Маккартизм

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Маккарти́зм (англ. McCarthyism — по фамилии сенатора Джозефа Рэймонда Маккарти) — движение в общественной жизни США, имевшее место между концом 1940-х и 1957 годом, сопровождавшееся обострением антикоммунистических настроений и политическими репрессиями против «антиамерикански настроенных».





Начало маккартистского движения

9 февраля 1950 года после установления маоисткого режима в Китае, оказавшего на американцев гнетущее впечатление, малоизвестный сенатор-республиканец от штата Висконсин Джозеф Маккарти выступил в городе Уилинг в Западной Вирджинии с речью, в которой заявлял, что в государственном департаменте Соединенных Штатов число коммунистов достигло 205 человек. Имя сенатора сразу же появилось на первых полосах крупнейших газет, на радио и только получившем распространение телевидении. Именно с этого выступления и началась деятельность сенатора Маккарти, но он не был первым, кто начал заниматься расследованием советской деятельности в США, Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности занялась этим задолго до него, используя более цивилизованные методы[1]. Многих политиков и сенаторов-республиканцев очень удивили и шокировали выдвинутые обвинения Маккарти в адрес высокопоставленных лиц (кроме государственного секретаря Дина Ачесона Маккарти под сомнение была поставлена честность и преданность Маршалла стране), что им очень не понравилось. Роберт Тафт же и Ричард Никсон, наоборот, благосклонно отнеслись к действиям сенатора и поддержали его.

Маккартизм проник во все сферы жизни американского общества, и причиной всех возникающих проблем маккартисты называли коммунизм. Прикрываясь антикоммунистическими настроениями, маккартисты также боролись с либеральной интеллигенцией, профсоюзами, а также с политикой переговоров с социалистическими странами. Взгляды маккартистов не совпадали со взглядами президента демократа Гарри Трумэна и его либерального окружения, которое не одобряло действий Маккарти, и на этой почве возникала масса разногласий. Однако маккартисты все равно придерживались своего «курса». 23 сентября 1950 года Конгресс США принял закон Маккарэна «о внутренней безопасности», который преодолел даже президентское вето. Этот закон гласил об образовании нового Управления по контролю над подрывной или антиамериканской деятельностью, которое должно было расследовать и обнаруживать коммунистические организацииК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3239 дней]. К 1950 году была также выработана система преследования инакомыслящих в СМИ. Летом 1950 года в промаккартистски настроенном еженедельнике «Контратака» был опубликован доклад о коммунистической «фильтрации» на радио и телевидении под названием «Красные каналы». В докладе было указано 151 имя деятелей искусств, которым были предъявлены требования либо уйти с работы, либо признаться в прокоммунистической деятельности. А в июне 1952 года Конгрессом США был принят закон Маккарэна—Уолтера об ограничении миграции, несмотря на многочисленные протесты и наложенное на него вето президента Трумэна.

Сближение Маккарти с Эйзенхауэром и возрастание влияния маккартизма

Маккарти как никто другой способствовал вовлечению телевидения в предвыборную пропаганду. В 1948 году на территории США количество работающих телестанций увеличилось больше чем в три раза — с 7 до 23. Доля избирателей, имеющих доступ к телеэкрану, составила 50 %. Маккарти поставил своей целью привести к власти республиканца Эйзенхауэра. Эйзенхауэр был избран президентом США в 1952, когда это произошло, влияние маккартизма усилилось ещё больше, и он был на грани становления официальным государственным курсом страны, так как ещё в ходе предвыборной кампании президент заявлял, что он поддерживает усилия, предпринятые сенатором по «очистке правительства от коммунистов». Просто для того, чтобы заручиться поддержкой республиканцев, Эйзенхауэр активно общался с маккартистами и с самим Маккарти, одобряя их антикоммунистическую деятельность, хотя на самом деле он не сильно разделял взгляды и позицию Маккарти. Поэтому все ожидания народа, что с приходом к власти нового республиканского президента «охота» прекратится, не оправдались. Эйзенхауэр полностью попал под власть Маккарти, и 1953-й год стал «золотым годом» маккартизма, так как все препятствия со стороны президента уже были устранены. Маккартисты стали частью правящей партии и пытались сами управлять государством, а Маккарти стал едва ли не самым влиятельным человеком в стране.

Свои расследования маккартисты проводили теперь через различные комиссии Конгресса. Сенатор Маккарти стал главой сенатской комиссии по правительственным операциям и Постоянного подкомитета по расследованиям. А его главные соучастники Г. Велд и У. Дженнер стали контролировать подкомиссию Сената по внутренней безопасности и Комиссию Палаты Представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Маккартизм приобретал невероятные масштабы и формы. Обвинениям в антиамериканизме и измене подвергались все, кто давал хоть малейший повод к сомнениям. Маккартисты стали крушить профсоюзы, увольняли служащих и государственных деятелей. Сильной «чистке» подвергался и государственный аппарат. Только за первые месяцы было уволено 800 человек, ещё 600 ушли в отставку сами. Помимо государственного аппарата «чистке» подверглись и многие знаменитые деятели, значительная часть которых также была уволена, осуждена или занесена в «черные списки». Маккартисты также не оставляли без внимания и университеты, где увольняли профессоров и сжигали книги. Под контролем маккартистов стали находиться все суды, в том числе Верховный суд и министерство юстиции. В 1954 году маккартисты принимают новый закон — «Акт 1954 года о контроле над коммунистами». По этому акту они объявляли коммунистическую партию незаконной, лишая её всех прав и привилегий, которые были у остальных партий. Кроме того, он запретил коммунистам получать заграничный паспорт и установил 14 признаков, определяющих причастность к коммунизму.

Телевидение против своего героя. Конец карьеры Маккарти

Тем не менее ряд событий 1954 года ознаменовали закат политической карьеры Маккарти. В марте 1954 года известные телевизионные журналисты и общественные деятели демократы Эдвард Мэроу и Фред Френдли в эфире программы «See It Now» (Си-Би-Эс) подвергли острой критике нарушения, допущенные сенатором в сфере гражданских прав. Передача вызвала широкий общественный резонанс. Зёрна сомнения, брошенные Мэроу, дали всходы в середине того же года, когда в течение нескольких недель общественности в прямом эфире были показаны слушания Постоянного подкомитета по расследованиям, где Маккарти допрашивал высокопоставленных военнослужащих, среди которых были в том числе и герои войны. Президент США Дуайт Д. Эйзенхауэр, несмотря на тесные дружеские связи с Маккарти, был вынужден публично осудить политическую инициативу сенатора. Против него выступили председатель республиканской партии Леонард Холл и министр обороны Стивенс. Консерватор Холл заявил: «Когда он начинает атаковать лиц, которые, как и он, борются против коммунизма, я не могу идти с ним». В качестве ответа на скандальные слушания представители американских ВВС обвинили Маккарти в подтасовке фактов. Расследование обвинений, выдвинутых против деятельности сенатора, было поручено специальной Комиссии. В 1955 году Маккарти внес свою последнюю резолюцию в Сенат касательно изменения строя в социалистических странах, которая была отклонена 77-ю голосами против 4-х. Слушания по его делу были завершены. Процесс не транслировался по радио и не был показан на телевидении с целью исключить фигуру Маккарти из поля зрения общественности. Столь неожиданный поворот событий усугубил алкогольную зависимость, от которой и ранее страдал политический деятель. В 1957 сенатор Маккарти скончался от цирроза печени в больнице города Бетесда в возрасте 48 лет.

Борьба американского телевидения с маккартизмом нашла своё отражение в фильме Дж. Клуни «Доброй ночи и удачи».

Оценка маккартизма в СССР

…больше всего маккартизмом возмущались в Советском Союзе, где в те годы развернулись массовые репрессии и проходили тотальные идеологические кампании. В Соединенных Штатах на скамью подсудимых сажали людей, так или иначе связанных с иностранной разведкой. За железным занавесом сажали и расстреливали совершенно невинных людей. В конце сороковых аресты по обвинению в работе на американскую и британскую разведки приобрели повальный характер.

Леонид Млечин Холодная война: политики, полководцы, разведчики[2]

Жертвы маккартизма

Следующие деятели культуры и науки были подвергнуты преследованиям или занесены в «чёрные списки» маккартистов

Дэвид К. Джонсон, автор книги The Lavender Scare, утверждал, что одновременно с предполагаемыми коммунистами преследованию также подвергались представители сексуальных меньшинств. Однако в этом случае инициатива исходила не от самого Маккарти, который сопротивлялся попыткам переключить его внимание с коммунистов на гомосексуалов, а от его соратников: Стайлеса Бриджеса (англ. Styles Bridges) и Кеннета Уэрри (англ. Kenneth Wherry)[3].

См. также

Напишите отзыв о статье "Маккартизм"

Примечания

  1. [www.svoboda.org/a/1953782.html 60-летие маккартизма. Насколько обоснованы были опасения сенатора Маккарти?]
  2. Леонид Млечин [profilib.com/chtenie/136860/leonid-mlechin-kholodnaya-voyna-politiki-polkovodtsy-razvedchiki-47.php Холодная война: политики, полководцы, разведчики] Центрполиграф, 2011.
  3. [www.press.uchicago.edu/Misc/Chicago/404811in.html Interview with David K. Johnson author of The Lavender Scare: The Cold War Persecution of Gays and Lesbians in the Federal Government] (англ.).

Ссылки

  • [history.howstuffworks.com/american-history/mccarthyism2.htm How McCarthyism Worked]  (англ.)

Литература

  • Сивачев Н. В., Язьков Е. Ф. Новейшая История США 1917—1972 гг. М.: Изд-во МГУ, 1972.


Отрывок, характеризующий Маккартизм

– Княжна приказали узнать, какого вы полка и ваши фамилии?
– Это граф Ростов, эскадронный командир, а я ваш покорный слуга.
– Бе…се…е…ду…шка! – распевал пьяный мужик, счастливо улыбаясь и глядя на Ильина, разговаривающего с девушкой. Вслед за Дуняшей подошел к Ростову Алпатыч, еще издали сняв свою шляпу.
– Осмелюсь обеспокоить, ваше благородие, – сказал он с почтительностью, но с относительным пренебрежением к юности этого офицера и заложив руку за пазуху. – Моя госпожа, дочь скончавшегося сего пятнадцатого числа генерал аншефа князя Николая Андреевича Болконского, находясь в затруднении по случаю невежества этих лиц, – он указал на мужиков, – просит вас пожаловать… не угодно ли будет, – с грустной улыбкой сказал Алпатыч, – отъехать несколько, а то не так удобно при… – Алпатыч указал на двух мужиков, которые сзади так и носились около него, как слепни около лошади.
– А!.. Алпатыч… А? Яков Алпатыч!.. Важно! прости ради Христа. Важно! А?.. – говорили мужики, радостно улыбаясь ему. Ростов посмотрел на пьяных стариков и улыбнулся.
– Или, может, это утешает ваше сиятельство? – сказал Яков Алпатыч с степенным видом, не заложенной за пазуху рукой указывая на стариков.
– Нет, тут утешенья мало, – сказал Ростов и отъехал. – В чем дело? – спросил он.
– Осмелюсь доложить вашему сиятельству, что грубый народ здешний не желает выпустить госпожу из имения и угрожает отпречь лошадей, так что с утра все уложено и ее сиятельство не могут выехать.
– Не может быть! – вскрикнул Ростов.
– Имею честь докладывать вам сущую правду, – повторил Алпатыч.
Ростов слез с лошади и, передав ее вестовому, пошел с Алпатычем к дому, расспрашивая его о подробностях дела. Действительно, вчерашнее предложение княжны мужикам хлеба, ее объяснение с Дроном и с сходкою так испортили дело, что Дрон окончательно сдал ключи, присоединился к мужикам и не являлся по требованию Алпатыча и что поутру, когда княжна велела закладывать, чтобы ехать, мужики вышли большой толпой к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей. Алпатыч выходил к ним, усовещивая их, но ему отвечали (больше всех говорил Карп; Дрон не показывался из толпы), что княжну нельзя выпустить, что на то приказ есть; а что пускай княжна остается, и они по старому будут служить ей и во всем повиноваться.
В ту минуту, когда Ростов и Ильин проскакали по дороге, княжна Марья, несмотря на отговариванье Алпатыча, няни и девушек, велела закладывать и хотела ехать; но, увидав проскакавших кавалеристов, их приняли за французов, кучера разбежались, и в доме поднялся плач женщин.
– Батюшка! отец родной! бог тебя послал, – говорили умиленные голоса, в то время как Ростов проходил через переднюю.
Княжна Марья, потерянная и бессильная, сидела в зале, в то время как к ней ввели Ростова. Она не понимала, кто он, и зачем он, и что с нею будет. Увидав его русское лицо и по входу его и первым сказанным словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом. Ростову тотчас же представилось что то романическое в этой встрече. «Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая то странная судьба натолкнула меня сюда! – думал Ростов, слушяя ее и глядя на нее. – И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении! – думал он, слушая ее робкий рассказ.
Когда она заговорила о том, что все это случилось на другой день после похорон отца, ее голос задрожал. Она отвернулась и потом, как бы боясь, чтобы Ростов не принял ее слова за желание разжалобить его, вопросительно испуганно взглянула на него. У Ростова слезы стояли в глазах. Княжна Марья заметила это и благодарно посмотрела на Ростова тем своим лучистым взглядом, который заставлял забывать некрасивость ее лица.
– Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность, – сказал Ростов, вставая. – Извольте ехать, и я отвечаю вам своей честью, что ни один человек не посмеет сделать вам неприятность, ежели вы мне только позволите конвоировать вас, – и, почтительно поклонившись, как кланяются дамам царской крови, он направился к двери.
Почтительностью своего тона Ростов как будто показывал, что, несмотря на то, что он за счастье бы счел свое знакомство с нею, он не хотел пользоваться случаем ее несчастия для сближения с нею.
Княжна Марья поняла и оценила этот тон.
– Я очень, очень благодарна вам, – сказала ему княжна по французски, – но надеюсь, что все это было только недоразуменье и что никто не виноват в том. – Княжна вдруг заплакала. – Извините меня, – сказала она.
Ростов, нахмурившись, еще раз низко поклонился и вышел из комнаты.


– Ну что, мила? Нет, брат, розовая моя прелесть, и Дуняшей зовут… – Но, взглянув на лицо Ростова, Ильин замолк. Он видел, что его герой и командир находился совсем в другом строе мыслей.
Ростов злобно оглянулся на Ильина и, не отвечая ему, быстрыми шагами направился к деревне.
– Я им покажу, я им задам, разбойникам! – говорил он про себя.
Алпатыч плывущим шагом, чтобы только не бежать, рысью едва догнал Ростова.
– Какое решение изволили принять? – сказал он, догнав его.
Ростов остановился и, сжав кулаки, вдруг грозно подвинулся на Алпатыча.
– Решенье? Какое решенье? Старый хрыч! – крикнул он на него. – Ты чего смотрел? А? Мужики бунтуют, а ты не умеешь справиться? Ты сам изменник. Знаю я вас, шкуру спущу со всех… – И, как будто боясь растратить понапрасну запас своей горячности, он оставил Алпатыча и быстро пошел вперед. Алпатыч, подавив чувство оскорбления, плывущим шагом поспевал за Ростовым и продолжал сообщать ему свои соображения. Он говорил, что мужики находились в закоснелости, что в настоящую минуту было неблагоразумно противуборствовать им, не имея военной команды, что не лучше ли бы было послать прежде за командой.
– Я им дам воинскую команду… Я их попротивоборствую, – бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной животной злобы и потребности излить эту злобу. Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.
После того как гусары въехали в деревню и Ростов прошел к княжне, в толпе произошло замешательство и раздор. Некоторые мужики стали говорить, что эти приехавшие были русские и как бы они не обиделись тем, что не выпускают барышню. Дрон был того же мнения; но как только он выразил его, так Карп и другие мужики напали на бывшего старосту.
– Ты мир то поедом ел сколько годов? – кричал на него Карп. – Тебе все одно! Ты кубышку выроешь, увезешь, тебе что, разори наши дома али нет?
– Сказано, порядок чтоб был, не езди никто из домов, чтобы ни синь пороха не вывозить, – вот она и вся! – кричал другой.
– Очередь на твоего сына была, а ты небось гладуха своего пожалел, – вдруг быстро заговорил маленький старичок, нападая на Дрона, – а моего Ваньку забрил. Эх, умирать будем!
– То то умирать будем!
– Я от миру не отказчик, – говорил Дрон.
– То то не отказчик, брюхо отрастил!..
Два длинные мужика говорили свое. Как только Ростов, сопутствуемый Ильиным, Лаврушкой и Алпатычем, подошел к толпе, Карп, заложив пальцы за кушак, слегка улыбаясь, вышел вперед. Дрон, напротив, зашел в задние ряды, и толпа сдвинулась плотнее.
– Эй! кто у вас староста тут? – крикнул Ростов, быстрым шагом подойдя к толпе.
– Староста то? На что вам?.. – спросил Карп. Но не успел он договорить, как шапка слетела с него и голова мотнулась набок от сильного удара.
– Шапки долой, изменники! – крикнул полнокровный голос Ростова. – Где староста? – неистовым голосом кричал он.
– Старосту, старосту кличет… Дрон Захарыч, вас, – послышались кое где торопливо покорные голоса, и шапки стали сниматься с голов.
– Нам бунтовать нельзя, мы порядки блюдем, – проговорил Карп, и несколько голосов сзади в то же мгновенье заговорили вдруг:
– Как старички пороптали, много вас начальства…
– Разговаривать?.. Бунт!.. Разбойники! Изменники! – бессмысленно, не своим голосом завопил Ростов, хватая за юрот Карпа. – Вяжи его, вяжи! – кричал он, хотя некому было вязать его, кроме Лаврушки и Алпатыча.
Лаврушка, однако, подбежал к Карпу и схватил его сзади за руки.
– Прикажете наших из под горы кликнуть? – крикнул он.
Алпатыч обратился к мужикам, вызывая двоих по именам, чтобы вязать Карпа. Мужики покорно вышли из толпы и стали распоясываться.
– Староста где? – кричал Ростов.
Дрон, с нахмуренным и бледным лицом, вышел из толпы.
– Ты староста? Вязать, Лаврушка! – кричал Ростов, как будто и это приказание не могло встретить препятствий. И действительно, еще два мужика стали вязать Дрона, который, как бы помогая им, снял с себя кушан и подал им.
– А вы все слушайте меня, – Ростов обратился к мужикам: – Сейчас марш по домам, и чтобы голоса вашего я не слыхал.
– Что ж, мы никакой обиды не делали. Мы только, значит, по глупости. Только вздор наделали… Я же сказывал, что непорядки, – послышались голоса, упрекавшие друг друга.
– Вот я же вам говорил, – сказал Алпатыч, вступая в свои права. – Нехорошо, ребята!
– Глупость наша, Яков Алпатыч, – отвечали голоса, и толпа тотчас же стала расходиться и рассыпаться по деревне.
Связанных двух мужиков повели на барский двор. Два пьяные мужика шли за ними.
– Эх, посмотрю я на тебя! – говорил один из них, обращаясь к Карпу.
– Разве можно так с господами говорить? Ты думал что?
– Дурак, – подтверждал другой, – право, дурак!
Через два часа подводы стояли на дворе богучаровского дома. Мужики оживленно выносили и укладывали на подводы господские вещи, и Дрон, по желанию княжны Марьи выпущенный из рундука, куда его заперли, стоя на дворе, распоряжался мужиками.
– Ты ее так дурно не клади, – говорил один из мужиков, высокий человек с круглым улыбающимся лицом, принимая из рук горничной шкатулку. – Она ведь тоже денег стоит. Что же ты ее так то вот бросишь или пол веревку – а она потрется. Я так не люблю. А чтоб все честно, по закону было. Вот так то под рогожку, да сенцом прикрой, вот и важно. Любо!
– Ишь книг то, книг, – сказал другой мужик, выносивший библиотечные шкафы князя Андрея. – Ты не цепляй! А грузно, ребята, книги здоровые!
– Да, писали, не гуляли! – значительно подмигнув, сказал высокий круглолицый мужик, указывая на толстые лексиконы, лежавшие сверху.

Ростов, не желая навязывать свое знакомство княжне, не пошел к ней, а остался в деревне, ожидая ее выезда. Дождавшись выезда экипажей княжны Марьи из дома, Ростов сел верхом и до пути, занятого нашими войсками, в двенадцати верстах от Богучарова, верхом провожал ее. В Янкове, на постоялом дворе, он простился с нею почтительно, в первый раз позволив себе поцеловать ее руку.
– Как вам не совестно, – краснея, отвечал он княжне Марье на выражение благодарности за ее спасенье (как она называла его поступок), – каждый становой сделал бы то же. Если бы нам только приходилось воевать с мужиками, мы бы не допустили так далеко неприятеля, – говорил он, стыдясь чего то и стараясь переменить разговор. – Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуйста, не благодарите.
Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за что благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что ежели бы его не было, то она, наверное, должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он, для того чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокой и благородной душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами, в то время как она сама, заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения.