году непокорные бретонцы выбрали нового предводителя — Гвиомарха (Вимарк, Виомарк). Усилий, направленных против него графами Бретонской марки, оказалось недостаточно, и осенью 824 года Людовик Благочестивый вновь отправился в Бретань. Вместе с императором в этом походе приняли участие его сыновья — Пипин и Людовик. Франки провели такую же кампанию, как и в 818 году — и с теми же результатами. Гвиомарх однако, избежал смерти, принеся в 825 году клятву верности Каролингам. Людовик, как обычно[50], склонился к милосердию, радушно принял его, богато одарил и разрешил вернуться на родину. Однако впоследствии Гвиомарх пренебрег всеми своими обещаниями и не прекратил нападать на соседние с ним владения верных императору людей. В результате он был схвачен в собственном доме и убит[51][52].

Возвышение Номиноэ

Утомлённый постоянными конфликтами с бретонцами, Людовик решил, что они охотнее подчинятся своему соотечественнику, и поручил одно из графств Бретонской марки представителю местной знати — Номиноэ. Так, около 830 года, император франков, потративший столько сил на борьбу с независимостью Бретани, положил начало карьере основателя бретонского королевства. Однако при жизни Людовика Благочестивого Номиноэ, став в 831 году единоличным правителем Ваннского графства, оставался верным присяге, данной императору, и даже помогал франкам в подавлении волнений, охвативших Бретань в 836837 годах[53][54].

Религиозные реформы

Ещё в Аквитании, познакомившись с идеями Бенедикта Анианского по реформированию монастырских правил в сторону усиления аскетизма монахов и ограничения их вольностей, Людовик Благочестивый оказывал покровительство Бенедикту в его преобразованиях. Став императором, он решил распространить разработанные Бенедиктом правила на всю территорию Франкского государства. Для этого в 816 — 819 годах были проведены три церковных собора, принявшие ряд документов, регламентирующих правила и нормы поведения для монахов и каноников, а также утверждающие для некоторых монастырей право самим избирать себе аббата[55]. Были утверждены меры и против тех, кто откажется следовать этим правилам. Позднее (в 826 году) был издан и большой капитулярий, регламентирующий жизнь каноников. В 820830-е годы император Людовик всячески покровительствовал проведению реформирования монастырей, основанному на принятии устава Бенедикта Анианского, и к концу его правления бо́льшая часть монастырей (особенно в Саксонии и Италии) имели бенедиктинский устав[4][27][32][56][57].

Франкское государство и славяне

Взаимоотношения Франкской империи и славян при Людовике Благочестивом развивались по трём направлениям: во-первых — подчинение Франкскому государству ещё независимых славянских племён; во-вторых — феодализация тех славян, которые уже признавали над собой власть франков и, в-третьих — христианизация славянских земель. Среди основных славянских народов, с которыми франки имели дело, были хорваты, карантанцы, ободриты и сербы, а также предки современных болгар[27].

Попытки подчинения земель хорватов привели в 819822 годах к широкомасштабному восстанию против франков, которое возглавил князь Людевит Посавский. Заключив союз с другими славянскими племенами, Людевит отказался признавать над собой власть императора. В ответ франки совершили в 819 году поход в подчинённую Людевиту Паннонскую Хорватию, однако не смогли нанести ему существенного военного урона. Это побудило Людовика заключить союз с другим хорватским князем, Борной, в борьбе с которым Людевит понёс значительные потери. Во время следующих походов (в 820 и 821 годах) франки подвергли разорению все области Людевита, заставив его перейти к обороне. Им также удалось вновь установить контроль над союзниками Людевита карниольцами и карантанцами. В результате этих успехов франков, Людевит Посавский был вынужден бежать из своих владений и вскоре погиб. Восстание было подавлено[58].

В 817 году маркграф Фриуля Кадолаг установил контроль франков над славянами Карантании. В 828 году[59], после подавления восстания Людевита Посавского, император Людовик принял решение о ликвидации зависимого от франков славянского княжества Карантания и нескольких других мелких славянских владений. Местные вожди были лишены власти, княжества были упразднены и на их месте образованы 3 франкские марки: Восточная марка, Карантанская марка (впоследствии стала герцогством Каринтия) и Крайнская марка[60].

С ободритами у франков бо́льшую часть правления Людовика Благочестивого были мирные отношения, омрачённые только мятежом 817—819 годов, в результате которого князь Славомир, заключивший союз с данами, был свергнут и пленён франками. Однако уже вскоре ободриты вновь стали союзниками франков и, признавая авторитет и влияние Людовика, в 823 и 826 годах обращались к нему с просьбой разрешить их внутриплеменные споры о власти, которые император решил в пользу князя Цедрага[61][62].

В 827 — 830 годах франки вели войну с болгарами. Ещё в 818 году к Людовику прибыли послы от славянских племён абодритов (восточной ветви ободритов), годускан и тимочан, недавно отложившихся от болгар, с просьбой о покровительстве, на что император дал согласие. Болгарский хан Омуртаг, желая восстановить контроль над этими народами, в 825 году вёл с Людовиком переговоры, однако они ни к чему не привели. В результате в 827 и 829 годах болгары совершили походы против славян Среднего Подунавья и установили над ними свою власть. В 830 году между франками и болгарами был заключён мир на условиях статус-кво, однако, после смерти хана Омуртага и последующего ослабления Болгарии, в 838 году франкам удалось восстановить власть над славянами Паннонии[63].

Одним из основных направлений политики Людовика Благочестивого в отношении славян была их христианизация. В основном ею были затронуты те территории, которые признавали над собой верховную власть императора Запада. Согласно интерпретации рядом историков сообщения императора Византии Константина Багрянородного[64], князь Далматинской Хорватии Борна принял христианство и крестил многих хорватов. Находившейся в плену у франков, князь ободритов Славомир в 821 году был крещён. В документах епископства Пассау содержится известие, вероятно, весьма преувеличенное, о том, что епископ Регинхар окрестил «всех мораван». Незадолго до 830 года князь Нитранского княжества Прибина построил в своей столице Нитре церковь, а в 833 году крестился сам. Архиепископы Зальцбурга активно проповедовали христианство в Паннонии. Наибольшие успехи были достигнуты в Карантании, находившейся в непосредственном подчинении Франкского государства. В дальнейшем политику императора Людовика по распространению христианства среди славян успешно продолжил его сын Людовик II Немецкий[65].

Южная граница и Испания

Продолжала оставаться напряжённой ситуация в южной части Франкского государства, где постоянные восстания в Васконии и Испанской марке, а также войны с Кордовским эмиратом поставили под угрозу власть франков.

Пытаясь в рамках проводимой им всеобщей унификации империи отрегулировать взаимоотношения центра с различными частями государства, Людовик Благочестивый в 815 году издал в Падерборне так называемую Constitutio Hispanis, в которой утверждались права и обязанности приграничных с Испанией областей государства. Однако принятие этого акта не привело к стабилизации ситуации в этом регионе. Уже в 818 — 820 годах в Васконии произошло восстание, с трудом подавленное герцогом Беренгарием Тулузским и графом Оверни Гверином. С этого времени начинается обособление ранее входивших в Испанскую марку Памплоны и Арагона: в 820 году граф Памплоны Иньиго Ариста изгнал из Арагона франкского ставленника и поставил здесь правителем своего союзника Гарсию I Злого. В 824 году наваррцы и арагонцы в союзе с мусульманами разбили в Ронсевальском ущелье посланное против них франкское войско, после чего Иньиго Ариста принял королевский титул[15][66][67].

С маврами франки сами разорвали заключённое в 815 году перемирие. В 822 году франкское войско под командованием графа Барселоны Рампо совершило нападение на земли мусульманского клана Бану Каси. В ответ местный правитель Муса II ибн Муса разорил Сердань и область Нарбонны, а баски получили союзника в борьбе с империей. Когда в 826 году в Испанской марке вспыхнуло восстание под предводительством Аиссы, восставшие получили помощь от мусульман: в 827 году мавры вторглись во владения франков и осадили Барселону. Благодаря графу Барселоны Бернару нападение было отбито, однако неудачные действия графов Гуго Турского и Матфрида Орлеанского, посланных на помощь Бернару императором Людовиком, привели к лишению их должностей. Так начала складываться оппозиционная Людовику Благочестивому группировка франкской знати. Война с испанскими мусульманами продолжалась до 831 года, когда между Франкским государством и Кордовским эмиратом был заключён мир[3][68][69].

В 836 году в Васконии произошло очередное восстание, подавленное королём Аквитании Пипином I, однако волнения здесь продолжались до самого конца правления императора Людовика[70][71].

Таким образом, к концу правления Людовика Благочестивого, Франкское государство потеряло ставшие независимыми Памплонe и Арагон, а восстания в Васконии привели к значительному ослаблению власти франков в этом регионе[4][72].

Смута 830—834 годов

Новый раздел Франкского государства

Когда 3 октября 818 года скончалась жена Людовика Благочестивого Ирменгарда, император выразил желание удалиться в монастырь, но его советники уговорили его остаться на престоле и выбрать себе новую супругу. Ею стала красавица Юдифь, дочь баварского графа Вельфа[73]. Людовик горячо полюбил её и его страсть к ней ещё больше усилилась после рождения в июне 823 года их сына Карла. Вскоре Юдифь стала настаивать на том, чтобы Людовик обеспечил будущее их сына, выделив ему надел, как это было сделано в отношении его старших братьев. Поддавшись на её уговоры, император объявил в 829 году, что даёт Карлу Алеманию, Рецию и часть Бургундии[74]. К этому времени вокруг сыновей Людовика Благочестивого — Лотаря и Пипина — сложилась группировка знатных лиц, недовольных политикой Людовика или отстранённых от его двора интригами Юдифи. Сначала они пытались зародить в императоре сомнение относительно верности Юдифи, обвиняя её в связи с императорским камерарием Бернаром Септиманским, а после того, как это им не удалось и Юдифь сохранила влияние на Людовика, начали склонять сыновей императора к мятежу[32][75][76].

События 830 года

Первым из братьев поднял мятеж король Аквитании Пипин I. Воспользовавшись походом императора Людовика в Бретань, он с войском двинулся к Парижу. Императорское войско перешло на его сторону, о его поддержке заявили Лотарь и Людовик Баварский. Императрица Юдифь была арестована и, после того как не смогла убедить мужа добровольно отказаться от престола, была пострижена в монахини. Проведённый в мае 830 года в Компьене, в присутствии Людовика Благочестивого и его сыновей, сейм, постановил отрешить императора от престола и всю власть передать Лотарю. Между тем Пипин и Людовик, недовольные внезапным усилением позиций Лотаря, решили вновь возвратить отцу верховную власть. Проведённый ими в Нимвегене сейм, в отсутствие многих сторонников Лотаря принял решение возвратить Людовику Благочестивому императорскую корону, а также возвратить ему жену. Видя, что бо́льшая часть знати империи выступила в поддержку Людовика, Лотарь не решился начать с ним войну, прибыл к отцу и добился прощения[77][78].

Низложение

В 831 году Людовик Благочестивый даровал амнистию всем лицам, замешанным в прошлогоднем мятеже. На генеральном сейме в Ахене Юдифь поклялась в своей верности мужу и была оправдана. В этом же году император Людовик обнародовал новые условия раздела Империи, по которому за Лотарем осталась только Италия, а Карл получал титул короля и, в дополнение к ранее полученным областям, наделялся всей Бургундией, Провансом, Септиманией и землями в Нейстрии с городами Лан и Реймс[78].

Пострадавший от нового раздела, король Аквитании Пипин в октябре 831 года отказался явиться на сейм в Тионвиле и через 2 месяца, по приказу императора Людовика, был задержан в Ахене, но сумел бежать. В это же время, Людовик Баварский поднял мятеж, требуя отмены раздела, но его выступление было подавлено императором. Состоявшийся в апреле 832 года в Орлеане сейм постановил лишить Пипина Аквитании и передать её Карлу. Пипин был снова схвачен и снова бежал, вернулся в Аквитанию, где поднял новый мятеж против отца[4][79].

Зимой 833 года о поддержке Пипина объявил Лотарь, а папа римский Григорий IV заявил о намерении выступить посредником между императором Людовиком и сыновьями. Весной Лотарь с войском выступил к Кольмару, где соединился с Пипином Аквитанским и Людовиком Баварским. Войско братьев встало на Красном поле. В июне сюда же с войском подошёл и Людовик Благочестивый. Желая разрешить конфликт миром, император вступил с сыновьями в переговоры, но те, для вида в течение нескольких дней ведя переговоры, сумели тайно переманить на свою сторону бо́льшую часть войска императора. Видя, что от его войска осталась лишь горстка воинов, Людовик Благочестивый 29 июня прибыл в лагерь сыновей и отдался на их милость. Он был разлучён с семьёй и отправлен в Суассон, где его содержали в монастыре. Юдифь была сослана в Тортону, а её сын Карл — в Прюм[3][32][80][78].

Проведённый вскоре совет знати постановил передать верховную власть во Франкском государстве Лотарю, однако Людовик Благочестивый вновь отказался покинуть престол и постричься в монахи. 1 октября 833 года на заседании в Компьене епископы Агобард Лионский и Эббон Реймсский обвинили Людовика в неспособности управлять государством, а 7 октября Людовику был зачитан приговор, согласно которому он должен был, признав справедливыми все предъявленные ему обвинения, быть лишён трона и заключён в монастырь. Людовик принял решение суда со смирением и это привело к тому, что многие стали жалеть императора, подвергнувшегося столь унизительной процедуре[32][81][78].

Восстановление на престоле

Вскоре во многих частях Франкского государства стали собираться отряды сторонников Людовика Благочестивого. Зимой 834 года о поддержке отца заявил Людовик Баварский, а затем и Пипин Аквитанский. 28 февраля на церковном соборе в Тионвиле епископы объявили о полной невиновности Людовика, а 1 марта Людовик был освобождён из-под стражи в Компьене. Верные ему епископы сняли с него церковное отлучение и постановили вернуть ему престол, а также супругу и младшего сына. На встрече в Кьерси Людовик Благочестивый примирился с Пипином Аквитанским и Людовиком Баварским[82][78].

Между тем Лотарь собрал в Бургундии войско и двинулся против отца. Его приближённые, графы Ламберт Нантский и Матфрид Орлеанский, разбили войско сторонников императора, а сам Лотарь сжёг Шалон, казнив здесь многих приверженцев Людовика Благочестивого. Однако в июне 834 года в сражении около Блуа Лотарь был разгромлен, потеряв почти всё войско. Тогда он явился к императору Людовику и на коленях просил у отца прощения. Людовик Благочестивый примирился с сыном, но оставил за Лотарем только Италию, лишив его титула соправителя. Все сторонники Лотаря, поддержавшие его в мятеже, были смещены с постов, многие арестованы или сосланы. При этом раздел Франкского государства, по которому Карл получал обширные владения, был отменён решением Людовика Благочестивого[27][82][78].

Франкское государство и норманны

Начиная с правления императора Людовика I Благочестового главной внешней угрозой для Франкского государства становятся нападения норманнов[83].

В 810-е годы, пока датские конунги были заняты борьбой за престол, Империя не подвергалась набегам, а прибытие в 814 году к Людовику одного из претендентов — Харальда Клака — позволило императору получить союзника среди датских владетелей. Более 40 лет Харальд оспаривал престол Ютландии у короля Хорика I. Несколько раз он приходил к Людовику с просьбами о помощи. Прибыв в июне 826 года в Ингельгейм, Харальд Клак принял под влиянием императора решение креститься и осенью этого года в Майнце, в присутствии всего двора, принял крещение вместе с семьёй и приближёнными[84]. Пользуясь этим, император начал направлять миссии в подвластные Харальду Клаку области, с целью их христианизации: в 822823 годах в Ютландию были отправлены архиепископ Реймса Эббон и епископ Бремена Виллерих, но их успехи оказались очень скромными, однако посетившему Ютландию в 826827 годах святому Ансгару удалось крестить значительное число данов[27][85].

Из-за нового изгнания Харальда Ансгар был вынужден возвратиться, но в 829831 годах он совершил миссионерскую поездку в БиркуШвеции), где так же успешно проповедовал христианство. Для дальнейшей христианизации Скандинавии по инициативе императора в 831 году в Гамбурге была основана новая епархия, первым епископом которой был поставлен Ансгар[86].

С Людовика Благочестивого начинается практика предоставления франкскими королями норманнским конунгам в управление областей во Франкском государстве: в 826 году он пожаловал Харальду Клаку область Рюстинген на реке Везер[87].

Между тем возобновились нападения норманнов на земли Франкского государства. Главными целями набегов были области в устьях крупных рек в северной части империи. Первое подобное нападение зафиксировано в 820 году, когда франкские отряды береговой стражи сумели разбить войско норманнов, разграбивших Фландрию, однако затем их остаткам флота удалось совершить успешное нападение на Аквитанию.

В дальнейшем успех всегда сопутствовал норманнам. При этом подвергались нападениям не только сельские районы страны, но и крупные города. Набегам подвергались все северные области империи: в 824 году был разграблен остров Нуармунтье (в устье Луары), в 825 году разорены Фрисландия и Бретань, в 828 году король Ютландии Хорик I совершил нападение на Саксонию. Нападения ещё больше усилились, когда в результате смуты 830—834 годов произошла полная дезорганизация управления империи, а войска были задействованы в столкновениях Людовика Благочестивого с сыновьями. Уже в 830 году норманны совершили новое нападение на остров Нуармунтье и разграбили близлежащие монастыри. С 834 по 837 год викинги ежегодно грабили большой торговый порт Дорестад, главный пункт связи континентальной Европы с Британией. В 835 году была подвергнута нападению Фрисландия, в 837 году разрушен Антверпен, взяты Доорник и Мехелен, а остров Влахерн (в устье Шельды) сделан опорной базой норманнов. В 838 году норманны под предводительством Гастинга сожгли Амбуаз. Таким образом, к концу правления Людовика из-за неспособности властей оказать отпор оказались разорены все прибрежные области Саксонии, Фрисландии, Фландрии и многие северные районы Нейстрии, значительно ослабли связи Франкского государства с Британскими островами[88].

Ко времени Людовика Благочестивого относится первое точно датированное свидетельство о народе Рос (русь), представители которого в мае 839 года прибыли в составе византийского посольства ко двору императора. Франки признали в русах свеонов (шведов) и, ввиду постоянных набегов норманнов, задержали послов руси до выяснения обстоятельств[89].

Отношения с церковью

С юности являясь глубоко набожным человеком, Людовик всегда покровительствовал христианской церкви и римским папам. Проводя реформу монастырей, он старался усилить роль епископов, которых планировал сделать представителями императорской власти на местах, в связи с чем были предприняты меры для увеличения независимости епископов от местных светских властей. Людовик также требовал от епископов повышения их образованности[4][27].

Во время правления Людовика I во Франкском государстве было проведено 29 церковных соборов, многие из которых проходили при непосредственном участии императора. Из них наиболее важными являются соборы в Ахене (816, 817 и 818 — 819 годы), на которых была принята программа реформ монастырей, а также Парижский собор 825 года. На последнем духовенство франкской церкви подтвердило свою приверженность умеренному иконоборчеству, выработанному ещё при Карле Великом. Согласно постановлениям собора, иконы во Франкском государстве предназначались не для почитания, а для украшения храмов и почитания изображённых на иконах святых. Резкой критике было подвергнуто недавнее восстановление иконопочитания в Византии, однако, одновременно собор осудил и радикальную иконоборческую доктрину епископа Клавдия Туринского[4][27][55].

В отношении римских пап политика Людовика Благочестивого носила двойственный характер: с одной стороны император признавал безусловный авторитет папы как главы христиан Запада, с другой стороны предпринимал успешные попытки поставить папство под свой контроль. Закрепив за папами право назначать без предварительного согласования с императором епископов в империи, Людовик требовал соблюдения от пап процедуры одобрения кандидатуры нового папы самим императором и присутствия на церемонии его рукоположения императорских посланцев. Только после этого, по мнению императора, власть папы становилась полностью легитимной. Подробный документ (Constitutio Romana), устанавливающий отношения пап римских с имперской властью, был с согласия Людовика издан его сыном Лотарем в 825 году[4][27].

В первую половину своего правления Людовик выступает не только как покровитель, но и как высший судья над папой римским, который может быть смещён императором, если нарушит важные правила или будет уличён в преступлениях. При Людовике Благочестивом папы римские Лев IV и Пасхалий I представали перед судом имперских посланцев. В каждом послании папы заявляли о своей готовности исполнить все требования императора. Только после смуты 830 — 834 годов папам римским удалось избавиться от опеки со стороны императора Запада[4][27][90][91].

Император Людовик основал массу монастырей (в том числе, Корвейский), заботился о распространении христианства среди славян и скандинавов, его попечением была основана епископская кафедра в Гамбурге. Отсюда его прозвище Благочестивый (лат. Pius). Однако оно закрепилось за ним значительно позднее его смерти, только в X веке. При жизни Людовика термин pius (набожный) входил в его императорский титул и не воспринимался современниками как прозвище. В документах IX—X вв. таким же титулом наделялись короли Восточно-франкского государства Людовик II Немецкий и Людовик IV Дитя. Только после 960 года начинают появляться документы, персонифицирующие прозвание Благочестивый исключительно с Людовиком I[4].

Выделение королевства Карлу, младшему сыну Людовика

В последние годы жизни Людовик Благочестивый со всё большей апатией относился к власти, практически перестав заниматься государственными делами и предоставив их жене Юдифи и своим приближённым, а всё свободное время посвящал молитве и пению псалмов. Единственное, к чему он ещё проявлял интерес — это будущее младшего сына Карла. В 837 году по внушению жены Людовик вернулся к намерению выделить королевство младшему сыну. На съезде в Ахене было объявлено об образовании королевства Карла с границами от устья Везера до Луары, а на юге — до Маастрихта, Туля и Осера. Столицей его должен был стать Париж. И Пипин, и Людовик Баварский вследствие этого нового раздела понесли значительный урон[4][92].

В марте 838 года Людовик Баварский встретился с Лотарем в Триенте и вёл переговоры о совместных действиях против отца. В ответ в июне того же года император объявил, что отнимает у него Франконию, которую он захватил без его согласия. Из всех владений ему была оставлена только Бавария. Людовик Баварский, которому отец больше всего был обязан своим возвращением на трон, решился с оружием защищать свои приобретения. Людовик Благочестивый выступил против сына и переправился через Рейн. При появлении императора франконцы, алеманны и тюринги немедленно отложились от Людовика Баварского, и тот принужден был отступить в Баварию. Император победоносно прошёл по Алемании и праздновал Пасху 839 года в своём дворце в Бодмане на Боденском озере; скоро туда явился и мятежный сын с просьбой о помиловании. Император Людовик простил его, но оставил ему только Баварию[93].

Смерть Пипина Аквитанского и новый передел королевства

Во время этих событий умер Пипин, король Аквитании. Людовик вызвал в Вормс старшего сына Лотаря и вместе с ним произвёл последний раздел государства между ним и Карлом. Границей владений обоих братьев стала линия, идущая по Маасу и далее на юг до Юры, оттуда по Роне. Таким образом, в королевство Карла вошли Нейстрия, Аквитания, Септимания, Испанская марка и Бургундия до приморских Альп. Ни Людовик Баварский, ни дети покойного Пипина не приняли участия в этом разделе. Более того, земли, полученные Лотарем, были как раз теми, на которые претендовал Людовик Баварский[94]. Этот раздел позже вызвал новую войну между наследниками Людовика Благочестивого[3][4][95].

Смерть Людовика Благочестивого

Осенью 839 года император по обыкновению охотился в Арденских лесах. Здесь к нему пришло известие, что аквитанцы взялись за оружие, чтобы защищать права детей Пипина I. Людовик немедленно повёл войска на юг[96].

Воспользовавшись его отсутствием, Людовик Баварский вновь овладел Алеманией и Франконией. В апреле 840 года Людовик Благочестивый пошёл к Рейну усмирять сына, вернул всё захваченное Людовиком и в начале мая остановился в Зальце. Здесь его охватила тяжелая лихорадка. День ото дня болезнь усиливалась. Почувствовав приближение смерти, император велел перевезти себя на остров посередине Рейна, близ Ингельгейма. Здесь он, по сообщению Нихарда, в глубокой печали он провёл последние дни. 20 июня 840 года император Запада Людовик I Благочестивый умер на 63-м году жизни (хотя Астроном говорит, что он прожил 64 года). У его постели не оказалось никого из близких, кроме побочного брата Дрого. Тело его с великими почестями было доставлено в Мец и похоронено в церкви Св. Арнульфа, где уже покоилась его мать[3][32][97][96].

Людовик Благочестивый, наравне со своим отцом, Карлом Великим, удостоился отдельных биографий, написанных его современниками. Два его жизнеописания составили историки Астроном и Теган. Поэт Эрмольд Нигелл посвятил Людовику поэму, в которой описал события первой половины его жизни. Подробное описание правления Людовика Благочестивого содержится в Анналах королевства франков, Бертинских, Фульдских анналах и других хрониках[3][98].

Итоги правления

Людовик был последним правителем единой Франкской империи. Уже в последние годы его правления империя переживала серьёзный кризис[27]. После его смерти война между сыновьями продолжилась. В результате после битвы при Фонтене (841 год) был заключён Верденский договор 843 года, зафиксировавший раздел империи на 3 королевства: Западно-франкское (будущая Франция), Восточно-франкское (будущая Германия) и Срединное, в свою очередь вскоре распавшееся на 3 части. Но империя, хотя состояла теперь из независимых королевств, некоторое время продолжала считаться единым государством. Её частями правили дети и внуки Людовика. В дальнейшем происходили постоянные разделы и переделы земель, королевства всё больше обособлялись. В конце IX века на землях, входивших в империю Карла Великого, существовало 6 королевств: Западно-Франкское, Восточно-Франкское, Итальянское, Верхне-Бургундское, Нижне-Бургундское и Памплонское. Кроме того в королевствах (особенно это было заметно в Западно-Франкском королевстве) сформировались территориальные образования, правители которых вели себя как независимые правители[99].

В 884 году империя на короткое время была вновь объединена в руках внука Людовика, Карла III Толстого, но уже в 888 году произошёл окончательный раскол[99].

По сравнению с эпохами правления его предшественника (Карла Великого) и преемника (Карла II Лысого), время Людовика Благочестивого отмечено незначительным падением активности в сфере литературы и искусства, что связано с особенным вниманием императора к церковным аспектам культуры. Однако и его правление дало миру труды таких выдающихся деятелей Каролингского Возрождения как Агобарда Лионского, Валафрида Страбона, Ионы Орлеанского, Пасхазия Радберта, Нитхарда и других. Это позволяет историкам считать эпоху Людовика Благочестивого временем расцвета культуры Франкского государства[4][27].

Многие рукописи, украшенные великолепными миниатюрами, являлись настоящими произведениями искусства (например, Евангелие Эббона Реймсского). Людовик Благочестивый предпринимал меры, чтобы продолжали работать школы, основанные при его отце, так же заботился о повышении общего уровня знаний клира и государственных чиновников. Продолжалось строительство храмов и монастырей[100].

Семья

Жены и дети

  1. 1-я жена: с 794 — Ирменгарда из Хеспенгау (780 — 3 октября 818), дочь Инграмма, графа в Хаспенгау
    1. Лотарь I (795 — 29 сентября 855), король Срединного королевства, император
    2. Пипин I (797 — 13 декабря 838), король Аквитании
    3. Ротруда; муж: Ратье (ум. 25 июня 841), граф Лиможа или Жерар (ум. 25 июня 841), граф Оверни[101]
    4. Берта; муж: Ратье (ум. 25 июня 841), граф Лиможа или Жерар (ум. 25 июня 841), граф Оверни[101]
    5. Хильдегарда (803 — ок. 23 августа 860), аббатисса монастыря св. Иоанна в Лане
    6. Людовик II Немецкий (805 — 28 августа 876) — король Восточно-Франкского королевства
  2. 2-я жена: с 819 г. — Юдифь Баварская (805 — 19 или 23 апреля 843), дочь Вельфа I, графа Альтдорфа
    1. Гизела (820 — 5 июля 874); муж: с 836 Эбергард (ок.810 — 866), маркграф Фриуля.
    2. Карл II Лысый (13 июня 823 — 6 октября 877), король Западно-Франкского королевства

От связи с Теоделиндой Сансской имел двух детей:

  1. Альпаис (Эльфейд) (794 — 852); муж: Бего (ок. 755/760 — 28 октября 816), граф Парижа
  2. Арнульф (794 — 841), граф Санса

Считалось также, что дочерью Людовика была Аделаида, жена Роберта Сильного. Но сейчас эта версия практически отвергнута. Аделаида считается дочерью графа Гуго III Турского (ок. 765 — ок. 837), вдовой Конрада I Старого, графа Осера.

Предки

См. также

Напишите отзыв о статье "Людовик I Благочестивый"

Примечания

  1. Эйнхард даёт название места как Cassanoilum. Современные исследователи идентифицируют это место как Шассеню фр. Chasseneuil около Пуатье. По другим версиям это может быть Шассеню около Гаронны.
  2. Для Пипинидов / Каролингов имя Людовик не было родовым. Оно представляло собой не что иное, как меровингское «Хлодвиг» — имя основателя королевства франков. (Также как и имя умершего вскоре после рождения брата-близнеца Людовика — «Лотарь» — меровингское Хлотарь). Используя имена меровингского королевского дома, Карл стремился приобщиться к особой сакральной легитимности последнего, продемонстрировать неразрывность идеологической и политической традиции, основанной на кровном родстве, и в конечном счёте укрепить законность собственной династии. (Лебек С. Происхождение франков. С. 259; Хэгерманн Д. Карл Великий. С. 151)
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [www.britannica.com/EBchecked/topic/348706/Louis-I Louis I (Holy Roman emperor)]. Britannica OnLine. Проверено 7 апреля 2013. [www.webcitation.org/6FsE5n9et Архивировано из первоисточника 14 апреля 2013].
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Schieffer T. [www.deutsche-biographie.de/sfz70565.html Ludwig der Fromme] // Neue Deutsche Biographie. — 1987. — Bd. 15. — S. 311—318.
  5. Астроном (3).
  6. Теган (гл. 19).
  7. Астроном (гл. 7).
  8. Астроном (гл. 19).
  9. Хэгерманн Д., 2003, с. 167—175.
  10. Анналы королевства франков (год 781)
  11. Левандовский А. П., 1995, с. 213.
  12. Lewis A. R., 1965, p. 58—67.
  13. 1 2 3 Астроном (гл. 8).
  14. Хэгерманн Д., 2003, с. 318—320.
  15. 1 2 3 4 Lewis A. R., 1965, p. 38—49.
  16. Во франкских источниках фигурирует как Заддон.
  17. Во франкских источниках он упоминается как Хамур.
  18. Анналы королевства франков (год 801); Астроном (гл. 10 и 13); Эрмольд Нигелл.
  19. Астроном (14).
  20. 805 год считается годом основания государства Андорра.
  21. Usunáriz Garayoa J. M., 2006, p. 27.
  22. Анналы королевства франков (год 806).
  23. Хэгерманн Д., 2003, с. 526—528.
  24. 1 2 Астроном (гл. 15—16).
  25. Астроном (гл. 17)
  26. Астроном (гл. 18).
  27. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 Breukelaar A. [web.archive.org/web/20080502155358/www.bautz.de/bbkl/l/ludwig_i_d_f.shtml Ludwig der Fromme] // Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon. — 1993. — S. 337—343.
  28. Lewis A. R., 1965, p. 50—68.
  29. Старший Карл умер в 811, Пипин в 810.
  30. Анналы королевства франков (год 813); Астроном (гл. 20); Теган (гл. 6 и 7); Эрмольд Нигелл.
  31. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 110.
  32. 1 2 3 4 5 6 7 Сидоров А. И. Взлёт и падение Каролингов // Историки эпохи Каролингов. — М.: РОССПЭН, 1999. — С. 195—200. — ISBN 5-86004-160-8.
  33. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 111 & 112.
  34. Анналы королевства франков (год 814); Астроном (гл. 21—23); Теган (гл. 8 и 12); Нитхард (I, 2).
  35. Теган (гл. 9—14).
  36. Исключением является коронация Генриха IV, которая прошла в Шартре, а не в Реймсе. Хлодвиг I был, по легенде, крещён в Реймсе, но не коронован.
  37. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 111.
  38. Левандовский А. П., 1995, с. 154—158.
  39. Тейс Л., 1993, с. 21—23.
  40. [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/France/IX/800-820/Ludwig_I/divisio_imperii_817.htm Текст капитулярия о разделе]; Анналы королевства франков (год 817); Астроном (гл. 29); Теган (гл. 21)
  41. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 112.
  42. 1 2 Левандовский А. П., 1995, с. 158.
  43. Тейс Л., 1993, с. 22—23.
  44. Астроном (гл. 29—30); Теган (гл. 22—24); Нитхард (I, 2).
  45. 1 2 The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 114—115.
  46. Астроном (гл. 34—35).
  47. A. de Courson. [books.google.ru/books?id=pLpHGhAx5xgC&pg=PA102 Cartulaire de l’Abbaye de Redon, en Bretagne]. — Paris: Imprimerie Impériale, 1863. — P. 102—103.
  48. Анналы королевства франков (год 818); Астроном (гл. 30); Теган (гл. 25); Эрмольд Нигелл.
  49. Smith J. M. H., 1992, p. 64—66.
  50. Астроном. Жизнь императора Людовика, 39. — С. 67.
  51. Анналы королевства франков (годы 822—824); Астроном (гл. 35 и 39); Теган (гл. 31); Эрмольд Нигелл.
  52. Smith J. M. H., 1992, p. 66.
  53. Бертинские анналы (годы 836—837).
  54. Smith J. M. H., 1992, p. 82—85.
  55. 1 2 [www.newadvent.org/cathen/01001a.htm Aachen] (англ.). Catholic Encyclopedia. Проверено 7 апреля 2013. [www.webcitation.org/6FsE6fC7T Архивировано из первоисточника 14 апреля 2013].
  56. Д. В. Зайцев. [www.pravenc.ru/text/78058.html Бенедикт Анианский] // Православная энциклопедия. Том IV. — М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2002. — С. 608—610. — 752 с. — 39 000 экз. — ISBN 5-89572-009-9
  57. Гизо Ф. История цивилизации во Франции. Т. II. С.190 — 205.
  58. Анналы королевства франков (годы 819—821); Астроном (гл. 31—35); Теган (гл. 27); Тржештик Д. Возникновение славянских государств в Среднем Подунавье. С.69 — 86. // Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI—XII вв.); Раннефеодальные государства на Балканах (VI—XII вв.) С.223 — 225.
  59. По другим данным в 820 году.
  60. Анналы королевства франков; Тржетик Д. Возникновение славянских государств в Среднем Подунавье. С.69 — 81. // Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI—XII вв.)
  61. Анналы королевства франков (годы 817—826); Астроном (гл. 25, 29, 36 и 40); Ронин В. К., Флоря Б. Н. Государство и общество у полабских и поморских славян. С.116 — 136. // Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI—XII вв.)
  62. Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. — СПб.: Издание Д. К. Кожанчикова, 1874. — С. 286—291. — 480 с.
  63. Анналы королевства франков (годы 827—830); Астроном (гл. 39 и 42); Теган (гл. 32); Койчева Е., Кочев Н. Болгарское государство с середины VIII до конца IX в. С. 51 — 68. // Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI—XII вв.). С.158 — 159.
  64. Константин Багрянородный. Об управлении империей. Гл.30.
  65. Тржештик Д. Возникновение славянских государств в Среднем Подунавье. С. 69 — 86. // Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI—XII вв.)
  66. Usunáriz Garayoa J. M., 2006, p. 27—28.
  67. Анналы королевства франков (годы 818—820); Астроном (гл. 32, 35 и 37).
  68. Анналы королевства франков (годы 815—827); Астроном (гл. 40—42); Теган (гл. 34).
  69. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 116 & 143.
  70. Lewis A. R., 1965, p. 91—98.
  71. Бертинские анналы (год 836).
  72. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 116.
  73. Анналы королевства франков; Астроном, 31 и 32.
  74. Теган (гл. 35).
  75. Астроном (гл. 43); Теган (гл. 36); Нитхард (I, 3).
  76. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 115—116.
  77. Бертинские анналы (год 830); Астроном (гл. 44—45); Теган (гл. 36—37); Нитхард (I, 3).
  78. 1 2 3 4 5 6 The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 116—118.
  79. Бертинские анналы (годы 831 и 832); Астроном (гл. 46 и 47); Теган (гл. 38—40).
  80. Бертинские анналы (год 833); Астроном (гл. 48); Теган (гл. 41—42); Нитхард (I, 4).
  81. Бертинские анналы (год 833); Астроном (гл. 49); Теган (гл. 43—44); Нитхард (I, 4).
  82. 1 2 Бертинские анналы (год 834); Астроном (гл. 51—53); Нитхард (I, 3—5); Теган (гл. 45—55)
  83. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 119.
  84. Анналы королевства франков (год 826); Астроном (глава 40); Теган (гл. 33); Эрмольд Нигелл.
  85. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 127—128.
  86. Анналы королевства франков (годы 829—861); Римберт. Житие святого Ансгара (главы 1—12); Эрмольд Нигелл; Губанов И. Б. Культура и общество скандинавов эпохи викингов. С.85 — 87; Джонс Г. Викинги. С.94 — 100.
  87. Анналы королевства франков (год 826); Астроном (глава 40).
  88. Анналы королевства франков; Бертинские анналы; Ксантенские анналы; Стриннгольм А. Походы викингов. С.29-34; Джонс Г. Викинги. С.204 — 206.
  89. Бертинские анналы (год 839).
  90. Тейс Л., 1993, с. 16—25.
  91. Гизо Ф. История цивилизации во Франции. С. 190—219; [www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/France/IX/800-820/Ludwig_I/pactum_paschali_817.htm Грамота Людовика Благочестивого папе римскому Пасхалию I].
  92. Бертинские анналы (год 839); Астроном (гл. 59); Нитхард (I, 6).
  93. Бертинские анналы (год 838); Астроном (гл. 60—61); Нитхард (I, 6).
  94. Астроном (гл. 61); Нитхард (I, 7—8).
  95. The New Cambridge Medieval History, 1995, p. 118—119.
  96. 1 2 Астроном (гл. 62—64); Нитхард (I, 8); Бертинские анналы (год 840).
  97. Тейс Л., 1993.
  98. Люблинская А. Д. Источниковедение истории средних веков. — С. 80—83.
  99. 1 2 Тейс Л., 1993, с. 126—127.
  100. Тейс Л., 1993, с. 83—86.
  101. 1 2 Точно не известно, кто на какой дочери был женат. Кристиан Сеттипани считает, что Ратье и Жерар были женаты не на дочерях Людовика Благочестивого, а на дочерях Пипина I Аквитанского (Christian Settipani La préhistoire des Capétiens (481—987)).

Литература

Первоисточники
  • [www.documentacatholicaomnia.eu/a_1010_Conspectus_Omnium_Rerum_Alphabeticus_Littera_L.html#Ludovicus_Pius Документы времени правления Людовика Благочестивого] (лат.). Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/5w9iHakTj Архивировано из первоисточника 31 января 2011].
  • Анналы королевства франков ([hbar.phys.msu.ru/gorm/chrons/regnfrl.htm Annales regni Francorum]) // Scriptores rerum Germanicarum. — Hannover, 1895.
  • Астроном. [www.vostlit.info/Texts/rus11/Astronom/frametext1.htm Жизнь императора Людовика]// Историки эпохи Каролингов / пер. с лат. А. В. Тарасовой. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — С. 37—94. — 1 000 экз. — ISBN 5-86004-160-8.
  • Бертинские анналы = Annales Bertiniani. 830—882. // MGH SS. — Т. I. — P. 419—515.
  • Ксантенские анналы // Историки эпохи Каролингов / пер. с лат. А. И. Сидорова. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — С. 143—160. — 287 с. — 1000 экз. — ISBN 5-86004-160-8.
  • Нитхард. [www.vostlit.info/Texts/rus/Nithard/frameNith1.htm История в четырёх книгах, кн. I] // Историки эпохи Каролингов / пер. с лат. А.И. Сидорова. — М.: РОССПЭН, 1999. — С. 97—142. — 1 000 экз. — ISBN 5-86004-160-8.
  • Теган. [www.vostlit.info/Texts/rus14/Tegan/frametext.htm Деяния императора Людовика]. — СПб.: Издательство «Алетейя», 2003. — 192 с. — 1000 экз. — ISBN 5-89329-603-6.
  • Эйнхард. [www.vostlit.info/Texts/rus11/Einhard/frametext.htm Жизнь Карла Великого] // Историки эпохи Каролингов / пер. с лат. А. В. Тарасовой. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — С. 7—35. — 1 000 экз. — ISBN 5-86004-160-8.
  • Эрмольд Нигелл. Прославление Людовика (фрагменты) // Памятники средневековой латинской литературы. VIII — IX века / редактор Гаспаров М.Л. — М.: Издательство «Наука», 2006. — С. 269—282. — ISBN 5-02-033919-9.
Исследования
  • Гизо Ф. История цивилизации во Франции. В 4-х томах. — М.: Издательский дом «Рубежи XXI», 2006. — Т. 2. — 320 с. — ISBN 5-347-00013-9.
  • Губанов И. Б. Культура и общество скандинавов эпохи викингов. — СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2004. — 142 с. — ISBN 5-288-03418-4.
  • Джонс Г. Викинги. Потомки Одина и Тора / пер. с англ. З. Ю. Метлицкой. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. — 445 с. — 6 000 экз. — ISBN 5-9524-0402-2.
  • Левандовский А. П. Карл Великий. Через Империю к Европе. — М.: Соратник, 1995. — 272 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-87883-014-0.
  • Люблинская А. Д.. Источниковедение истории средних веков. — Л.: Издательство Ленинградского университета, 1955. — 367 с. — 4000 экз.
  • Раннефеодальные государства на Балканах. VI—XII вв. / редактор Литаврин Г. Г. — М.: Наука, 1985. — 368 с.
  • Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI—XII вв.) / редактор Литаврин Г. Г. — М.: Наука, 1991. — 253 с. — ISBN 5-02-010032-3.
  • Рыжов К. [www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/monarhi2/197.php Людовик I Благочестивый] // Все монархи мира. Западная Европа. — М.: Вече, 1999. — 656 с. — 10 000 экз. — ISBN 5-7838-0374-X.
  • Смирнов Ф. А. Каролинги // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • Стриннгольм А. Походы викингов. — М.: АСТ, 2002. — 736 с. — (Историческая библиотека). — 5 000 экз. — ISBN 5-17-011581-4.
  • Тейс Л. Наследие Каролингов. IX—X века / перевод с французского Чесноковой Т. А. — М.: Скарабей, 1993. — Т. 2. — 272 с. — (Новая история средневековой Франции). — 50 000 экз. — ISBN 5-86507-043-6.
  • Хэгерманн Д. Карл Великий / пер. с немецкого В. П. Котелкина. — М.: ООО «Издательство АСТ»: ЗАО ННП «Ермак», 2003. — 684 с. — (Историческая библиотека). — 5 000 экз. — ISBN 5-17-018682-7.
  • Smith J. M. H. [books.google.ru/books?id=sUzJl8I-S0EC&pg=PA66 Province and empire: Britanny and the Carolingians]. — Cambridge: Cambridge University Press, 1992. — 237 p. — ISBN 978-0521382854.
  • The New Cambridge Medieval History. — Cambridge: Cambridge University Press, 1995. — Vol. II (c. 700 — c. 900). — ISBN 978-0-5213-6292-4.
  • Usunáriz Garayoa J. M. [books.google.com/books?id=LT1RaZEqhR8C&printsec=frontcover&hl=ru&source=gbs_summary_r&cad=0 Historia breve de Navarra]. — Silex Ediciones, 2006. — ISBN 978-8477371472.
  • Lewis A. R. [libro.uca.edu/lewis/index.htm The development of southern french and catalan society. 718—1050]. — Austin: University of Texas Press, 1965. — 471 p.

Ссылки

  • [www.hrono.ru/biograf/bio_l/ludovik1.html Людовик I Благочестивый]. ХРОНОС. Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/5w9mtlC7N Архивировано из первоисточника 1 февраля 2011].
  • [www.covadonga.narod.ru/Karolingi.html Гасконь, Септимания и Каталония в 778 - 828 гг.]. Реконкиста. Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/5w9muYc50 Архивировано из первоисточника 1 февраля 2011].
  • [www.covadonga.narod.ru/BanuQasi.htm Клан Бану Каси. Хозяева Верхней Границы (715 - 907)]. Реконкиста. Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/5w9mvPxNy Архивировано из первоисточника 1 февраля 2011].
  • [www.manfred-hiebl.de/mittelalter-genealogie/karolinger_familie_karls/ludwig_1_der_fromme_frankenkoenig_840.html LUDWIG I. DER FROMME] (нем.). genealogie-mittelalter.de mit dem Artikel aus dem Lexikon des Mittelalters. [web.archive.org/web/20080323102629/www.mittelalter-genealogie.de/karolinger_familie_karls/ludwig_1_der_fromme_frankenkoenig_840.html Архивировано из первоисточника 23 марта 2003]. (нем.)
  • [fmg.ac/Projects/MedLands/CAROLINGIANS.htm#LouisIEmperorB KINGS of the FRANKS 751-840 (CAROLINGIANS)] (англ.). Foundation for Medieval. Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/5w9mzHoQw Архивировано из первоисточника 1 февраля 2011].
  • [www.saudiaramcoworld.com/issue/199302/the.arabs.in.occitania.htm The arabs in Occitania] (англ.). Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/5w9n0KvWd Архивировано из первоисточника 1 февраля 2011].
  • [www.tvcatalunya.com/historiesdecatalunya/cronologia/cron102833128.htm L'imperi carolingi i la Marca Hispànica] (каталан.). Històries de Catalunya. Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/611lvH6CP Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
  • [www.tvcatalunya.com/historiesdecatalunya/cronologia/cron102833931.htm L'origine des comtés catalans] (каталан.). Històries de Catalunya. Проверено 11 июня 2009. [www.webcitation.org/611lw2aYm Архивировано из первоисточника 18 августа 2011].
Императоры Священной Римской империи (до Оттона I — «Императоры Запада») (800—1806)
800 814 840 843 855 875 877 881 887 891
   Карл I Людовик I  —  Лотарь I Людовик II Карл II  —  Карл III  —    
891 894 898 899 901 905 915 924 962 973 983
   Гвидо Ламберт Арнульф  —  Людовик III  —  Беренгар I  —  Оттон I Оттон II   
983 996 1002 1014 1024 1027 1039 1046 1056 1084 1105 1111 1125 1133 1137 1155
    —  Оттон III  —  Генрих II  —  Конрад II  —  Генрих III  —  Генрих IV  —  Генрих V  —  Лотарь II  —    
1155 1190 1197 1209 1215 1220 1250 1312 1313 1328 1347 1355 1378 1410
   Фридрих I Генрих VI  —  Оттон IV  —  Фридрих II  —  Генрих VII  —  Людвиг IV  —  Карл IV  —    
1410 1437 1452 1493 1508 1519 1530 1556 1564 1576 1612 1619 1637
   Сигизмунд Фридрих III Максимилиан I Карл V Фердинанд I Максимилиан II Рудольф II Матвей Фердинанд II   
1637 1657 1705 1711 1740 1742 1745 1765 1790 1792 1806
   Фердинанд III Леопольд I Иосиф I Карл VI  —  Карл VII Франц I Стефан Иосиф II Леопольд II Франц II   

Каролинги — Саксонская династия — Салическая династия — Гогенштауфены — Виттельсбахи — Габсбурги


Отрывок, характеризующий Людовик I Благочестивый

– Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! – послышались в темноте передающиеся голоса и смех.
– А мальчонок шустрый, – сказал гусар, стоявший подле Пети. – Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!
В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.
– Ah, c'est vous! – сказал Петя. – Voulez vous manger? N'ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, – прибавил он, робко и ласково дотрогиваясь до его руки. – Entrez, entrez. [Ах, это вы! Хотите есть? Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите, войдите.]
– Merci, monsieur, [Благодарю, господин.] – отвечал барабанщик дрожащим, почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.
– Entrez, entrez, – повторил он только нежным шепотом.
«Ах, что бы мне ему сделать!» – проговорил сам с собою Петя и, отворив дверь, пропустил мимо себя мальчика.
Когда барабанщик вошел в избушку, Петя сел подальше от него, считая для себя унизительным обращать на него внимание. Он только ощупывал в кармане деньги и был в сомненье, не стыдно ли будет дать их барабанщику.


От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали водки, баранины и которого Денисов велел одеть в русский кафтан, с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при партии, внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами, и потому с тех пор, как Долохов вошел в избу, Петя, не спуская глаз, смотрел на него и все больше подбадривался, подергивая поднятой головой, с тем чтобы не быть недостойным даже и такого общества, как Долохов.
Наружность Долохова странно поразила Петю своей простотой.
Денисов одевался в чекмень, носил бороду и на груди образ Николая чудотворца и в манере говорить, во всех приемах выказывал особенность своего положения. Долохов же, напротив, прежде, в Москве, носивший персидский костюм, теперь имел вид самого чопорного гвардейского офицера. Лицо его было чисто выбрито, одет он был в гвардейский ваточный сюртук с Георгием в петлице и в прямо надетой простой фуражке. Он снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову, не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспрашивать о деле. Денисов рассказывал ему про замыслы, которые имели на их транспорт большие отряды, и про присылку Пети, и про то, как он отвечал обоим генералам. Потом Денисов рассказал все, что он знал про положение французского отряда.
– Это так, но надо знать, какие и сколько войск, – сказал Долохов, – надо будет съездить. Не зная верно, сколько их, пускаться в дело нельзя. Я люблю аккуратно дело делать. Вот, не хочет ли кто из господ съездить со мной в их лагерь. У меня мундиры с собою.
– Я, я… я поеду с вами! – вскрикнул Петя.
– Совсем и тебе не нужно ездить, – сказал Денисов, обращаясь к Долохову, – а уж его я ни за что не пущу.
– Вот прекрасно! – вскрикнул Петя, – отчего же мне не ехать?..
– Да оттого, что незачем.
– Ну, уж вы меня извините, потому что… потому что… я поеду, вот и все. Вы возьмете меня? – обратился он к Долохову.
– Отчего ж… – рассеянно отвечал Долохов, вглядываясь в лицо французского барабанщика.
– Давно у тебя молодчик этот? – спросил он у Денисова.
– Нынче взяли, да ничего не знает. Я оставил его пг'и себе.
– Ну, а остальных ты куда деваешь? – сказал Долохов.
– Как куда? Отсылаю под г'асписки! – вдруг покраснев, вскрикнул Денисов. – И смело скажу, что на моей совести нет ни одного человека. Разве тебе тг'удно отослать тг'идцать ли, тг'иста ли человек под конвоем в гог'од, чем маг'ать, я пг'ямо скажу, честь солдата.
– Вот молоденькому графчику в шестнадцать лет говорить эти любезности прилично, – с холодной усмешкой сказал Долохов, – а тебе то уж это оставить пора.
– Что ж, я ничего не говорю, я только говорю, что я непременно поеду с вами, – робко сказал Петя.
– А нам с тобой пора, брат, бросить эти любезности, – продолжал Долохов, как будто он находил особенное удовольствие говорить об этом предмете, раздражавшем Денисова. – Ну этого ты зачем взял к себе? – сказал он, покачивая головой. – Затем, что тебе его жалко? Ведь мы знаем эти твои расписки. Ты пошлешь их сто человек, а придут тридцать. Помрут с голоду или побьют. Так не все ли равно их и не брать?
Эсаул, щуря светлые глаза, одобрительно кивал головой.
– Это все г'авно, тут Рассуждать нечего. Я на свою душу взять не хочу. Ты говог'ишь – помг'ут. Ну, хог'ошо. Только бы не от меня.
Долохов засмеялся.
– Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают – меня и тебя, с твоим рыцарством, все равно на осинку. – Он помолчал. – Однако надо дело делать. Послать моего казака с вьюком! У меня два французских мундира. Что ж, едем со мной? – спросил он у Пети.
– Я? Да, да, непременно, – покраснев почти до слез, вскрикнул Петя, взглядывая на Денисова.
Опять в то время, как Долохов заспорил с Денисовым о том, что надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость и торопливость; но опять не успел понять хорошенько того, о чем они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть, так надо, стало быть, это хорошо, – думал он. – А главное, надо, чтобы Денисов не смел думать, что я послушаюсь его, что он может мной командовать. Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу».
На все убеждения Денисова не ездить Петя отвечал, что он тоже привык все делать аккуратно, а не наобум Лазаря, и что он об опасности себе никогда не думает.
– Потому что, – согласитесь сами, – если не знать верно, сколько там, от этого зависит жизнь, может быть, сотен, а тут мы одни, и потом мне очень этого хочется, и непременно, непременно поеду, вы уж меня не удержите, – говорил он, – только хуже будет…


Одевшись в французские шинели и кивера, Петя с Долоховым поехали на ту просеку, с которой Денисов смотрел на лагерь, и, выехав из леса в совершенной темноте, спустились в лощину. Съехав вниз, Долохов велел сопровождавшим его казакам дожидаться тут и поехал крупной рысью по дороге к мосту. Петя, замирая от волнения, ехал с ним рядом.
– Если попадемся, я живым не отдамся, у меня пистолет, – прошептал Петя.
– Не говори по русски, – быстрым шепотом сказал Долохов, и в ту же минуту в темноте послышался оклик: «Qui vive?» [Кто идет?] и звон ружья.
Кровь бросилась в лицо Пети, и он схватился за пистолет.
– Lanciers du sixieme, [Уланы шестого полка.] – проговорил Долохов, не укорачивая и не прибавляя хода лошади. Черная фигура часового стояла на мосту.
– Mot d'ordre? [Отзыв?] – Долохов придержал лошадь и поехал шагом.
– Dites donc, le colonel Gerard est ici? [Скажи, здесь ли полковник Жерар?] – сказал он.
– Mot d'ordre! – не отвечая, сказал часовой, загораживая дорогу.
– Quand un officier fait sa ronde, les sentinelles ne demandent pas le mot d'ordre… – крикнул Долохов, вдруг вспыхнув, наезжая лошадью на часового. – Je vous demande si le colonel est ici? [Когда офицер объезжает цепь, часовые не спрашивают отзыва… Я спрашиваю, тут ли полковник?]
И, не дожидаясь ответа от посторонившегося часового, Долохов шагом поехал в гору.
Заметив черную тень человека, переходящего через дорогу, Долохов остановил этого человека и спросил, где командир и офицеры? Человек этот, с мешком на плече, солдат, остановился, близко подошел к лошади Долохова, дотрогиваясь до нее рукою, и просто и дружелюбно рассказал, что командир и офицеры были выше на горе, с правой стороны, на дворе фермы (так он называл господскую усадьбу).
Проехав по дороге, с обеих сторон которой звучал от костров французский говор, Долохов повернул во двор господского дома. Проехав в ворота, он слез с лошади и подошел к большому пылавшему костру, вокруг которого, громко разговаривая, сидело несколько человек. В котелке с краю варилось что то, и солдат в колпаке и синей шинели, стоя на коленях, ярко освещенный огнем, мешал в нем шомполом.
– Oh, c'est un dur a cuire, [С этим чертом не сладишь.] – говорил один из офицеров, сидевших в тени с противоположной стороны костра.
– Il les fera marcher les lapins… [Он их проберет…] – со смехом сказал другой. Оба замолкли, вглядываясь в темноту на звук шагов Долохова и Пети, подходивших к костру с своими лошадьми.
– Bonjour, messieurs! [Здравствуйте, господа!] – громко, отчетливо выговорил Долохов.
Офицеры зашевелились в тени костра, и один, высокий офицер с длинной шеей, обойдя огонь, подошел к Долохову.
– C'est vous, Clement? – сказал он. – D'ou, diable… [Это вы, Клеман? Откуда, черт…] – но он не докончил, узнав свою ошибку, и, слегка нахмурившись, как с незнакомым, поздоровался с Долоховым, спрашивая его, чем он может служить. Долохов рассказал, что он с товарищем догонял свой полк, и спросил, обращаясь ко всем вообще, не знали ли офицеры чего нибудь о шестом полку. Никто ничего не знал; и Пете показалось, что офицеры враждебно и подозрительно стали осматривать его и Долохова. Несколько секунд все молчали.
– Si vous comptez sur la soupe du soir, vous venez trop tard, [Если вы рассчитываете на ужин, то вы опоздали.] – сказал с сдержанным смехом голос из за костра.
Долохов отвечал, что они сыты и что им надо в ночь же ехать дальше.
Он отдал лошадей солдату, мешавшему в котелке, и на корточках присел у костра рядом с офицером с длинной шеей. Офицер этот, не спуская глаз, смотрел на Долохова и переспросил его еще раз: какого он был полка? Долохов не отвечал, как будто не слыхал вопроса, и, закуривая коротенькую французскую трубку, которую он достал из кармана, спрашивал офицеров о том, в какой степени безопасна дорога от казаков впереди их.
– Les brigands sont partout, [Эти разбойники везде.] – отвечал офицер из за костра.
Долохов сказал, что казаки страшны только для таких отсталых, как он с товарищем, но что на большие отряды казаки, вероятно, не смеют нападать, прибавил он вопросительно. Никто ничего не ответил.
«Ну, теперь он уедет», – всякую минуту думал Петя, стоя перед костром и слушая его разговор.
Но Долохов начал опять прекратившийся разговор и прямо стал расспрашивать, сколько у них людей в батальоне, сколько батальонов, сколько пленных. Спрашивая про пленных русских, которые были при их отряде, Долохов сказал:
– La vilaine affaire de trainer ces cadavres apres soi. Vaudrait mieux fusiller cette canaille, [Скверное дело таскать за собой эти трупы. Лучше бы расстрелять эту сволочь.] – и громко засмеялся таким странным смехом, что Пете показалось, французы сейчас узнают обман, и он невольно отступил на шаг от костра. Никто не ответил на слова и смех Долохова, и французский офицер, которого не видно было (он лежал, укутавшись шинелью), приподнялся и прошептал что то товарищу. Долохов встал и кликнул солдата с лошадьми.
«Подадут или нет лошадей?» – думал Петя, невольно приближаясь к Долохову.
Лошадей подали.
– Bonjour, messieurs, [Здесь: прощайте, господа.] – сказал Долохов.
Петя хотел сказать bonsoir [добрый вечер] и не мог договорить слова. Офицеры что то шепотом говорили между собою. Долохов долго садился на лошадь, которая не стояла; потом шагом поехал из ворот. Петя ехал подле него, желая и не смея оглянуться, чтоб увидать, бегут или не бегут за ними французы.
Выехав на дорогу, Долохов поехал не назад в поле, а вдоль по деревне. В одном месте он остановился, прислушиваясь.
– Слышишь? – сказал он.
Петя узнал звуки русских голосов, увидал у костров темные фигуры русских пленных. Спустившись вниз к мосту, Петя с Долоховым проехали часового, который, ни слова не сказав, мрачно ходил по мосту, и выехали в лощину, где дожидались казаки.
– Ну, теперь прощай. Скажи Денисову, что на заре, по первому выстрелу, – сказал Долохов и хотел ехать, но Петя схватился за него рукою.
– Нет! – вскрикнул он, – вы такой герой. Ах, как хорошо! Как отлично! Как я вас люблю.
– Хорошо, хорошо, – сказал Долохов, но Петя не отпускал его, и в темноте Долохов рассмотрел, что Петя нагибался к нему. Он хотел поцеловаться. Долохов поцеловал его, засмеялся и, повернув лошадь, скрылся в темноте.

Х
Вернувшись к караулке, Петя застал Денисова в сенях. Денисов в волнении, беспокойстве и досаде на себя, что отпустил Петю, ожидал его.
– Слава богу! – крикнул он. – Ну, слава богу! – повторял он, слушая восторженный рассказ Пети. – И чег'т тебя возьми, из за тебя не спал! – проговорил Денисов. – Ну, слава богу, тепег'ь ложись спать. Еще вздг'емнем до утг'а.
– Да… Нет, – сказал Петя. – Мне еще не хочется спать. Да я и себя знаю, ежели засну, так уж кончено. И потом я привык не спать перед сражением.
Петя посидел несколько времени в избе, радостно вспоминая подробности своей поездки и живо представляя себе то, что будет завтра. Потом, заметив, что Денисов заснул, он встал и пошел на двор.
На дворе еще было совсем темно. Дождик прошел, но капли еще падали с деревьев. Вблизи от караулки виднелись черные фигуры казачьих шалашей и связанных вместе лошадей. За избушкой чернелись две фуры, у которых стояли лошади, и в овраге краснелся догоравший огонь. Казаки и гусары не все спали: кое где слышались, вместе с звуком падающих капель и близкого звука жевания лошадей, негромкие, как бы шепчущиеся голоса.
Петя вышел из сеней, огляделся в темноте и подошел к фурам. Под фурами храпел кто то, и вокруг них стояли, жуя овес, оседланные лошади. В темноте Петя узнал свою лошадь, которую он называл Карабахом, хотя она была малороссийская лошадь, и подошел к ней.
– Ну, Карабах, завтра послужим, – сказал он, нюхая ее ноздри и целуя ее.
– Что, барин, не спите? – сказал казак, сидевший под фурой.
– Нет; а… Лихачев, кажется, тебя звать? Ведь я сейчас только приехал. Мы ездили к французам. – И Петя подробно рассказал казаку не только свою поездку, но и то, почему он ездил и почему он считает, что лучше рисковать своей жизнью, чем делать наобум Лазаря.
– Что же, соснули бы, – сказал казак.
– Нет, я привык, – отвечал Петя. – А что, у вас кремни в пистолетах не обились? Я привез с собою. Не нужно ли? Ты возьми.
Казак высунулся из под фуры, чтобы поближе рассмотреть Петю.
– Оттого, что я привык все делать аккуратно, – сказал Петя. – Иные так, кое как, не приготовятся, потом и жалеют. Я так не люблю.
– Это точно, – сказал казак.
– Да еще вот что, пожалуйста, голубчик, наточи мне саблю; затупи… (но Петя боялся солгать) она никогда отточена не была. Можно это сделать?
– Отчего ж, можно.
Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали о брусок. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.
– А что же, спят молодцы? – сказал Петя.
– Кто спит, а кто так вот.
– Ну, а мальчик что?
– Весенний то? Он там, в сенцах, завалился. Со страху спится. Уж рад то был.
Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.
– Что точишь? – спросил человек, подходя к фуре.
– А вот барину наточить саблю.
– Хорошее дело, – сказал человек, который показался Пете гусаром. – У вас, что ли, чашка осталась?
– А вон у колеса.
Гусар взял чашку.
– Небось скоро свет, – проговорил он, зевая, и прошел куда то.
Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое черное пятно направо – караулка, и красное яркое пятно внизу налево – догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, – гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.
Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором все было возможно.
Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало, и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.
Петя стал закрывать глаза и покачиваться.
Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто то.
– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.
«Ах, да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..»
Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу», – сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.
«Ну, тише, тише, замирайте теперь. – И звуки слушались его. – Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее. – И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. – Ну, голоса, приставайте!» – приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.
С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг… свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него.
Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, все время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева.
– Готово, ваше благородие, надвое хранцуза распластаете.
Петя очнулся.
– Уж светает, право, светает! – вскрикнул он.
Невидные прежде лошади стали видны до хвостов, и сквозь оголенные ветки виднелся водянистый свет. Петя встряхнулся, вскочил, достал из кармана целковый и дал Лихачеву, махнув, попробовал шашку и положил ее в ножны. Казаки отвязывали лошадей и подтягивали подпруги.
– Вот и командир, – сказал Лихачев. Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться.


Быстро в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания. Пехота партии, шлепая сотней ног, прошла вперед по дороге и быстро скрылась между деревьев в предрассветном тумане. Эсаул что то приказывал казакам. Петя держал свою лошадь в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодной водой, лицо его, в особенности глаза горели огнем, озноб пробегал по спине, и во всем теле что то быстро и равномерно дрожало.
– Ну, готово у вас все? – сказал Денисов. – Давай лошадей.
Лошадей подали. Денисов рассердился на казака за то, что подпруги были слабы, и, разбранив его, сел. Петя взялся за стремя. Лошадь, по привычке, хотела куснуть его за ногу, но Петя, не чувствуя своей тяжести, быстро вскочил в седло и, оглядываясь на тронувшихся сзади в темноте гусар, подъехал к Денисову.
– Василий Федорович, вы мне поручите что нибудь? Пожалуйста… ради бога… – сказал он. Денисов, казалось, забыл про существование Пети. Он оглянулся на него.
– Об одном тебя пг'ошу, – сказал он строго, – слушаться меня и никуда не соваться.
Во все время переезда Денисов ни слова не говорил больше с Петей и ехал молча. Когда подъехали к опушке леса, в поле заметно уже стало светлеть. Денисов поговорил что то шепотом с эсаулом, и казаки стали проезжать мимо Пети и Денисова. Когда они все проехали, Денисов тронул свою лошадь и поехал под гору. Садясь на зады и скользя, лошади спускались с своими седоками в лощину. Петя ехал рядом с Денисовым. Дрожь во всем его теле все усиливалась. Становилось все светлее и светлее, только туман скрывал отдаленные предметы. Съехав вниз и оглянувшись назад, Денисов кивнул головой казаку, стоявшему подле него.
– Сигнал! – проговорил он.
Казак поднял руку, раздался выстрел. И в то же мгновение послышался топот впереди поскакавших лошадей, крики с разных сторон и еще выстрелы.
В то же мгновение, как раздались первые звуки топота и крика, Петя, ударив свою лошадь и выпустив поводья, не слушая Денисова, кричавшего на него, поскакал вперед. Пете показалось, что вдруг совершенно, как середь дня, ярко рассвело в ту минуту, как послышался выстрел. Он подскакал к мосту. Впереди по дороге скакали казаки. На мосту он столкнулся с отставшим казаком и поскакал дальше. Впереди какие то люди, – должно быть, это были французы, – бежали с правой стороны дороги на левую. Один упал в грязь под ногами Петиной лошади.
У одной избы столпились казаки, что то делая. Из середины толпы послышался страшный крик. Петя подскакал к этой толпе, и первое, что он увидал, было бледное, с трясущейся нижней челюстью лицо француза, державшегося за древко направленной на него пики.
– Ура!.. Ребята… наши… – прокричал Петя и, дав поводья разгорячившейся лошади, поскакал вперед по улице.
Впереди слышны были выстрелы. Казаки, гусары и русские оборванные пленные, бежавшие с обеих сторон дороги, все громко и нескладно кричали что то. Молодцеватый, без шапки, с красным нахмуренным лицом, француз в синей шинели отбивался штыком от гусаров. Когда Петя подскакал, француз уже упал. Опять опоздал, мелькнуло в голове Пети, и он поскакал туда, откуда слышались частые выстрелы. Выстрелы раздавались на дворе того барского дома, на котором он был вчера ночью с Долоховым. Французы засели там за плетнем в густом, заросшем кустами саду и стреляли по казакам, столпившимся у ворот. Подъезжая к воротам, Петя в пороховом дыму увидал Долохова с бледным, зеленоватым лицом, кричавшего что то людям. «В объезд! Пехоту подождать!» – кричал он, в то время как Петя подъехал к нему.
– Подождать?.. Ураааа!.. – закричал Петя и, не медля ни одной минуты, поскакал к тому месту, откуда слышались выстрелы и где гуще был пороховой дым. Послышался залп, провизжали пустые и во что то шлепнувшие пули. Казаки и Долохов вскакали вслед за Петей в ворота дома. Французы в колеблющемся густом дыме одни бросали оружие и выбегали из кустов навстречу казакам, другие бежали под гору к пруду. Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свето костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю. Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги, несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову.
Переговоривши с старшим французским офицером, который вышел к нему из за дома с платком на шпаге и объявил, что они сдаются, Долохов слез с лошади и подошел к неподвижно, с раскинутыми руками, лежавшему Пете.
– Готов, – сказал он, нахмурившись, и пошел в ворота навстречу ехавшему к нему Денисову.
– Убит?! – вскрикнул Денисов, увидав еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети.
– Готов, – повторил Долохов, как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие, и быстро пошел к пленным, которых окружили спешившиеся казаки. – Брать не будем! – крикнул он Денисову.
Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети.
«Я привык что нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь», – вспомнилось ему. И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него.
В числе отбитых Денисовым и Долоховым русских пленных был Пьер Безухов.


О той партии пленных, в которой был Пьер, во время всего своего движения от Москвы, не было от французского начальства никакого нового распоряжения. Партия эта 22 го октября находилась уже не с теми войсками и обозами, с которыми она вышла из Москвы. Половина обоза с сухарями, который шел за ними первые переходы, была отбита казаками, другая половина уехала вперед; пеших кавалеристов, которые шли впереди, не было ни одного больше; они все исчезли. Артиллерия, которая первые переходы виднелась впереди, заменилась теперь огромным обозом маршала Жюно, конвоируемого вестфальцами. Сзади пленных ехал обоз кавалерийских вещей.
От Вязьмы французские войска, прежде шедшие тремя колоннами, шли теперь одной кучей. Те признаки беспорядка, которые заметил Пьер на первом привале из Москвы, теперь дошли до последней степени.
Дорога, по которой они шли, с обеих сторон была уложена мертвыми лошадьми; оборванные люди, отсталые от разных команд, беспрестанно переменяясь, то присоединялись, то опять отставали от шедшей колонны.
Несколько раз во время похода бывали фальшивые тревоги, и солдаты конвоя поднимали ружья, стреляли и бежали стремглав, давя друг друга, но потом опять собирались и бранили друг друга за напрасный страх.
Эти три сборища, шедшие вместе, – кавалерийское депо, депо пленных и обоз Жюно, – все еще составляли что то отдельное и цельное, хотя и то, и другое, и третье быстро таяло.
В депо, в котором было сто двадцать повозок сначала, теперь оставалось не больше шестидесяти; остальные были отбиты или брошены. Из обоза Жюно тоже было оставлено и отбито несколько повозок. Три повозки были разграблены набежавшими отсталыми солдатами из корпуса Даву. Из разговоров немцев Пьер слышал, что к этому обозу ставили караул больше, чем к пленным, и что один из их товарищей, солдат немец, был расстрелян по приказанию самого маршала за то, что у солдата нашли серебряную ложку, принадлежавшую маршалу.
Больше же всего из этих трех сборищ растаяло депо пленных. Из трехсот тридцати человек, вышедших из Москвы, теперь оставалось меньше ста. Пленные еще более, чем седла кавалерийского депо и чем обоз Жюно, тяготили конвоирующих солдат. Седла и ложки Жюно, они понимали, что могли для чего нибудь пригодиться, но для чего было голодным и холодным солдатам конвоя стоять на карауле и стеречь таких же холодных и голодных русских, которые мерли и отставали дорогой, которых было велено пристреливать, – это было не только непонятно, но и противно. И конвойные, как бы боясь в том горестном положении, в котором они сами находились, не отдаться бывшему в них чувству жалости к пленным и тем ухудшить свое положение, особенно мрачно и строго обращались с ними.
В Дорогобуже, в то время как, заперев пленных в конюшню, конвойные солдаты ушли грабить свои же магазины, несколько человек пленных солдат подкопались под стену и убежали, но были захвачены французами и расстреляны.
Прежний, введенный при выходе из Москвы, порядок, чтобы пленные офицеры шли отдельно от солдат, уже давно был уничтожен; все те, которые могли идти, шли вместе, и Пьер с третьего перехода уже соединился опять с Каратаевым и лиловой кривоногой собакой, которая избрала себе хозяином Каратаева.
С Каратаевым, на третий день выхода из Москвы, сделалась та лихорадка, от которой он лежал в московском гошпитале, и по мере того как Каратаев ослабевал, Пьер отдалялся от него. Пьер не знал отчего, но, с тех пор как Каратаев стал слабеть, Пьер должен был делать усилие над собой, чтобы подойти к нему. И подходя к нему и слушая те тихие стоны, с которыми Каратаев обыкновенно на привалах ложился, и чувствуя усилившийся теперь запах, который издавал от себя Каратаев, Пьер отходил от него подальше и не думал о нем.
В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину – он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был бы несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал оттого, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и пригревая другую; что, когда он, бывало, надевал свои бальные узкие башмаки, он точно так же страдал, как теперь, когда он шел уже босой совсем (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками. Он узнал, что, когда он, как ему казалось, по собственной своей воле женился на своей жене, он был не более свободен, чем теперь, когда его запирали на ночь в конюшню. Из всего того, что потом и он называл страданием, но которое он тогда почти не чувствовал, главное были босые, стертые, заструпелые ноги. (Лошадиное мясо было вкусно и питательно, селитренный букет пороха, употребляемого вместо соли, был даже приятен, холода большого не было, и днем на ходу всегда бывало жарко, а ночью были костры; вши, евшие тело, приятно согревали.) Одно было тяжело в первое время – это ноги.
Во второй день перехода, осмотрев у костра свои болячки, Пьер думал невозможным ступить на них; но когда все поднялись, он пошел, прихрамывая, и потом, когда разогрелся, пошел без боли, хотя к вечеру страшнее еще было смотреть на ноги. Но он не смотрел на них и думал о другом.
Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.
Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и, очевидно, скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.


22 го числа, в полдень, Пьер шел в гору по грязной, скользкой дороге, глядя на свои ноги и на неровности пути. Изредка он взглядывал на знакомую толпу, окружающую его, и опять на свои ноги. И то и другое было одинаково свое и знакомое ему. Лиловый кривоногий Серый весело бежал стороной дороги, изредка, в доказательство своей ловкости и довольства, поджимая заднюю лапу и прыгая на трех и потом опять на всех четырех бросаясь с лаем на вороньев, которые сидели на падали. Серый был веселее и глаже, чем в Москве. Со всех сторон лежало мясо различных животных – от человеческого до лошадиного, в различных степенях разложения; и волков не подпускали шедшие люди, так что Серый мог наедаться сколько угодно.
Дождик шел с утра, и казалось, что вот вот он пройдет и на небе расчистит, как вслед за непродолжительной остановкой припускал дождик еще сильнее. Напитанная дождем дорога уже не принимала в себя воды, и ручьи текли по колеям.
Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три, и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренне приговаривал: ну ка, ну ка, еще, еще наддай.
Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где то что то важное и утешительное думала его душа. Это что то было тончайшее духовное извлечение из вчерашнего его разговора с Каратаевым.
Вчера, на ночном привале, озябнув у потухшего огня, Пьер встал и перешел к ближайшему, лучше горящему костру. У костра, к которому он подошел, сидел Платон, укрывшись, как ризой, с головой шинелью, и рассказывал солдатам своим спорым, приятным, но слабым, болезненным голосом знакомую Пьеру историю. Было уже за полночь. Это было то время, в которое Каратаев обыкновенно оживал от лихорадочного припадка и бывал особенно оживлен. Подойдя к костру и услыхав слабый, болезненный голос Платона и увидав его ярко освещенное огнем жалкое лицо, Пьера что то неприятно кольнуло в сердце. Он испугался своей жалости к этому человеку и хотел уйти, но другого костра не было, и Пьер, стараясь не глядеть на Платона, подсел к костру.
– Что, как твое здоровье? – спросил он.
– Что здоровье? На болезнь плакаться – бог смерти не даст, – сказал Каратаев и тотчас же возвратился к начатому рассказу.
– …И вот, братец ты мой, – продолжал Платон с улыбкой на худом, бледном лице и с особенным, радостным блеском в глазах, – вот, братец ты мой…
Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю, и всегда с особенным, радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо, испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.
Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули, и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом и, выдернув ноздри, – как следует по порядку, говорил Каратаев, – сослали в каторгу.
– И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает, покоряется, худого не делает. Только у бога смерти просит. – Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за что страдает, в чем богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджег, тот беглый, так ни за что. Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было, по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку – хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под голова сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа.
Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь, и поправил поленья.
– Старичок и говорит: бог, мол, тебя простит, а мы все, говорит, богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Что же думаешь, соколик, – все светлее и светлее сияя восторженной улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, что он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и все значение рассказа, – что же думаешь, соколик, объявился этот убийца самый по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объявился: списали, послали бумагу, как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам, значит. До царя доходило. Пока что, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения, сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать. – Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. – А его уж бог простил – помер. Так то, соколик, – закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.
Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.


– A vos places! [По местам!] – вдруг закричал голос.
Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы, хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.
– L'Empereur! L'Empereur! Le marechal! Le duc! [Император! Император! Маршал! Герцог!] – и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.
Генерал, который вел депо, с красным испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно напряженные лица.
– Qu'est ce qu'il a dit? Qu'est ce qu'il a dit?.. [Что он сказал? Что? Что?..] – слышал Пьер.
Во время проезда маршала пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.
Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подернутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.
Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.
Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны, и в выражении их лиц – один из них робко взглянул на Пьера – было что то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.
Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» – подумал Пьер.
Солдаты товарищи, шедшие рядом с Пьером, не оглядывались, так же как и он, на то место, с которого послышался выстрел и потом вой собаки; но строгое выражение лежало на всех лицах.


Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Все сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к костру, поел жареного лошадиного мяса, лег спиной к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.
Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли, и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.
«Жизнь есть всё. Жизнь есть бог. Все перемещается и движется, и это движение есть бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».
«Каратаев» – вспомнилось Пьеру.
И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. «Постой», – сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.
«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде».
– В середине бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез. – Vous avez compris, mon enfant, [Понимаешь ты.] – сказал учитель.
– Vous avez compris, sacre nom, [Понимаешь ты, черт тебя дери.] – закричал голос, и Пьер проснулся.
Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое мрачное лицо с насупленными бровями ясно виднелось в свете угольев.
– Ca lui est bien egal, – проворчал он, быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним. – …brigand. Va! [Ему все равно… разбойник, право!]
И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собачонку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.
– А, пришла? – сказал Пьер. – А, Пла… – начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе своего киевского дома. И все таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза, и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купанье, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда то в воду, так что вода сошлась над его головой.
Перед восходом солнца его разбудили громкие частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.
– Les cosaques! [Казаки!] – прокричал один из них, и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.
Долго не мог понять Пьер того, что с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.
– Братцы! Родимые мои, голубчики! – плача, кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и, плача, целовал его.
Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.
– Сколько? – спросил Долохов у казака, считавшего пленных.
– На вторую сотню, – отвечал казак.
– Filez, filez, [Проходи, проходи.] – приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов, и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.
Денисов, с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.


С 28 го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся насмерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но в сущности своей процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.
От Москвы до Вязьмы из семидесятитрехтысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала, кроме грабежа), из семидесяти трех тысяч осталось тридцать шесть тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым математически верно определяются последующие.
Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:
«Je crois devoir faire connaitre a Votre Majeste l'etat de ses troupes dans les differents corps d'annee que j'ai ete a meme d'observer depuis deux ou trois jours dans differents passages. Elles sont presque debandees. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les regiments, les autres marchent isolement dans differentes directions et pour leur compte, dans l'esperance de trouver des subsistances et pour se debarrasser de la discipline. En general ils regardent Smolensk comme le point ou ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarque que beaucoup de soldats jettent leurs cartouches et leurs armes. Dans cet etat de choses, l'interet du service de Votre Majeste exige, quelles que soient ses vues ulterieures qu'on rallie l'armee a Smolensk en commencant a la debarrasser des non combattans, tels que hommes demontes et des bagages inutiles et du materiel de l'artillerie qui n'est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont necessaires aux soldats qui sont extenues par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet etat de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l'on n'y prete un prompt remede, on ne soit plus maitre des troupes dans un combat. Le 9 November, a 30 verstes de Smolensk».
[Долгом поставляю донести вашему величеству о состоянии корпусов, осмотренных мною на марше в последние три дня. Они почти в совершенном разброде. Только четвертая часть солдат остается при знаменах, прочие идут сами по себе разными направлениями, стараясь сыскать пропитание и избавиться от службы. Все думают только о Смоленске, где надеются отдохнуть. В последние дни много солдат побросали патроны и ружья. Какие бы ни были ваши дальнейшие намерения, но польза службы вашего величества требует собрать корпуса в Смоленске и отделить от них спешенных кавалеристов, безоружных, лишние обозы и часть артиллерии, ибо она теперь не в соразмерности с числом войск. Необходимо продовольствие и несколько дней покоя; солдаты изнурены голодом и усталостью; в последние дни многие умерли на дороге и на биваках. Такое бедственное положение беспрестанно усиливается и заставляет опасаться, что, если не будут приняты быстрые меры для предотвращения зла, мы скоро не будем иметь войска в своей власти в случае сражения. 9 ноября, в 30 верстах от Смоленка.]
Ввалившись в Смоленск, представлявшийся им обетованной землей, французы убивали друг друга за провиант, ограбили свои же магазины и, когда все было разграблено, побежали дальше.
Все шли, сами не зная, куда и зачем они идут. Еще менее других знал это гений Наполеона, так как никто ему не приказывал. Но все таки он и его окружающие соблюдали свои давнишние привычки: писались приказы, письма, рапорты, ordre du jour [распорядок дня]; называли друг друга:
«Sire, Mon Cousin, Prince d'Ekmuhl, roi de Naples» [Ваше величество, брат мой, принц Экмюльский, король Неаполитанский.] и т.д. Но приказы и рапорты были только на бумаге, ничто по ним не исполнялось, потому что не могло исполняться, и, несмотря на именование друг друга величествами, высочествами и двоюродными братьями, все они чувствовали, что они жалкие и гадкие люди, наделавшие много зла, за которое теперь приходилось расплачиваться. И, несмотря на то, что они притворялись, будто заботятся об армии, они думали только каждый о себе и о том, как бы поскорее уйти и спастись.


Действия русского и французского войск во время обратной кампании от Москвы и до Немана подобны игре в жмурки, когда двум играющим завязывают глаза и один изредка звонит колокольчиком, чтобы уведомить о себе ловящего. Сначала тот, кого ловят, звонит, не боясь неприятеля, но когда ему приходится плохо, он, стараясь неслышно идти, убегает от своего врага и часто, думая убежать, идет прямо к нему в руки.
Сначала наполеоновские войска еще давали о себе знать – это было в первый период движения по Калужской дороге, но потом, выбравшись на Смоленскую дорогу, они побежали, прижимая рукой язычок колокольчика, и часто, думая, что они уходят, набегали прямо на русских.
При быстроте бега французов и за ними русских и вследствие того изнурения лошадей, главное средство приблизительного узнавания положения, в котором находится неприятель, – разъезды кавалерии, – не существовало. Кроме того, вследствие частых и быстрых перемен положений обеих армий, сведения, какие и были, не могли поспевать вовремя. Если второго числа приходило известие о том, что армия неприятеля была там то первого числа, то третьего числа, когда можно было предпринять что нибудь, уже армия эта сделала два перехода и находилась совсем в другом положении.
Одна армия бежала, другая догоняла. От Смоленска французам предстояло много различных дорог; и, казалось бы, тут, простояв четыре дня, французы могли бы узнать, где неприятель, сообразить что нибудь выгодное и предпринять что нибудь новое. Но после четырехдневной остановки толпы их опять побежали не вправо, не влево, но, без всяких маневров и соображений, по старой, худшей дороге, на Красное и Оршу – по пробитому следу.
Ожидая врага сзади, а не спереди, французы бежали, растянувшись и разделившись друг от друга на двадцать четыре часа расстояния. Впереди всех бежал император, потом короли, потом герцоги. Русская армия, думая, что Наполеон возьмет вправо за Днепр, что было одно разумно, подалась тоже вправо и вышла на большую дорогу к Красному. И тут, как в игре в жмурки, французы наткнулись на наш авангард. Неожиданно увидав врага, французы смешались, приостановились от неожиданности испуга, но потом опять побежали, бросая своих сзади следовавших товарищей. Тут, как сквозь строй русских войск, проходили три дня, одна за одной, отдельные части французов, сначала вице короля, потом Даву, потом Нея. Все они побросали друг друга, побросали все свои тяжести, артиллерию, половину народа и убегали, только по ночам справа полукругами обходя русских.
Ней, шедший последним (потому что, несмотря на несчастное их положение или именно вследствие его, им хотелось побить тот пол, который ушиб их, он занялся нзрыванием никому не мешавших стен Смоленска), – шедший последним, Ней, с своим десятитысячным корпусом, прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью человеками, побросав и всех людей, и все пушки и ночью, украдучись, пробравшись лесом через Днепр.
От Орши побежали дальше по дороге к Вильно, точно так же играя в жмурки с преследующей армией. На Березине опять замешались, многие потонули, многие сдались, но те, которые перебрались через реку, побежали дальше. Главный начальник их надел шубу и, сев в сани, поскакал один, оставив своих товарищей. Кто мог – уехал тоже, кто не мог – сдался или умер.


Казалось бы, в этой то кампании бегства французов, когда они делали все то, что только можно было, чтобы погубить себя; когда ни в одном движении этой толпы, начиная от поворота на Калужскую дорогу и до бегства начальника от армии, не было ни малейшего смысла, – казалось бы, в этот период кампании невозможно уже историкам, приписывающим действия масс воле одного человека, описывать это отступление в их смысле. Но нет. Горы книг написаны историками об этой кампании, и везде описаны распоряжения Наполеона и глубокомысленные его планы – маневры, руководившие войском, и гениальные распоряжения его маршалов.
Отступление от Малоярославца тогда, когда ему дают дорогу в обильный край и когда ему открыта та параллельная дорога, по которой потом преследовал его Кутузов, ненужное отступление по разоренной дороге объясняется нам по разным глубокомысленным соображениям. По таким же глубокомысленным соображениям описывается его отступление от Смоленска на Оршу. Потом описывается его геройство при Красном, где он будто бы готовится принять сражение и сам командовать, и ходит с березовой палкой и говорит:
– J'ai assez fait l'Empereur, il est temps de faire le general, [Довольно уже я представлял императора, теперь время быть генералом.] – и, несмотря на то, тотчас же после этого бежит дальше, оставляя на произвол судьбы разрозненные части армии, находящиеся сзади.
Потом описывают нам величие души маршалов, в особенности Нея, величие души, состоящее в том, что он ночью пробрался лесом в обход через Днепр и без знамен и артиллерии и без девяти десятых войска прибежал в Оршу.
И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам историками как что то великое и гениальное. Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого – нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик.
– «C'est grand!» [Это величественно!] – говорят историки, и тогда уже нет ни хорошего, ни дурного, а есть «grand» и «не grand». Grand – хорошо, не grand – дурно. Grand есть свойство, по их понятиям, каких то особенных животных, называемых ими героями. И Наполеон, убираясь в теплой шубе домой от гибнущих не только товарищей, но (по его мнению) людей, им приведенных сюда, чувствует que c'est grand, и душа его покойна.
«Du sublime (он что то sublime видит в себе) au ridicule il n'y a qu'un pas», – говорит он. И весь мир пятьдесят лет повторяет: «Sublime! Grand! Napoleon le grand! Du sublime au ridicule il n'y a qu'un pas». [величественное… От величественного до смешного только один шаг… Величественное! Великое! Наполеон великий! От величественного до смешного только шаг.]
И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости.
Для нас, с данной нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.


Кто из русских людей, читая описания последнего периода кампании 1812 года, не испытывал тяжелого чувства досады, неудовлетворенности и неясности. Кто не задавал себе вопросов: как не забрали, не уничтожили всех французов, когда все три армии окружали их в превосходящем числе, когда расстроенные французы, голодая и замерзая, сдавались толпами и когда (как нам рассказывает история) цель русских состояла именно в том, чтобы остановить, отрезать и забрать в плен всех французов.
Каким образом то русское войско, которое, слабее числом французов, дало Бородинское сражение, каким образом это войско, с трех сторон окружавшее французов и имевшее целью их забрать, не достигло своей цели? Неужели такое громадное преимущество перед нами имеют французы, что мы, с превосходными силами окружив, не могли побить их? Каким образом это могло случиться?
История (та, которая называется этим словом), отвечая на эти вопросы, говорит, что это случилось оттого, что Кутузов, и Тормасов, и Чичагов, и тот то, и тот то не сделали таких то и таких то маневров.
Но отчего они не сделали всех этих маневров? Отчего, ежели они были виноваты в том, что не достигнута была предназначавшаяся цель, – отчего их не судили и не казнили? Но, даже ежели и допустить, что виною неудачи русских были Кутузов и Чичагов и т. п., нельзя понять все таки, почему и в тех условиях, в которых находились русские войска под Красным и под Березиной (в обоих случаях русские были в превосходных силах), почему не взято в плен французское войско с маршалами, королями и императорами, когда в этом состояла цель русских?
Объяснение этого странного явления тем (как то делают русские военные историки), что Кутузов помешал нападению, неосновательно потому, что мы знаем, что воля Кутузова не могла удержать войска от нападения под Вязьмой и под Тарутиным.
Почему то русское войско, которое с слабейшими силами одержало победу под Бородиным над неприятелем во всей его силе, под Красным и под Березиной в превосходных силах было побеждено расстроенными толпами французов?
Если цель русских состояла в том, чтобы отрезать и взять в плен Наполеона и маршалов, и цель эта не только не была достигнута, и все попытки к достижению этой цели всякий раз были разрушены самым постыдным образом, то последний период кампании совершенно справедливо представляется французами рядом побед и совершенно несправедливо представляется русскими историками победоносным.
Русские военные историки, настолько, насколько для них обязательна логика, невольно приходят к этому заключению и, несмотря на лирические воззвания о мужестве и преданности и т. д., должны невольно признаться, что отступление французов из Москвы есть ряд побед Наполеона и поражений Кутузова.
Но, оставив совершенно в стороне народное самолюбие, чувствуется, что заключение это само в себе заключает противуречие, так как ряд побед французов привел их к совершенному уничтожению, а ряд поражений русских привел их к полному уничтожению врага и очищению своего отечества.
Источник этого противуречия лежит в том, что историками, изучающими события по письмам государей и генералов, по реляциям, рапортам, планам и т. п., предположена ложная, никогда не существовавшая цель последнего периода войны 1812 года, – цель, будто бы состоявшая в том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с маршалами и армией.
Цели этой никогда не было и не могло быть, потому что она не имела смысла, и достижение ее было совершенно невозможно.
Цель эта не имела никакого смысла, во первых, потому, что расстроенная армия Наполеона со всей возможной быстротой бежала из России, то есть исполняла то самое, что мог желать всякий русский. Для чего же было делать различные операции над французами, которые бежали так быстро, как только они могли?
Во вторых, бессмысленно было становиться на дороге людей, всю свою энергию направивших на бегство.
В третьих, бессмысленно было терять свои войска для уничтожения французских армий, уничтожавшихся без внешних причин в такой прогрессии, что без всякого загораживания пути они не могли перевести через границу больше того, что они перевели в декабре месяце, то есть одну сотую всего войска.
В четвертых, бессмысленно было желание взять в плен императора, королей, герцогов – людей, плен которых в высшей степени затруднил бы действия русских, как то признавали самые искусные дипломаты того времени (J. Maistre и другие). Еще бессмысленнее было желание взять корпуса французов, когда свои войска растаяли наполовину до Красного, а к корпусам пленных надо было отделять дивизии конвоя, и когда свои солдаты не всегда получали полный провиант и забранные уже пленные мерли с голода.
Весь глубокомысленный план о том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с армией, был подобен тому плану огородника, который, выгоняя из огорода потоптавшую его гряды скотину, забежал бы к воротам и стал бы по голове бить эту скотину. Одно, что можно бы было сказать в оправдание огородника, было бы то, что он очень рассердился. Но это нельзя было даже сказать про составителей проекта, потому что не они пострадали от потоптанных гряд.
Но, кроме того, что отрезывание Наполеона с армией было бессмысленно, оно было невозможно.
Невозможно это было, во первых, потому что, так как из опыта видно, что движение колонн на пяти верстах в одном сражении никогда не совпадает с планами, то вероятность того, чтобы Чичагов, Кутузов и Витгенштейн сошлись вовремя в назначенное место, была столь ничтожна, что она равнялась невозможности, как то и думал Кутузов, еще при получении плана сказавший, что диверсии на большие расстояния не приносят желаемых результатов.
Во вторых, невозможно было потому, что, для того чтобы парализировать ту силу инерции, с которой двигалось назад войско Наполеона, надо было без сравнения большие войска, чем те, которые имели русские.
В третьих, невозможно это было потому, что военное слово отрезать не имеет никакого смысла. Отрезать можно кусок хлеба, но не армию. Отрезать армию – перегородить ей дорогу – никак нельзя, ибо места кругом всегда много, где можно обойти, и есть ночь, во время которой ничего не видно, в чем могли бы убедиться военные ученые хоть из примеров Красного и Березины. Взять же в плен никак нельзя без того, чтобы тот, кого берут в плен, на это не согласился, как нельзя поймать ласточку, хотя и можно взять ее, когда она сядет на руку. Взять в плен можно того, кто сдается, как немцы, по правилам стратегии и тактики. Но французские войска совершенно справедливо не находили этого удобным, так как одинаковая голодная и холодная смерть ожидала их на бегстве и в плену.
В четвертых же, и главное, это было невозможно потому, что никогда, с тех пор как существует мир, не было войны при тех страшных условиях, при которых она происходила в 1812 году, и русские войска в преследовании французов напрягли все свои силы и не могли сделать большего, не уничтожившись сами.