Людовик XVII

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)
Людовик XVII
фр. Louis XVII<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Дофин Луи-Шарль. Портрет работы Александра Кушарского. (1792 год).</td></tr>

титулярный король Франции и Наварры
21 января 1793 года — 8 июня 1795 года
Коронация: не короновался
Предшественник: Людовик XVI
Преемник: Людовик XVIII
дофин Франции
4 июня 1789 года — 1 октября 1791 года
Предшественник: Луи-Жозеф
Преемник: Луи-Антуан
королевский принц Франции
1 октября 1791 года — 21 сентября 1792 года
Предшественник: титул учрежден
Преемник: титул упразднён
 
Вероисповедание: католик
Рождение: 27 марта 1785(1785-03-27)
Версаль, Королевство Франция
Смерть: 8 июня 1795(1795-06-08) (10 лет)
Тампль, Париж, Первая французская республика
Место погребения: аббатство Сен-Дени, Париж, Франция
Род: Бурбоны
Отец: Людовик XVI
Мать: Мария-Антуанетта

Людовик Карл (Луи-Шарль), дофин Франции (фр. Louis-Charles, Dauphin de France; 27 марта 1785 года, Версаль, — 8 июня 1795 года, Париж) — малолетний наследник французского престола (17891792). После казни Людовика XVI в январе 1793 г. признан французскими монархистами, а также практически всеми европейскими державами и США, как король Франции Людовик XVII (фр. Louis XVII). Под этим именем он и вошёл в историю, хотя фактически никогда не царствовал.





Рождение и раннее детство

Луи-Шарль, носивший с рождения титул герцога Нормандского, был вторым сыном в семье Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Данный ему титул был очень редким, последний раз он присваивался в королевской семье в XV веке. Судя по дневниковой записи короля — «Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Все прошло так же, как и с моим сыном» — Людовик XVI не считал его (в отличие от первенца, дофина Луи-Жозефа, умершего в возрасте семи лет 4 июня 1789 г., незадолго до начала революции) своим ребёнком. Разумеется, он мог и ошибаться, мог и пропустить слово «первым». Выдвигались различные гипотезы относительно того, кто мог быть любовником Марии-Антуанетты и отцом дофина; в частности, подозрение падало на шведского дворянина Ханса Акселя фон Ферзена, близкого друга королевской семьи, записавшего в дневнике после смерти Людовика XVII: «Это последний и единственный интерес, который у меня оставался во Франции. В настоящее время его больше нет и все, к чему я был привязан, больше не существует». Однако многие современные исследователи решительно отрицают его отцовство, прежде всего из хронологических соображений. Известно также о внешнем сходстве дофина с младшим братом Людовика XVI графом д’Артуа (будущим Карлом X), что может говорить об отцовстве короля.

О характере маленького Луи Шарля подробно написано в письме Марии-Антуанетты к назначенной ей гувернанткой принца, Луизе де Турзель. "…Это очень добрый и чувствительный ребенок, но любит выдумывать, то чего нет (фантазировать)… Всем хорошим, что достается ему, спешит поделится с сестрой… Обожает все красивое… Всегда выполняет то, что обещал… Иногда очень упрям — предпочитает принять наказание, но не просить прощение… " О сильной воле и развитом уме одаренного мальчика пишут и другие авторы, в частности, его сестра, в своих мемуарах. Еще известно, что принц научился читать в неполных пять лет, а к семи годам мог вести разговор на итальянском и латыни, и знал наизусть басни любимого Лафонтена.

После смерти старшего брата в 1789 г. четырехлетний Луи-Шарль стал наследником престола и получил титул дофина. В 1791 году, когда Людовик XVI стал конституционным «королём французов», титул сына был изменён на «Королевский принц Франции» фр. Prince Royal de France. 10 августа 1792 года монархия во Франции была отменена, и всё королевское семейство — ставшее, по имени их предка Гуго Капета, просто «гражданами Капетами» — было заточено в Тампле.

Маленький узник Тампля. Суд над матерью

Узнав о казни Людовика XVI 22 января 1793 г., Мария-Антуанетта встала на колени перед сыном и присягнула ему как своему королю. Через неделю, 28 января 1793, дядя мальчика, граф Прованский, находившийся в эмиграции в Германии, издал декларацию, в которой провозгласил племянника королём Людовиком XVII. К этой декларации присоединилось большинство королевских домов Европы, а также республиканское правительство США, не признавшее французской революции. Эмигранты чеканили монеты и медали с его изображением, издавали документы от его имени и выписывали паспорта за его подписью. Появились монархистские заговоры с целью освободить законного короля. От имени Людовика XVII действовало роялистское правительство во время осады Тулона (май-декабрь 1793).

Не решившись умертвить опасного им ребёнка физически, якобинцы, возглавлявшие в то время революционное правительство, пожелали воспитать его истинным санкюлотом и использовать в своих целях. Они стремились добиться от Луи-Шарля Капета показаний против собственной матери — среди многочисленных обвинений, выдвинутых против Марии-Антуанетты, было кровосмесительное сожительство с собственным сыном. Отобрав сына от матери, сестры и тётки, деятели Революционного трибунала смогли подавить его волю и добиться подписания нужных «показаний». На это потребовалось время — первоначально «Луи протестовал, и требовал показать ему закон, по которому это проделано» (разлучение с родными) — позже писала Мария Тереза. (Выше уже упоминалось о сильной воле мальчика) Ребенка подвергали регулярным избиениям, лишали пищи и сна, насильно поили алкоголем.[1] Сохранившийся в деле Марии-Антуанетты «протокол допроса» принца (06.10.1793г), о том, как мать якобы брала его в Тампле к себе в постель, несут на себе подпись — каракули: Louis Charles Capet.[2] (при том, что у мальчика был прекрасный почерк — сохранились многочисленные образцы).[10].

Часто утверждается, что маленький Луи Шарль повторял то, что написано в протоколе перед сестрой, мадам Елизаветой и т. д., и что речь идет об сознательном оговоре собственной (обожаемой, по многим свидетельствам) матери. Нет никаких документальных подтверждений этого. В частности, в мемуарах Марии Терезы нет ни слова о подобном «отречении» брата. Данная «подпись» — единственная (после трех месяцев, по сути, пыток восьмилетнего ребенка). А все остальное является клеветой на несчастного Луи Шарля, придуманной авторами этой грязной истории, и позже кочующей из публикации в публикацию…

Вообще, пишущим о «проникшимся новыми идеями» дофине, да так, что дело дошло до «отречения» от матери, наверное стоит вспомнить, что очень не глупый мальчик восемь лет воспитывался как принц, любящими и заботливыми родителями, и восприятие им (тем более, добровольное) глубоко чуждых ему «революционных идеалов» за срок в три месяца, не выдерживает никакой критики, ни с точки зрения психологии, ни логики…

16 октября 1793 года Мария-Антуанетта — «вдова Капет» — была казнена.

Большинство исследователей Французской революции считают эту историю одной из самых позорных её страниц.

«Революционное воспитание»

Людовик XVII

Отцам из роз венец, тебе из терний,
Отцам — вино, тебе — пустой графин.
За их грехи ты жертвой пал вечерней,
О на заре замученный дофин!

Не сгнивший плод — цветок неживше-свежий
Втоптала в грязь народная гроза.
У всех детей глаза одни и те же:
Невыразимо-нежные глаза!

Наследный принц, ты стал курить из трубки,
В твоих кудрях мятежников колпак,
Вином сквернили розовые губки,
Дофина бил сапожника кулак.

Где гордый блеск прославленных столетий?
Исчезло всё, развеялось во прах!
За всё терпели маленькие дети:
Малютка-принц и девочка в кудрях.

Но вот настал последний миг разлуки.
Чу! Чья-то песнь! Так ангелы поют…
И ты простёр слабеющие руки
Туда наверх, где странникам — приют.

На дальний путь доверчиво вступая,
Ты понял, принц, зачем мы слёзы льём,
И знал, под песнь родную засыпая,
Что в небесах проснёшься — королём.

Сразу после насильственного разлучения с матерью (3 июля 1793 года),Национальный Конвент поручил «революционное воспитание» дофина сапожнику Антуану Симону (1736—1794) и его жене, которые поселились в Тампле. Их задачей было заставить Людовика отречься от памяти родителей (в частности, научить его оскорблять их память) и принять революционные идеалы, а также приучить к физическому труду. Кроме того, к нежному и чувствительному ребёнку, до 8 лет воспитывавшемуся как королевский сын, стали относиться как к обычному сыну ремесленника: Симон и его жена нередко били мальчика за разные провинности. Малышу часто угрожали смертью на гильотине, доводя его до обмороков на нервной почве. Кроме того, все дорогое для ребенка постоянно подвергалось оскорблениям, а его родители обливались грязной бранью.

В ряде исследований показано, что Симон по-своему любил своего подопечного. Сохранились счета за игрушки, цветы и птиц, купленных для Людовика Симоном .[3]. Сам Луи-Шарль якобы с достаточным увлечением предавался новой для него жизни. По воспоминаниям сестры, «Симон заставлял брата петь карманьолу и произносить оскорбления в адрес аристократов и Бога».[4]. Непохоже, что тут речь идет об «увлечении» — возможно, ребенок просто хотел избежать издевательств. Доктор Пеллетан, осматривавший тело принца после смерти, был шокирован: следы от побоев (порки) были по всему телу, рукам и ногам мальчика. А вот что пишет в своих воспоминаниях Мария Тереза: «Симон жестоко наказывал брата… кормил всякой дрянью и заставлял пить вино в больших количествах, чего тот терпеть не мог…» Очень сложно говорить о добром отношении Симона к ребенку, несмотря на покупаемые игрушки.

3 января 1794 года Генеральный совет Коммуны Парижа из-за постоянного отсутствия на заседаниях многих своих членов вынес решение запретить им занимать любую оплачиваемую должность в административных органах. Предложение сделать исключение для Антуана Симона было отвергнуто, и сапожник вместе с женой вынужденно покинули Тампль. Ребёнок остался предоставлен самому себе. Вплоть до Девятого термидора и свержения Робеспьера Людовик XVII жил в Тампле под надзором стражи, которая только кормила его; о его лечении, умственном развитии, общении, даже о физической чистоплотности не заботился никто.

Вот что пишет об этом Мария Тереза: «Это было неслыханным варварством — оставить бедного восьмилетнего ребенка в полном одиночестве, под замком, в комнате с решетками на окнах, без всякой возможности даже позвать на помощь, кроме кое как работающего звонка, никогда им не используемого, потому что брат предпочитал обходится без самого необходимого, чем просить своих палачей… Он лежал в постели, в которой белье не менялось в течении полугода… вши покрыли его всего… Нечистоты оставались в комнате… окно было забито наглухо и в комнате было невозможно оставаться из за отвратительного запаха… Часто ему не давали света; бедняжка буквально умирал от страха в темноте, но никогда ни о чем не просил…»

Шанс получить корону

Весной 1794го, после казней лидеров правого и левого крыла оппозиции, практически единоличным диктатором стал Робеспьер. (Среди казненных в апреле 1794 года, «бешеных» — Эбера, Шометта и других авторов «дела об инцесте», был и их креатура — сапожник Симон) Сохранились непроверенные сведения, о том, что в мае 1794 года Робеспьер забирал узника Тампля, Луи Шарля, в свое поместье, Шале Медон, но вскорости вернул обратно в камеру. О посещении Тампля диктатором, говорит и Мария Тереза. Были слухи, что Робеспьер хочет восстановить монархию (марионеточную), с собой в качестве регента. Как происходила предполагаемая встреча, неясно, но ясно, что планы диктатора потерпели крах. Наиболее интересна реконструкция разговора Луи XVII и Робеспьера, приведенная в книге — расследовании Кристофа Доннера «Король без завтрашнего дня». Там повествуется об отказе принца иметь дело с убийцей своих родителей. Если нечто подобное происходило на самом деле, то можно говорить о беспримерном героизме 9-ти летнего мальчика…[5].

После свержения Робеспьера (июль 1794 года) условия содержания мальчика улучшились, и с ним время от времени опять начали заниматься, уже не ставя задач перевоспитания. К этому времени дофин был уже очень болезненным и психологически деградировавшим ребёнком; неоднократно посещавшие его члены термидорианского Конвента отмечали его вялость, молчаливость на грани немоты, крайнее физическое истощение. Тем не менее, сохранились записи бесед Луи Шарля с посещавшими его людьми и охранниками: с художником Беланже, врачами Дезо и Пеллетаном, охранниками Гомином и Ласне (на чьих руках и умер ребенок). По этим беседам можно судить о сохранившемся здравом рассудке у принца, и даже более: о осознанной кончине Луи XVII как верующего христианина. -«Вы знаете, что комендант Тампля, который притеснял ваших близких, арестован?» — «Это здесь?» — «Нет, он в тюрьме Сен-Антуан.» — «Мне очень жалко его…» — «Жалко?! Вам?!!» — «Да. Он ведь действительно виноват, в том, в чем его винят…» (разговор Луи Шарля с Гоменом)[6].


В этот период у Людовика — о чём, по-видимому, он сам не подозревал — неожиданно появились шансы реально занять престол, причём по воле не внешних врагов молодой Французской республики, а её вождей. После ликвидации якобинской диктатуры руководители термидорианского режима — Баррас, Тальен и другие — стремились установить гражданский мир в стране и пересмотреть радикальную конституцию 1793 года. Кроме того, необходимо было заключить мир с соседними странами, объединёнными в контрреволюционную коалицию; некоторые из них, например, Испания, ставили освобождение дофина условием прекращения огня.

Для достижения этой цели всерьёз рассматривался вариант реставрации конституционной монархии во главе с девятилетним дофином. При этом завоевания революции не были бы отменены, а политический строй остался бы демократическим; «вернулись бы» не в дореволюционный 1788 год, а в 1792. Первые шаги в этом направлении начали предприниматься: сестра Людовика Мария Тереза Французская была освобождена из Тампля; руководство республики начало тайные переговоры с монархистами об обеспечении Людовику XVII сносных условий жизни и воспитания. Основной трудностью оставалась проблема регентства; единоличный регент мог сконцентрировать в таких условиях неограниченную власть и подвергнуться влиянию эмигрантов.

Загадочная смерть. Самозванцы

Этим планам не суждено было сбыться из-за кончины Луи-Шарля Капета, которого уже неофициально начали называть «королём». По официальной версии, Людовик XVII умер в Тампле 8 июня 1795 года. Ему было десять лет и два месяца. Было проведено вскрытие, установившее причиной смерти туберкулёз (от этой же болезни умерли дед, бабка, дядя и старший брат Людовика). Как сообщают, на теле мальчика были обнаружены опухоли, а также следы чесотки. Сообщается, что он был чрезвычайно истощен и костляв от недоедания, когда его осматривали после смерти. Вскрытие трупа было проведено в тюрьме; следуя традиции сохранения королевских сердец, врач-хирург, Филипп-Жан Пелетан, выкрал сердце принца и сохранил его для дальнейшего изучения. Тело его было тайно погребено в общей могиле.

Граф Прованский, узнав за границей о смерти племянника, провозгласил себя королём Людовиком XVIII. Под этим именем он занял французский престол в 1814 году де-факто, но отсчитывал начало правления с 1795 года; подписанная им Конституционная хартия 1814 года заканчивалась датой: «лета Господня 1814, царствования же нашего в девятнадцатое». Таким образом, несчастный мальчик из Тампля занял своё символическое место в череде французских королей.

Сестра Людовика, дочь Марии-Антуанетты Мария Тереза, герцогиня Ангулемская, до конца дней так и не была уверена в том, что её брат умер. Её завещание начиналось: «Моя душа соединится с душами моих родителей и моей тётки…» Ни слова о брате.

Слухи о том, что тело ребёнка, вскрытое в Тампле в 1795 году, не принадлежало дофину, начали ходить по Парижу уже в то же время. Явилось несколько десятков самозванцев, выдававших себя за Людовика XVII (особенно в 1814 году, после реставрации Бурбонов). Наиболее активным из них был так называемый «граф Наундорф» — немецкий часовщик, действовавший в 1820—1830-е годы и судившийся с принцами королевского дома. В отличие от большинства известных истории самозванцев, Наундорф передал свои претензии потомкам, которые выступали с громкими заявлениями в 1919 году (в разгар мирной конференции в Версале) и активны и в наше время (см. также Брюно, Матюрен). Несколько Лжелюдовиков явилось и в Америке; Марк Твен высмеял их в образе Короля, персонажа романа «Приключения Гекльберри Финна». Вопросу установления личности Людовика XVII посвящён детективный роман американского писателя Луи Байяра «Чёрная башня».[7][8][9]

Генетическая экспертиза и похороны сердца

Попытки установить точное место захоронения дофина и идентифицировать его останки, предпринимавшиеся в XIX и XX веке, не увенчались успехом. В 2000 году был проведён анализ ДНК сердца, которое, как принято считать, было изъято при предполагаемом вскрытии Людовика XVII и сохранено в спирте потомками врача, а затем переходило от одного европейского аристократа к другому. Эксперты пришли к выводу о том, что релевантные генетические признаки совпадают с признаками ДНК, извлечённой из волос Марии-Антуанетты и волос сестры Людовика; таким образом, этот факт считается доказательством того, что дофин действительно умер в Тампле в 1795 году. Впрочем, эта точка зрения также нашла своих оппонентов.

После проведения экспертизы сердце было 8 июня 2004 года погребено в базилике Сен-Дени под Парижем, усыпальнице французских монархов. Сосуд с сердцем поместили в гроб, покрытый синим знаменем с золотым изображением королевских лилий. На погребении присутствовали представители всех королевских домов Европы.

Людовик XVII вошёл в историю как невинная жертва французской революции.

Родословная

Предки Людовика XVII
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
16. Людовик (герцог Бургундский)
 
 
 
 
 
 
 
8. Людовик XV
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
17. Мария Аделаида Савойская
 
 
 
 
 
 
 
4. Людовик Фердинанд (дофин )
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
18. Станислав Лещинский
 
 
 
 
 
 
 
9. Мария Лещинская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
19. Екатерина Опалинская
 
 
 
 
 
 
 
2. Людовик XVI
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
20. Август Сильный
 
 
 
 
 
 
 
10. Август III
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
21. Кристиана Эбергардина Бранденбург-Байрейтская
 
 
 
 
 
 
 
5. Мария Жозефа Саксонская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
22. Иосиф I (император Священной Римской империи)
 
 
 
 
 
 
 
11. Мария Жозефа Австрийская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
23. Вильгельмина Брауншвейг-Люнебургская
 
 
 
 
 
 
 
1. Людовик XVII
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
24. Карл V (герцог Лотарингии)
 
 
 
 
 
 
 
12. Леопольд I (герцог Лотарингии)
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
25. Элеонора Мария Австрийская
 
 
 
 
 
 
 
6. I
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
26. Филипп I Орлеанский
 
 
 
 
 
 
 
13. Елизавета Шарлотта Бурбон-Орлеанская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
27. Елизавета Шарлотта Пфальцская
 
 
 
 
 
 
 
3. Мария-Антуанетта
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
28. Леопольд I (император Священной Римской империи)
 
 
 
 
 
 
 
14. Карл VI (император Священной Римской империи)
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
29. Элеонора Нойбургская
 
 
 
 
 
 
 
7. Мария Терезия
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
30. Людвиг Рудольф Брауншвейг-Вольфенбюттельский
 
 
 
 
 
 
 
15. Елизавета Кристина Брауншвейг-Вольфенбюттельская
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
31. Кристина Луиза Эттингенская
 
 
 
 
 
 
</center>

В кино

Напишите отзыв о статье "Людовик XVII"

Примечания

  1. [penelope.uchicago.edu/angouleme/angouleme_2.xhtml Mémoires de Marie-Thérèse, duchesse d’Angoulême.]
  2. [cril17.org/2016/03/08/les-interrogatoires-des-6-et-7-octobre-1793-au-temple/ Протокол допроса Луи Капета в Тампле 6 октября 1793 г., подписанный самим дофином, а также Пашем, Шометтом, Эбером и Симоном.]
  3. Е. Б. Черняк «Пять столетий тайной войны».
  4. И еще Мария Тереза пишет: «Симон жестоко наказывал брата… …кормил всякой дрянью, и заставлял пить вино в больших количествах, чего брат терпеть не мог». [penelope.uchicago.edu/angouleme/angouleme_2.xhtml Воспоминания Марии Терезы Французской о пребывании её семьи в Тампле  (фр.)]
  5. Кристоф Доннер. Король без завтрашнего дня. — 2006.
  6. Alcide de Beauchesne. [gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k203565q Louis XVII, sa vie, son agonie, sa mort, captivité de la famille royale au Temple] : 8ème édition, enrichie d'autographes, de portraits et de plans / Félix Dupanloup (1802-1878). — Paris : H. Plon, 1871. — 2 vol. (XXIV-571, 534 p.).</span>
  7. [www.harpercollins.com/books/The-Black-Tower-Louis-Bayard?isbn=9780061173516&HCHP=TB_The+Black+Tower The Black Tower: A Novel by Louis Bayard]
  8. [www.amazon.com/The-Black-Tower-Louis-Bayard/dp/product-description/B002IT5P42 The Black Tower: Louis Bayard: Amazon.com: Books]
  9. [usatoday30.usatoday.com/life/books/reviews/2008-11-05-roundup_N.htm Book roundup: Historical fiction from vastly different times and places — USATODAY.com]
  10. </ol>

10. musee.louis 17.online.fr

Ссылки

  • «Воспоминания Марии Терезы Французской о пребывании ее родных, принцев и принцесс в тюрьме Тампль». [archive.org/stream/mmoiresdemariet00angogoog#page/n9/mode/1up Mémoires de Marie-Thérèse, duchesse d’Angoulême. Paris, 1858. P. 74.]
  • Бовыкин Д. Ю. [LaRevolution.ru/Louis2.htm Людовик XVII: жизнь и легенда]
  • Бовыкин Д. Ю. [LaRevolution.ru/Louis%20XVII.html Людовик XVII: Жизнь после смерти]
  • Бовыкин Д. Ю. [LaRevolution.ru/Bovykine-3.html «Смерть Людовика XVII: архив герцога де ля Фара»]
  • Deborah Cadbury «The lost king of France» 2004.
  • Philippe Delorme «Louis 17, la biographie» 2006.
  • [www.librairiecatholique.com/t_livre/louis-xvii-la-mere-et-l-enfant-martyrs-jean-charles-roux-9782204082242-26059.asp pere Jean Charles Roux "Louis 17, mere et infant martyr" 2007. Paris.] EAN 13 : 9782204082242
  • Евгения Тур "Дети короля Людовика 16 го". Москва. Тип. Г.Лисснера и А. Гешеля. 3 изд. 1901 год.
  • [www.echo.msk.ru/sounds/1310732.html Таинственная история Людовика XVII.]
  • http.// www. crc-resurrection. "Louis 17, petit roi, martyr "

Отрывок, характеризующий Людовик XVII

Лицо княгини изменилось. Она вздохнула.
– Да, наверное, – сказала она. – Ах! Это очень страшно…
Губка Лизы опустилась. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и опять неожиданно заплакала.
– Ей надо отдохнуть, – сказал князь Андрей, морщась. – Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Что он, всё то же?
– То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, – отвечала радостно княжна.
– И те же часы, и по аллеям прогулки? Станок? – спрашивал князь Андрей с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости.
– Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, – радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни.
Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одевания перед обедом. Князь ходил по старинному, в кафтане и пудре. И в то время как князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом, кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона.
– А! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? – сказал старик и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. – Примись хоть ты за него хорошенько, а то он эдак скоро и нас своими подданными запишет. – Здорово! – И он выставил свою щеку.
Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца – подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом.
– Да, приехал к вам, батюшка, и с беременною женой, – сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. – Как здоровье ваше?
– Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержен, ну и здоров.
– Слава Богу, – сказал сын, улыбаясь.
– Бог тут не при чем. Ну, рассказывай, – продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, – как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили.
Князь Андрей улыбнулся.
– Дайте опомниться, батюшка, – сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. – Ведь я еще и не разместился.
– Врешь, врешь, – закричал старик, встряхивая косичкою, чтобы попробовать, крепко ли она была заплетена, и хватая сына за руку. – Дом для твоей жены готов. Княжна Марья сведет ее и покажет и с три короба наболтает. Это их бабье дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсона армию я понимаю, Толстого тоже… высадка единовременная… Южная армия что будет делать? Пруссия, нейтралитет… это я знаю. Австрия что? – говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегавшим и подававшим части одежды Тихоном. – Швеция что? Как Померанию перейдут?
Князь Андрей, видя настоятельность требования отца, сначала неохотно, но потом все более и более оживляясь и невольно, посреди рассказа, по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно перервал его. Один раз он остановил его и закричал:
– Белый! белый!
Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросил:
– И скоро она родит? – и, с упреком покачав головой, сказал: – Нехорошо! Продолжай, продолжай.
В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbroug s'en va t en guerre. Dieu sait guand reviendra». [Мальбрук в поход собрался. Бог знает вернется когда.]
Сын только улыбнулся.
– Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, – сказал сын, – я вам только рассказал, что есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.
– Ну, новенького ты мне ничего не сказал. – И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: – Dieu sait quand reviendra. – Иди в cтоловую.


В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Марья, m lle Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускаемый к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михайле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу.
В столовой, громадно высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.
– Как я узнаю его всего тут! – сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.
Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Всё сделанное ее отцом возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.
– У каждого своя Ахиллесова пятка, – продолжал князь Андрей. – С его огромным умом donner dans ce ridicule! [поддаваться этой мелочности!]
Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома.
В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.
– Я рад, я рад, – проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. – Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.
Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.
– Го, го! – сказал старик, оглядывая ее округленную талию. – Поторопилась, нехорошо!
Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.
– Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, – сказал он.
Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.
– La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son Mariei, et elle a pleure les larmes de ses yeux, [Княгиня Апраксина, бедняжка, потеряла своего мужа и выплакала все глаза свои,] – говорила она, всё более и более оживляясь.
По мере того как она оживлялась, князь всё строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.
– Ну, что, Михайла Иванович, Буонапарте то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами всё его пустым человеком считали.
Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, что из этого выйдет.
– Он у меня тактик великий! – сказал князь сыну, указывая на архитектора.
И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.
– Всё кажется хорошим, что было прежде, – сказал он, – а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?
– Это кто тебе сказал? Кто сказал? – крикнул князь. – Суворов! – И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. – Суворов!… Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов… Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс кригс вурст шнапс рат. Ему чорт не рад. Вот пойдете, эти хофс кригс вурст раты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, – продолжал он, – вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый Йорк, в Америку, за французом Моро послали, – сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. – Чудеса!… Что Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!…
– Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, – сказал князь Андрей, – только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарте всё таки великий полководец!
– Михайла Иванович! – закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. – Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит.
– Как же, ваше сиятельство, – отвечал архитектор.
Князь опять засмеялся своим холодным смехом.
– Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.
И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.
– Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? – заключил он. – А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой то, где он показал себя?
– Это длинно было бы, – отвечал сын.
– Ступай же ты к Буонапарте своему. M lle Bourienne, voila encore un admirateur de votre goujat d'empereur! [вот еще поклонник вашего холопского императора…] – закричал он отличным французским языком.
– Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince. [Вы знаете, князь, что я не бонапартистка.]
– «Dieu sait quand reviendra»… [Бог знает, вернется когда!] – пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из за стола.
Маленькая княгиня во всё время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату.
– Сomme c'est un homme d'esprit votre pere, – сказала она, – c'est a cause de cela peut etre qu'il me fait peur. [Какой умный человек ваш батюшка. Может быть, от этого то я и боюсь его.]
– Ax, он так добр! – сказала княжна.


Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка, подарок отца, привезенный из под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: всё было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками.
В минуты отъезда и перемены жизни на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было итти на войну, грустно ли бросить жену, – может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее, спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи.
– Мне сказали, что ты велел закладывать, – сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), – а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, – прибавила она как бы в объяснение такого вопроса.
Она улыбнулась, произнося слово «Андрюша». Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, худой, шаловливый мальчик, товарищ детства.
– А где Lise? – спросил он, только улыбкой отвечая на ее вопрос.
– Она так устала, что заснула у меня в комнате на диване. Ax, Andre! Que! tresor de femme vous avez, [Ax, Андрей! Какое сокровище твоя жена,] – сказала она, усаживаясь на диван против брата. – Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила.
Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.
– Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, Аndre! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c'est tout pardonner. [Кто всё поймет, тот всё и простит.] Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.
Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.
– Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, – сказал он.
– Я другое дело. Что обо мне говорить! Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, Andre, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я… ты меня знаешь… как я бедна en ressources, [интересами.] для женщины, привыкшей к лучшему обществу. M lle Bourienne одна…
– Она мне очень не нравится, ваша Bourienne, – сказал князь Андрей.
– О, нет! Она очень милая и добрая,а главное – жалкая девушка.У нее никого,никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я,ты знаешь,и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна… Mon pere [Отец] ее очень любит. Она и Михаил Иваныч – два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали». Mon pеre взял ее сиротой sur le pavе, [на мостовой,] и она очень добрая. И mon pere любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает.
– Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? – вдруг спросил князь Андрей.
Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.
– МНЕ?… Мне?!… Мне тяжело?! – сказала она.
– Он и всегда был крут; а теперь тяжел становится, я думаю, – сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтоб озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.
– Ты всем хорош, Andre, но у тебя есть какая то гордость мысли, – сказала княжна, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, – и это большой грех. Разве возможно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какое другое чувство, кроме veneration, [глубокого уважения,] может возбудить такой человек, как mon pere? И я так довольна и счастлива с ним. Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я.
Брат недоверчиво покачал головой.
– Одно, что тяжело для меня, – я тебе по правде скажу, Andre, – это образ мыслей отца в религиозном отношении. Я не понимаю, как человек с таким огромным умом не может видеть того, что ясно, как день, и может так заблуждаться? Вот это составляет одно мое несчастие. Но и тут в последнее время я вижу тень улучшения. В последнее время его насмешки не так язвительны, и есть один монах, которого он принимал и долго говорил с ним.
– Ну, мой друг, я боюсь, что вы с монахом даром растрачиваете свой порох, – насмешливо, но ласково сказал князь Андрей.
– Аh! mon ami. [А! Друг мой.] Я только молюсь Богу и надеюсь, что Он услышит меня. Andre, – сказала она робко после минуты молчания, – у меня к тебе есть большая просьба.
– Что, мой друг?
– Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебя в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, – сказала она, сунув руку в ридикюль и в нем держа что то, но еще не показывая, как будто то, что она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что то.
Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.
– Ежели бы это и стоило мне большого труда… – как будто догадываясь, в чем было дело, отвечал князь Андрей.
– Ты, что хочешь, думай! Я знаю, ты такой же, как и mon pere. Что хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его еще отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах… – Она всё еще не доставала того, что держала, из ридикюля. – Так ты обещаешь мне?
– Конечно, в чем дело?
– Andre, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать. Обещаешь?
– Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет… Чтобы тебе сделать удовольствие… – сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. – Очень рад, право очень рад, мой друг, – прибавил он.
– Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к Себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение, – сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с черным ликом в серебряной ризе на серебряной цепочке мелкой работы.
Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею.
– Пожалуйста, Andre, для меня…
Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали всё болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо.
– Merci, mon ami. [Благодарю, мой друг.]
Она поцеловала его в лоб и опять села на диван. Они молчали.
– Так я тебе говорила, Andre, будь добр и великодушен, каким ты всегда был. Не суди строго Lise, – начала она. – Она так мила, так добра, и положение ее очень тяжело теперь.
– Кажется, я ничего не говорил тебе, Маша, чтоб я упрекал в чем нибудь свою жену или был недоволен ею. К чему ты всё это говоришь мне?
Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою.