Мадач, Имре

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Имре Мадач
Imre Madách
Имя при рождении:

Мадач-Стржегова и Кис-Келечени

Дата рождения:

1823(1823)

Место рождения:

д. Альшострегова, Королевство Венгрия (ныне — Долна Стрегова, район Вельки Кртиш, Банскобистрицкий край, Словакия)

Дата смерти:

1864(1864)

Место смерти:

д. Альшострегова, Королевство Венгрия

Гражданство:

Австрийская империя Австрийская империя

Род деятельности:

поэт, драматург

Язык произведений:

венгерский

И́мре Ма́дач (венг. Madách Imre; 20 января 1823, д. Альшострегова, Королевство Венгрия — 5 октября 1864, там же) — венгерский поэт, философ и драматург. Автор стихотворной философской драмы «Трагедия человека» (1861).





Биография

Родился в городке Альшострегова (Alsósztregova), Королевство Венгрия (ныне — деревня Долна Стрегова, Банскобистрицкий край, Словакия) в 1823 году в дворянской семье. В 1837 году начал обучение в университете Пешта. В 1842 году официально стал юристом. В начале 1850-х годах сидел в тюрьме по политическому делу; в 1860 году был избран депутатом в венгерский Сейм. В 1840 году издал лирический сборник «Lantvirágok» (1840), за которым последовал целый ряд лирических стихотворений и критических этюдов, пародия в стихах «A civilizátor» (1859) и драмы «Jo nev es ereny», «Commodus», «Mária királynő» (1840—1855), «Csák végnapjai» (1843—1861), «Férfi és nő» (1843). В 1860 году закончил работу над «Человеческой трагедией»[1] («Трагедия человека»), своим лучшим произведением; в связи с ним написаны трагедия «Моисей» (Mózes, 1860—1861) и юмористический отрывок «Tündérálom» (1864).

«Трагедия человека»

«Трагедия человека» (Az ember tragédiája) посвящена изображению судеб человечества, символизированного прародительской парой, Адамом и Евой. Люцифер, недовольный мирозданием и желающий поселить в сердце Адама пессимистическое равнодушие к жизни, наводит на него сон, из которого тот должен познать, что вся историческая жизнь человечества есть лишь «суета сует и томление духа». В образе фараона, строящего пирамиду, как вечный памятник своему тщеславию, Адам знает суету деспотического величия, в образе Мильтиада, осужденного неблагодарным народом — суету народовластия, в виде римского кутилы времен упадка — суету распутства, в виде крестоносца Танкреда — суету аскетического отречения, в виде Кеплера — суету полузнания, скованного сентиментальными предрассудками, в образе Дантона — суету веры в систему, лишенную человечности, в виде работника 2-й половины XIX века — суету культуры, основанной на классовой борьбе, в виде обитателя фаланстера — суету культуры, основанной на полном обезличивании классов и индивидуальностей. Наконец, поднявшись с Люцифером в надзвёздные пространства и испугавшийся бесконечности, Адам познаёт суету высшего идеализма, а увидев последнего человека на замерзающей земле, эскимоса, хлопочущего лишь о поддержании своего бренного тела, — суету грубого материализма. Он собирается по пробуждении покончить с собою, но известие о том, что Ева чувствует себя матерью, наполняет его сердце жизнерадостностью и надеждой, и он остается жить, исполняя завет Бога, заканчивающего трагедию словами: «борись и верь!». План Люцифера не удался: Адам постиг умом, но не восчувствовал сердцем «человеческую трагедию», состоящую в том, что человечество вечно бьётся, как рыба об лёд, между крайностями идеализма и материализма. Примирительным звеном между Адамом и жизнью является в трагедии Ева — верная и вечная его подруга. Мужественный и жизнерадостный Адам, кроткая Ева, неукротимо-злобный Люцифер — все эти типы обрисованы в трагедии Мадача меткими и сильными чертами. Символика ясна и прозрачна, в поэме много крылатых слов и глубоких мыслей, и не без основания её сравнивают с «Фаустом» Гёте. Несомненно, однако, и коренное различие между обоими произведениями: Фауст Гёте — натура созерцательная, а не действующая, и моменты своего развития переживает сам в себе, тогда как Адам Мадача — натура деятельная, осуществляющая свои идеалы во внешнем мире. Отражая борьбу пессимистической мысли с оптимистическим чувством, «Человеческая трагедия» указывает на разлад материи и мирового духа в мировом бытии как на источник душевного разлада в человеке.

В обработке Paulay (1883) «Трагедия человека», поставленная впервые на сцене национального театра в 1883 году, стала одной из любимейших пьес серьёзного репертуара в Венгрии.

Публикации

  • Мадач Э. Трагедия человечества / Пер. и предисл. Н. Холодковского. — СПб.: Типография А. С. Суворина, 1904. — 255 с. — (Дешёвая библиотека. № 362).
  • Мадач И. Человеческая трагедия: Драматическая поэма / Пер. и предисл. З. Крашенинниковой. — СПб.: Знание, 1905. — 137 с.
  • Мадач И. Трагедия человека / Пер. Л. Мартынова; под ред. А. Кун. — М.: Искусство, 1964. — 240 с. — 10 000 экз.
  • Мадач И. Трагедия человека / Пер. Д. Анисимовой, Ю. Гусева; изд. подг. и отв. ред. Ю. Гусев. — М.: Наука, 2011. — 623 с. — (Литературные памятники). — ISBN 978-5-02-037515-4.

Напишите отзыв о статье "Мадач, Имре"

Примечания

  1. Из энциклопедического словаря Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона

Ссылки

  • [mek.oszk.hu/00900/00938/html/ Перевод Л. Мартынова пьесы И. Мадача «Трагедия человека»] в Венгерской электронной библиотеке [mek.oszk.hu/ (Magyar Elektronikus Könyvtár)]
  • [feb-web.ru/FEB/LITENC/ENCYCLOP/le6/le6-6862.htm Мадач, Имре] — статья из Литературной энциклопедии 1929—1939

Отрывок, характеризующий Мадач, Имре

– Сказался больным, завтг'а велено пг'иказом исключить, – проговорил Денисов.
– Это болезнь, иначе нельзя объяснить, – сказал штаб ротмистр.
– Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза – убью! – кровожадно прокричал Денисов.
В комнату вошел Жерков.
– Ты как? – обратились вдруг офицеры к вошедшему.
– Поход, господа. Мак в плен сдался и с армией, совсем.
– Врешь!
– Сам видел.
– Как? Мака живого видел? с руками, с ногами?
– Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал?
– Опять в полк выслали, за чорта, за Мака. Австрийской генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака…Ты что, Ростов, точно из бани?
– Тут, брат, у нас, такая каша второй день.
Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. На завтра велено было выступать.
– Поход, господа!
– Ну, и слава Богу, засиделись.


Кутузов отступил к Вене, уничтожая за собой мосты на реках Инне (в Браунау) и Трауне (в Линце). 23 го октября .русские войска переходили реку Энс. Русские обозы, артиллерия и колонны войск в середине дня тянулись через город Энс, по сю и по ту сторону моста.
День был теплый, осенний и дождливый. Пространная перспектива, раскрывавшаяся с возвышения, где стояли русские батареи, защищавшие мост, то вдруг затягивалась кисейным занавесом косого дождя, то вдруг расширялась, и при свете солнца далеко и ясно становились видны предметы, точно покрытые лаком. Виднелся городок под ногами с своими белыми домами и красными крышами, собором и мостом, по обеим сторонам которого, толпясь, лилися массы русских войск. Виднелись на повороте Дуная суда, и остров, и замок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай, виднелся левый скалистый и покрытый сосновым лесом берег Дуная с таинственною далью зеленых вершин и голубеющими ущельями. Виднелись башни монастыря, выдававшегося из за соснового, казавшегося нетронутым, дикого леса; далеко впереди на горе, по ту сторону Энса, виднелись разъезды неприятеля.
Между орудиями, на высоте, стояли спереди начальник ариергарда генерал с свитским офицером, рассматривая в трубу местность. Несколько позади сидел на хоботе орудия Несвицкий, посланный от главнокомандующего к ариергарду.
Казак, сопутствовавший Несвицкому, подал сумочку и фляжку, и Несвицкий угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружали его, кто на коленах, кто сидя по турецки на мокрой траве.
– Да, не дурак был этот австрийский князь, что тут замок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? – говорил Несвицкий.
– Покорно благодарю, князь, – отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чиновником. – Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный!
– Посмотрите, князь, – сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, – посмотрите ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащут что то. .Они проберут этот дворец, – сказал он с видимым одобрением.
– И то, и то, – сказал Несвицкий. – Нет, а чего бы я желал, – прибавил он, прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, – так это вон туда забраться.
Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.
– А ведь хорошо бы, господа!
Офицеры засмеялись.
– Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы!
– Им ведь и скучно, – смеясь, сказал офицер, который был посмелее.
Между тем свитский офицер, стоявший впереди, указывал что то генералу; генерал смотрел в зрительную трубку.
– Ну, так и есть, так и есть, – сердито сказал генерал, опуская трубку от глаз и пожимая плечами, – так и есть, станут бить по переправе. И что они там мешкают?
На той стороне простым глазом виден был неприятель и его батарея, из которой показался молочно белый дымок. Вслед за дымком раздался дальний выстрел, и видно было, как наши войска заспешили на переправе.
Несвицкий, отдуваясь, поднялся и, улыбаясь, подошел к генералу.
– Не угодно ли закусить вашему превосходительству? – сказал он.
– Нехорошо дело, – сказал генерал, не отвечая ему, – замешкались наши.
– Не съездить ли, ваше превосходительство? – сказал Несвицкий.
– Да, съездите, пожалуйста, – сказал генерал, повторяя то, что уже раз подробно было приказано, – и скажите гусарам, чтобы они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть.
– Очень хорошо, – отвечал Несвицкий.
Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло.
– Право, заеду к монашенкам, – сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору.
– Нут ка, куда донесет, капитан, хватите ка! – сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. – Позабавьтесь от скуки.
– Прислуга к орудиям! – скомандовал офицер.
И через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.
– Первое! – послышалась команда.
Бойко отскочил 1 й номер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, пролетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.
Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди – движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.