Маджапахит

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Маджапахит, империя Маджапахит
индон. Majapahit
1293 — 1520




Маджапахит и вассальные княжества в 1450
Столица Маджапахит
Язык(и) яванский, санскрит
Религия буддизм
шиваизм
Форма правления монархия
Династия Виджаи
История
 - 10 ноября 1293 Основание
 -  1447К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2642 дня] Принятие ислама
 -  1520 Распад
К:Появились в 1293 годуК:Исчезли в 1520 году
 История Малайзии

Доисторическая Малайзия
Ранние царства

Чи Ту (1 в. до н.э. - 7 в.)

Гангга Негара (2–11 вв.)

Лангкасука (2–14 вв.)

Пан Пан (3–5 вв.)

Шривиджая (7–13 вв.)

Маджапахит (13-15 вв.)

Королевство Кедах (630-1136)

Мусульманские государства

Султанат Кедах (1136–наст.вр.)

Малаккский султанат (1402–1511)

Султанат Сулу (1450–1899)

Султанат Джохор (1528–наст. вр.)

Колониальный период

Португальская Малакка (1511–1641)

Нидерландская Малакка (1641–1824)

Стрейтс-Сетлментс (1826–1946)

Британская Малайя (1874–1946)

Федерированные малайские государства (1895–1946)

Нефедерированные малайские государства (1909–1946)

Королевство Саравак (1841–1946)

Северное Борнео (1882–1963)

Японская оккупация (1941–1945)

Переходный период

Малайский Союз (1946–1948)

Малайская Федерация (1948–1963)

Независимость (1957)

Федерация Малайзия (1963–наст.вр.)


Портал «Малайзия»


Империя Маджапахит (Majapahit) — последнее индианизированное королевство в Индонезии в 1293 — ок. 1520 года. Островная империя, находилась на восточной Яве. Столица — город Маджапахит. Основателем империи был Виджая, принц Сингасари. Во время существования государства средневековая Индонезия достигла наибольшей централизации[1].





История

Золотой век государства

В 1292 году монголо-китайские войска высадились на Яву, чтобы отомстить за послов Хубилая, которых оскорбил Кертанагара — правитель Сингасари. Пока Хубилай собирал карательную экспедицию, Кертанагара был убит Джайякатвангом — мятежным правителем вассального княжества Кедири, который захватил власть в государстве Сингасари. Зять Кертанагары Виджая выразил покорность монголам, чтобы с их помощью разгромить Джаякатванга, а после этого поднял против них мятеж и прогнал с острова. Виджая построил новую столицу и основал государство Маджапахит. Опираясь на наиболее экономически развитые регионы Явы (центральные, восточные и северные), правитель Маджапахита начал постепенное объединение окружающих островов, архипелагов и феодальных государств под своей властью. Виджая укрепил и расширил влияние Явы на соседние острова, укрепил торговые связи. Под управлением Виджаи новое королевство установило контроль над Бали, Мадурой, Малайей и Танджунгпурой.

Однако правителю не желали подчиняться знатные яванские феодалы. Ещё в 1295 году поднял мятеж Рангга Лаво, затем при Виджае восставали Сора (12981300), при сыне Виджаи, Джаянагаре - Намби (13091316), а после его смерти - Кути (1319)[1]. Шла жестокая борьба за централизацию государства. В её ходе особо выделился Гаджа Мада, талантливый дипломат и предприимчивый политик. В 1331 году он стал главным министром (мапатихом). В том же году были подавлены последние мятежи феодалов, и Маджапахит стал полноценным централизованным государством. Была проведена земельная реформа, в результате которой вся земля стала принадлежать государству, была упорядочена налоговая эксплуатация крестьян, была разработана новая система наделения землёй служащих феодалов. Также был создан новый свод законов.

Вся Ява объединилась под властью правителя Маджапахита. Позже к империи были присоединены наиболее развитые районы Мадуры, Суматры, Сумбавы, Сулавеси, Калимантана, Молуккских островов и Малаккского полуострова. В результате произошло смешение религий: шиваизм сосуществовал с буддизмом и местными верованиями[1], верховным богом считалось синкретическое божество Шива-Будда[2]. На захваченных территориях императоры Маджапахита не проводили репрессий, а просто требовали регулярной выплаты дани[3]. Пика могущества королевство достигло в середине XIV века под управлением короля Хаяма Вурука и его первого советника, Гаджи Мады. Некоторые учёные считают, что королевство занимало всю территорию современной Индонезии, другие, напротив, утверждают, что территория государства ограничивалась восточной Явой и Бали. В любом случае империя стала очень могущественной в регионе, и поддерживала дипломатические связи с Китаем, Чампой, Камбоджей, Вьетнамом и Таиландом.

Распад империи

Однако золотой век государства был быстротекущим. В XV веке империя начала приходить в упадок. На севере Явы многие города сильно выросли и возвысились, став богаче и влиятельней. Их наместники всё чаще отказывались подчиняться королю, пользуясь своей властью и богатством. Со временем, покорив не только город, но и весь регион, подчиняющийся ему, наместник превращался в князя. С купцами с Ближнего Востока на остров попал ислам, который князья охотно принимали. Теперь их целью была борьба с королём за свою независимость. В этой борьбе Маджапахит проиграл, и многочисленные мусульманские княжества на севере Явы превратились в государства[3].

Ослаблением империи воспользовались её колонии и в других регионах. Маджапахит потерял свои владения на многих островах, а с ними — и контроль над торговыми путями. Начались многочисленные междоусобные войны, в основном между городами и княжествами, которые вышли из-под подчинения правителю[3]. В 1451 году династия Виджаев прекратила управление страной. В 1478 году на севере Явы теперь независимые княжества образовали коалицию мусульман, которая захватила столицу Маджапахита[1][3]. В 1516 году государство Маджапахит последний раз упоминается в летописях, и, как утверждают учёные, оно распалось ок. 1520 года[1].

С распадом Маджапахита на Яве и прилегающих островах многие десятилетия шли войны и междоусобицы. В их результате возникли несколько влиятельных княжеств и государств, это Матарам, Тидор, Тернате, Баламбаган и Бантам[3]. Ослабление Индонезии позволило португальцам с лёгкостью покорить этот регион.

Экономика

Империя существовала на островах, которые находились на торговых путях. Её существование способствовало развитию торговых отношений между самой империей, Китаем, Индией и Ближним Востоком. Маджапахит был транзитным государством и местом обмена товарами одновременно. Сам Маджапахит продавал на рынке ценные породы деревьев, олово, пряности, рис, изделия домашнего обихода и т. д.[3] Все эти товары попадали в империю в виде дани от соседних мелких государств и различных феодалов, а также в виде поборов с крестьян и ремесленников. И те, и другие, обязаны были уплатить государству налог размером в 1/10 собранного урожая или созданных ремесленных изделий[3].

Внутри страны также рос и поощрялся правительством товарообмен, например, рис из центральных районов Явы шёл на запад и восток острова, вывозился на Молуккские острова откуда привозились пряности. На восточном побережье Явы было множество солеварен, которые снабжали империю солью. В связи с ростом ремесла в городах некоторые крестьяне меняли часть урожая на сельскохозяйственные изделия и т. д.[3]

Из Маджапахита на внешний рынок, кроме собранной дани и поборов, вывозились также батик, медная и бронзовая посуда, циновки, парча, украшения, произведения искусства из ценных пород дерева, яванские кинжалы (крисы) и т. д.[3]

Внутреннее устройство

Выше всех в стране был император. Он был крупнейшим землевладельцем, а после реформ Гаджа Мады — верховным владельцем всех земель империи, а вассальные князья, ранее являвшиеся наследственными держателями своих земельных наделов — губернаторами и наместниками. Они управляли огромными провинциями и округами, на которые делилась территория Маджапахита, при этом сочетая фискальные, административные и судебные функции, будучи ответственными перед пати — правой рукой императора. Также у императора был главный министр — мапатих. Он помогал ему управлять страной, хотя бывали и исключения, когда власть брал в свои руки либо сам император, либо мапатих.

Отдельные земельные наделы доставались в пользование монастырям. В стране было несколько религий, в том числе и смешанных, но наибольшей популярностью пользовались шиваизм и буддизм[1][3]. Верхушка духовенства этих религий жила при дворе императора и принимали участие в императорском совете.

Простые земледельцы по-прежнему жили общинами. Яванская община коллективно пользовалась землёй, которая периодически давалась в пользование отдельным её членам. В самой общине процветало натуральное хозяйство, но возникало и неравенство. Ею управлял выборный староста, которого со временем стали назначать местные феодалы. Также со временем стало расти ремесло с целью обеспечения армии и торговли[3].

Культура

В Маджапахите развивались изобразительное искусство и литература. В XIV веке в государстве искусство достигает своей высшей точки развития.

Известно, что в империи жил ряд талантливых поэтов. Одними из них были Прапанча, прославившийся своей поэмой «Негаракартагама», посвящённой Хаяму Вуруку, и Тантулар, также известный поэт. Кроме написания своих литературных произведений при дворе императора широко приветствовался перевод произведений с индийского на яванский. Также особого развития достигло составление и написание хроник, например, книги «Книга царей Тумапеля и Маджапахита», которую написали в конце XV века[3].

Отдельно стоит выделить театральное искусство, музыку и танцы. На Яве обязательным атрибутом на всех праздниках были танцы и оркестр, называемый «гамелан», а император при дворе всегда имел целые балетные труппы[3]. Развивался и «ваянг» — театр теней. Его репертуар был основан на индийском эпосе, фигурки были вырезаны из буйволовой кожи по особым канонам, их вырезание было отдельным ремеслом. Архитектура и скульптура также добились некоторых успехов.

Интересные факты

Образ легендарной правительницы Маджапахита XIV века Кен Дедес был использован в культовой картине индонезийского художника Джима Супангката, положившей начало ключевому направлению современной индонезийской живописи — Движению «Новое искусство».

Напишите отзыв о статье "Маджапахит"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 [bse.sci-lib.com/article072502.html Маджапахит]; Большая советская энциклопедия
  2. Мифы народов мира, под ред. С. А. Токарева
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [interpretive.ru/dictionary/449/word/%C3%EE%F1%F3%E4%E0%F0%F1%F2%E2%EE+%CC%E0%E4%E6%E0%EF%E0%F5%E8%F2/ Что такое государство Маджапахит?] Национальная Энциклопедическая Служба


Отрывок, характеризующий Маджапахит

В Лысых Горах оставаться становилось более и более опасным, и на другой день после удара князя, повезли в Богучарово. Доктор поехал с ними.
Когда они приехали в Богучарово, Десаль с маленьким князем уже уехали в Москву.
Все в том же положении, не хуже и не лучше, разбитый параличом, старый князь три недели лежал в Богучарове в новом, построенном князем Андреем, доме. Старый князь был в беспамятстве; он лежал, как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, что его окружало. Одно можно было знать наверное – это то, что он страдал и, чувствовал потребность еще выразить что то. Но что это было, никто не мог понять; был ли это какой нибудь каприз больного и полусумасшедшего, относилось ли это до общего хода дел, или относилось это до семейных обстоятельств?
Доктор говорил, что выражаемое им беспокойство ничего не значило, что оно имело физические причины; но княжна Марья думала (и то, что ее присутствие всегда усиливало его беспокойство, подтверждало ее предположение), думала, что он что то хотел сказать ей. Он, очевидно, страдал и физически и нравственно.
Надежды на исцеление не было. Везти его было нельзя. И что бы было, ежели бы он умер дорогой? «Не лучше ли бы было конец, совсем конец! – иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти призкаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу.
Как ни странно было княжне сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. И что было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли уж, когда она, ожидая чего то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, что годами не приходило ей в голову – мысли о свободной жизни без вечного страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастия, как искушения дьявола, беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него была молитва, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться. Она чувствовала, что теперь ее охватил другой мир – житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в который она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была молитва. Она не могла молиться и не могла плакать, и житейская забота охватила ее.
Оставаться в Вогучарове становилось опасным. Со всех сторон слышно было о приближающихся французах, и в одной деревне, в пятнадцати верстах от Богучарова, была разграблена усадьба французскими мародерами.
Доктор настаивал на том, что надо везти князя дальше; предводитель прислал чиновника к княжне Марье, уговаривая ее уезжать как можно скорее. Исправник, приехав в Богучарово, настаивал на том же, говоря, что в сорока верстах французы, что по деревням ходят французские прокламации и что ежели княжна не уедет с отцом до пятнадцатого, то он ни за что не отвечает.
Княжна пятнадцатого решилась ехать. Заботы приготовлений, отдача приказаний, за которыми все обращались к ней, целый день занимали ее. Ночь с четырнадцатого на пятнадцатое она провела, как обыкновенно, не раздеваясь, в соседней от той комнаты, в которой лежал князь. Несколько раз, просыпаясь, она слышала его кряхтенье, бормотанье, скрип кровати и шаги Тихона и доктора, ворочавших его. Несколько раз она прислушивалась у двери, и ей казалось, что он нынче бормотал громче обыкновенного и чаще ворочался. Она не могла спать и несколько раз подходила к двери, прислушиваясь, желая войти и не решаясь этого сделать. Хотя он и не говорил, но княжна Марья видела, знала, как неприятно было ему всякое выражение страха за него. Она замечала, как недовольно он отвертывался от ее взгляда, иногда невольно и упорно на него устремленного. Она знала, что ее приход ночью, в необычное время, раздражит его.
Но никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его. Она вспоминала всю свою жизнь с ним, и в каждом слове, поступке его она находила выражение его любви к ней. Изредка между этими воспоминаниями врывались в ее воображение искушения дьявола, мысли о том, что будет после его смерти и как устроится ее новая, свободная жизнь. Но с отвращением отгоняла она эти мысли. К утру он затих, и она заснула.
Она проснулась поздно. Та искренность, которая бывает при пробуждении, показала ей ясно то, что более всего в болезни отца занимало ее. Она проснулась, прислушалась к тому, что было за дверью, и, услыхав его кряхтенье, со вздохом сказала себе, что было все то же.
– Да чему же быть? Чего же я хотела? Я хочу его смерти! – вскрикнула она с отвращением к себе самой.
Она оделась, умылась, прочла молитвы и вышла на крыльцо. К крыльцу поданы были без лошадей экипажи, в которые укладывали вещи.
Утро было теплое и серое. Княжна Марья остановилась на крыльце, не переставая ужасаться перед своей душевной мерзостью и стараясь привести в порядок свои мысли, прежде чем войти к нему.
Доктор сошел с лестницы и подошел к ней.
– Ему получше нынче, – сказал доктор. – Я вас искал. Можно кое что понять из того, что он говорит, голова посвежее. Пойдемте. Он зовет вас…
Сердце княжны Марьи так сильно забилось при этом известии, что она, побледнев, прислонилась к двери, чтобы не упасть. Увидать его, говорить с ним, подпасть под его взгляд теперь, когда вся душа княжны Марьи была переполнена этих страшных преступных искушений, – было мучительно радостно и ужасно.
– Пойдемте, – сказал доктор.
Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. Он лежал высоко на спине, с своими маленькими, костлявыми, покрытыми лиловыми узловатыми жилками ручками на одеяле, с уставленным прямо левым глазом и с скосившимся правым глазом, с неподвижными бровями и губами. Он весь был такой худенький, маленький и жалкий. Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились.
Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от нее. Когда она, переменя положение, подвинулась, так что левый глаз видел ее лицо, он успокоился, на несколько секунд не спуская с нее глаза. Потом губы и язык его зашевелились, послышались звуки, и он стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо, боясь, что она не поймет его.
Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания. Он сказал что то, по нескольку раз повторяя свои слова. Княжна Марья не могла понять их; но она старалась угадать то, что он говорил, и повторяла вопросительно сказанные им слона.
– Гага – бои… бои… – повторил он несколько раз. Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал, и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же…
– Душа, душа болит, – разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным местам своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место.
– Все мысли! об тебе… мысли, – потом выговорил он гораздо лучше и понятнее, чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головой к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы.
Он рукой двигал по ее волосам.
– Я тебя звал всю ночь… – выговорил он.
– Ежели бы я знала… – сквозь слезы сказала она. – Я боялась войти.
Он пожал ее руку.
– Не спала ты?
– Нет, я не спала, – сказала княжна Марья, отрицательно покачав головой. Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками и как будто тоже с трудом ворочая язык.
– Душенька… – или – дружок… – Княжна Марья не могла разобрать; но, наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. – Зачем не пришла?
«А я желала, желала его смерти! – думала княжна Марья. Он помолчал.
– Спасибо тебе… дочь, дружок… за все, за все… прости… спасибо… прости… спасибо!.. – И слезы текли из его глаз. – Позовите Андрюшу, – вдруг сказал он, и что то детски робкое и недоверчивое выразилось в его лице при этом спросе. Он как будто сам знал, что спрос его не имеет смысла. Так, по крайней мере, показалось княжне Марье.
– Я от него получила письмо, – отвечала княжна Марья.
Он с удивлением и робостью смотрел на нее.
– Где же он?
– Он в армии, mon pere, в Смоленске.
Он долго молчал, закрыв глаза; потом утвердительно, как бы в ответ на свои сомнения и в подтверждение того, что он теперь все понял и вспомнил, кивнул головой и открыл глаза.
– Да, – сказал он явственно и тихо. – Погибла Россия! Погубили! – И он опять зарыдал, и слезы потекли у него из глаз. Княжна Марья не могла более удерживаться и плакала тоже, глядя на его лицо.
Он опять закрыл глаза. Рыдания его прекратились. Он сделал знак рукой к глазам; и Тихон, поняв его, отер ему слезы.
Потом он открыл глаза и сказал что то, чего долго никто не мог понять и, наконец, понял и передал один Тихон. Княжна Марья отыскивала смысл его слов в том настроении, в котором он говорил за минуту перед этим. То она думала, что он говорит о России, то о князе Андрее, то о ней, о внуке, то о своей смерти. И от этого она не могла угадать его слов.
– Надень твое белое платье, я люблю его, – говорил он.
Поняв эти слова, княжна Марья зарыдала еще громче, и доктор, взяв ее под руку, вывел ее из комнаты на террасу, уговаривая ее успокоиться и заняться приготовлениями к отъезду. После того как княжна Марья вышла от князя, он опять заговорил о сыне, о войне, о государе, задергал сердито бровями, стал возвышать хриплый голос, и с ним сделался второй и последний удар.