Малагасийцы

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Малагасийцы
Численность и ареал

Всего: 20 миллионов
Мадагаскар Мадагаскар — 20 млн чел
Реюньон Реюньон — 5 тыс. чел
Коморы Коморы — 2 тыс. чел
Сейшельские Острова Сейшельские Острова — 1 тыс. чел

Язык

малагасийский, французский

Религия

анимизм, протестантизм, католицизм, ислам

Расовый тип

негроидно-монголоидно-австралоидный

Родственные народы

австронезийцы, банту

Этнические группы

мерина, антакарана, антесака, бецимисарака, сакалава и др.

Малагасийцы (малаг. foko malagasy, фр. malgache) — народ, основное население Республики Мадагаскар (до 20 млн человек). Живут также в Реюньоне (5 тыс. человек), на Сейшельских островах (1 тыс. человек), Коморских Островах (2 тыс. человек) и во Франции (2 тыс. человек). Говорят на малагасийском (мальгашском) языке, относящимся к малайско-полинезийской группе австронезийской языковой семьи. Разделены на несколько этнических групп, иногда называемых племенами (Орлова 1958: 8).





Происхождение

Вопрос о происхождении малагасийцев остаётся сложным. Неизвестно, принадлежали ли древние жители этого острова к негроидной расе, или негроидный компонент появился только во время одной из волн миграции из Восточной Африки представителей племён банту. В первом тысячелетии н. э. на остров стали переселяться индонезийцы. Они принесли с собой монголоидный антропологический тип, особый язык, свою, совершенно оригинальную культуру. В результате многовекового взаимодействия исконных местных племен и индонезийцев сложился мальгашский народ (Львова 1984: 286).

История

Раньше на территории «великого острова» существовало несколько государств, из них самым сильным было Имерина, созданное народностью мерина. Расцвет этого государства приходится на XIV век. Само его название говорит о его местонахождении. Мерина означает «высший». Королевство находилось на Высоком плато Мадагаскара. В начале XVI в. был основан Тананариве — «город тысячи», названный так в память многотысячного войска, присоединившего к Имерине земли, на которых стоит этот город. Великий правитель Рамбоазалама, царствовавший в конце XVIII в., значительно раздвинул границы королевства, объединил под своей властью многие, раннее разрозненные племена. Это ему принадлежит знаменитая формула единого Мадагаскара: «Нашей границей является море». Вскоре завершилось объединение острова, было создано государство с границами «от моря и до моря». Развитие мировой торговли и стремление лишить арабов монополии на торговый обмен с Востоком обусловили начало путешествий на Мадагаскар с разведывательными целями. 10 августа 1500 г. португалец Диего Диас первым из европейцев открыл Мадагаскар. Вскоре после него на остров потянулись французы, голландцы, англичане[1]. В XIX в. государство достигло больших успехов. Было введено даже всеобщее обязательное обучение. Уровень образования в стране повысился настолько, что королевский двор уволил глашатаев и вывешивал свои указы прямо на стенах домов. Почти все могли читать их. Малагасийское государство продолжало развиваться, на острове появились первые заводы, металлургические предприятия, началась разработка полезных ископаемых, зародилась периодическая печать, была создана сеть медицинских учреждений (только в 1870 г. их посетило 200 тыс. человек). В 1876 г. — на 6 лет раньше, чем во Франции, — на острове вводится бесплатное обучение. Но, несмотря на все это, Имерина не смогла противостоять натиску крупнейшей империалистической державы. Используя вооружённую силу и играя на разногласиях между племенами, Франция в 1896 г. аннексирует остров. Лишь в 1960 г. страна вновь обретает независимость (Кулик 1970: 28).

Внутреннее деление

Малагасийцы делятся на несколько различных по культуре и самосознанию этнических групп, иногда называемых племенами. Наиболее чёткое разделение проходит между «горными» этническими группами (мерина, бецимилеу), населяющими плато вокруг Антананариву и Фианаранцуа, и «прибрежными» (фр. côtiers), населяющими остальную часть острова, прежде всего, береговую полосу. В ходе истории Мадагаскара образовалось также несколько смешанных этнических общностей[2].

Система хозяйства

На Мадагаскаре сохраняется в основном порайонное разделение труда, возникшее очень давно и обусловленное разнообразием географических условий острова. Население влажного тропического района на восточном побережье занимается земледелием и рыболовством. Скотоводство является у них подсобным. Основная культура — рис, его сажают на естественно заболоченных почвах. На центральных плато рис требует искусственного орошения, поэтому здесь вся местность покрыта сетью каналов и сложных ирригационных сооружений. Рис сажают по горным склонам на широких террасах, веером спускающихся вниз, а также в речных долинах. Стены полей — террас плотно складывают из камней и глины, а по краю их проводят неглубокие канавки, отводящие на поля горные ручьи и потоки. Рис — культура очень трудоемкая и капризная. На участке, обработанном тщательно вручную, крестьянин выращивает рассаду риса. Поле несколько раз покрывают водой, пока не прорастут всходы. Затем мужчины принимаются за подготовку большого рисового поля, они вскапывают землю и просушивают её на солнце до тех пор, пока в ней не уничтожатся корни сорняков. После этого поле заполняют водой и заставляют скот в течение одного-двух дней топтаться на участке. В жидкую грязь семья крестьянина, стоя по щиколотку в воде, высаживают рассаду. Главное орудие мальгаша — ангади, узкая и длинная лопата с вогнутым лезвием. Ангади можно назвать универсальным орудием: ею обрабатывают землю, окучивают корнеплоды, расчищают засорившиеся каналы и т. д. Рис убирают вручную особыми ножами, а для молотьбы прогоняют скот по снопам, разложенным на току. Вся система земледелия на Мадагаскаре очень близка к земледелию Юго-Восточной Азии. На засушливых равнинах западного побережья главная отрасль хозяйства — скотоводство, а доля земледелия невелика. Население центральных плато, которые высоко подняты над уровнем моря и обладают умеренным климатом, занимается как скотоводством, так и земледелием. Уход за скотом (выпас, дойка пр.) — почетная обязанность мужчин и подростков. И здесь численность скота определяет богатство крестьянина; скот почти не режут на мясо. А поскольку плодородие земли ассоциируется с деторождением земледелие считается делом женским, особенно обработка почвы и сбор урожая (Шпажников 1981: 134). Мальгаши разводят зебу — одногорбых небольших быков и коров, а также мелкий скот (овец, коз, свиней) и всевозможную домашнюю птицу. Кроме риса, мальгаши сажают бобовые (фасоль и горох), немного кукурузы (на юге острова), бататы, картофель, различные овощи, а также разводят сады. Шелководство получило распространение лишь в XX в., а раньше собирали коконы в лесу. Коноплю сажают для технических нужд; кроме того, её высушенные листья используют для курения. Табак обычно не курят, а жуют (Третьяков 1964: 94).

Охота является лишь спортом: в хозяйстве она уже не играет никакой роли. Рыболовство и охота на морских животных занимают значительное место в жизни прибрежного населения, особенно на западе. Для этого применяются большие лодки с балансирами, совершенно аналогичные морским лодкам Океании и Индонезии. Рыбу ловят также в реках, озёрах, болотах и даже на рисовых полях, на долгое время заливаемых водой из рек. Женщины и дети, бродя по колено в воде, «вычерпывают» рыбу специальными большими корзинами с редким плетением (Ольдерогге 1954: 620).

Социальная организация

Ни в одной стране Африки нет такой разнообразной и многочисленной национальной интеллигенции (врачей, фельдшеров, медицинских сестер, юристов, художников, писателей, агрономов и т. д.), как на Мадагаскаре. Быстро идёт классовое расслоение мальгашской деревни, где уже выделилась прослойка богатых крестьян. Сельская беднота уходит на заработки на плантации и в города, пополняя кадры мальгашского пролетариата. Однако в основном — это временные рабочие, которые отработав определенный срок, возвращаются в свою деревню. Изменения в культуре, быте и нравах здесь также больше затронули мальгашское городское население, чем крестьянское, особенно во внутренних районах острова (Орлова 1958: 93).

Брачные отношения

Полигиния и большие патриархальные семьи почти исчезли к началу XX века. Преобладает нуклеарная семья. Родители следят за тем, чтобы жених и невеста не состояли в близком родстве. Брачные отношения допускаются только между людьми, степень родства которых восходит к третьему колену, например между правнуками и правнучками. Ранее заключались браки между ортокузенами, но только в тех случаях, когда родители хотели сохранить семейное наследство неделимым. Если же девушка и юноша состояли в близком родстве и намеревались сочетаться браком, то им необходимо было осуществить обряд «устранения кровосмешения». Выполнялся он следующим образом: забивали зебу, отрубали голову, на её место прикладывали хвост. Это означало снятие заклятия с брачующихся и предоставляло им возможность благополучно стать мужем и женой. Затем с зебу сдирали шкуру и натягивали на жениха и невесту так, чтобы получилось как бы одно «животное», — и с запретом на брак было покончено. После завершения церемонии можно было устраивать свадьбу; опасность кровосмешения считалась устранённой (Корнеев 1977: 42).

Жилище

Мальгаши живут в прямоугольных домах. Материал, из которого строят их, и форма этих домов меняются в зависимости от природных условий острова. На восточном побережье, где преобладает жаркий и влажный климат, сооружают лёгкие постройки, состоящие из деревянного каркаса, обитого черешками пальмы рафии или бамбуковыми планками. Для защиты от сырости строения обязательно располагают на столбиках-сваях. Для вентиляции делают две двери на обеих боковых стенах. На жарком засушливом юге и западе лёгкий каркасный дом ставят прямо на землю и устраивают одну небольшую дверь. На расположенных высоко над уровнем моря центральных плато с довольно суровым климатом мальгаши строят солидные глинобитные или кирпичные жилища на высоком фундаменте, располагая их строго с севера на юг. Дверь и окно устраивают в западной длинной стене дома, что предохраняет от проникновении холодных юго-восточных ветров. Двускатная крыша, крытая соломой или черепицей, с высоко поднятой коньковой балкой опирается на деревянные столбы. В последнее время на центральных плато главным образом зажиточные люди строят одноэтажные дома из сырцового кирпича на очень высоком фундаменте с верандой, деревянным полом и черепичной крышей. Внутреннее убранство мальгашского дома отличается простотой и удобством. Стены и пол покрыты красивыми тростниковыми циновками. Вокруг очага, расположенного в южной половине дома, расставлена утварь: глиняные горшки с водой, калебасы, металлическая посуда, ступка с пестиком для обдирания риса, а также орудия труда. Иногда в северной половине стоит кровать главы дома — громоздкое высокое деревянное сооружение с закрывающимися створками. Створки и деревянная основа кровати покрыты богатой резьбой, изображающей бытовые сцены, а также людей и животных. На кровати имеются матрац, подушки и покрывало. На полках этажерки расставлены корзины разной формы и величины, в которых хранятся вещи, продукты, утварь: большая прямоугольная корзина с крышкой — для одежды; корзины с овощами, рисом, приправами; корзиночки для шелковичных коконов и ниток и т. д. Здесь находятся также обеденные принадлежности: деревянные резные или металлические ложки, деревянные и фаянсовые тарелки (Орлова 1958: 95). Предки малагасийцев жили в хижинах или в домах различного типа, которые отличались друг от друга формой крыши, размерами и материалом. Наиболее древним типом жилищ было трану тумбука. Это землянка или полуземлянка с жилым помещением, углубленным в грунт. Крыша трану тумбука опиралась на грунт, землянка имела только один выход. В настоящее время трану тумбука сооружаются лишь как временное пристанище для туристов и охотников. В трану тумбука постоянно живут и по сей день птицеводы на болотистых почвах, однако современные трану тумбука хоть и невелики по размерам, но строятся выше уровня грунта, имеют настоящую крышу и иногда отапливаются. Все жилища мальгашей ориентированы на запад. В старину особо уважаемых гостей усаживали к северу от очага, менее почетным считалось место к востоку, а самые младшие по положению или возрасту могли претендовать лишь на места к югу (Корнеев 1977: 72).

Пища

Рис составляет основу питания мальгашей, и никакие другие продукты не могут восполнить его недостаток. Рис варят различными способами, но никогда не делают из него муку. Варёный рис едят с соусом, приготовленным из птицы или дичи и щедро приправленным перцем и пряностями. Особенность мальгашской кухни заключается в том, что пищу варят без соли, а солят её только перед едой. Молоко мальгаши едят преимущественно в виде простокваши, а также сбивают из него масло. Существует большая разница между пищей зажиточного населения и пищей простых крестьян (Орлова 1958: 96).

Ремесло

Из домашних промыслов и ремесел, некогда значительно развитых, сохранились лишь некоторые: кузнечное ремесло, плетение, резьба по дереву, ювелирное дело, ткачество. Тонкие ювелирные работы по золоту и серебру, гранение камней, а также торговля ими сосредоточены в руках мальгашских предпринимателей и мастеров.

Мальгашские кузнецы, работая несложным инструментом, изготовляют весь необходимый крестьянину инвентарь. При этом они используют меха совершенно иной формы, чем африканские чашечные. Мальгашские меха состоят из двух полых цилиндров с поршнями, двигая которые попеременно за ручки, помощник мастера нагнетает воздух и раздувает пламя в горне. Такие меха широко распространены среди народов Юго-Восточной Азии.

Причина того, что ткацкое ремесло не утратило своего значения, заключается в том, что мальгаши упорно сохраняют одну из принадлежностей традиционной одежды, так называемую ламба (большой прямоугольный кусок ткани, которым человек драпируется как плащом). Ламба ремесленного изготовления прочнее и красивее сделанной из европейских тканей. На неё нанесен красивый традиционный узор в виде полос. Шёлковые тёмно-красные ламба (ламба-мена) служат погребальными саванами. Они ценятся очень дорого.

Помимо тканей, из которых делают одежду, мальгашские ткачихи изготовляют декоративные ткани из волокон пальмы рафии — рабаны. Узоры рабанов очень сложны, красочны, разнообразны и напоминают переливы змеиной кожи. Такой эффект достигается особым способом окраски пряжи в разные цвета при помощи завязанных на ней в определенном порядке узелков. Этот метод, очень распространённый в Индии и Юго-Восточной Азии, в Африке встречается только у некоторых народов бассейна Конго (Там же).

Религия

Исповедуют христианство (протестантизм или католичество), сохраняя элементы традиционных верований анимистического толка. Также часть малагасийцев приняли ислам. В традиционных верованиях основной пласт составляет духовная культура индонезийского происхождения. Пришельцы из-за океана принесли с собой родоплеменные культы — культы духов природы и духов предков, тотемизм. Позже, с проникновением на остров малайцев и других народов Юго-Восточной Азии, распространилось влияние буддизма. Постепенно складывался комплекс синкретических верований и культов, сочетавший культ духов (полидемонизм), культ богов и божеств (политеизм), тотемизм. Наиболее значительное место в ритуалах малагасийцев занимают погребальные и поминальные культы. Обряды поминовения сопровождаются музыкой, ритуальными плясками, стрельбой из ружей, а также многочисленными жертвоприношениями и угощениями, длящимися целыми неделями. Большое внимание уделяется сооружению склепов и надгробий. Надгробия обычно представляют собой каменные обелиски или деревянные столбы, искусно украшенные резьбой и увенчанные черепами быков. Умерших ежегодно поминают. В положенные сроки родственники умерших отправляются на кладбище; войдя в склеп, они обертывают лежащие там на полу останки покойников в новые са́ваны, переворачивают их на другой бок, чтобы «покойники не устали, оставаясь долгое время в одном положении» (Шпажников 1981: 132). Могила предков — священное место, существует множество табу в отношении могил. Так, например, запрещается отпускать шутки в адрес могилы, показывать на неё пальцем, класть во время еды на могилу тушку птицы. При жизни мальгаши стремятся селиться все вместе, под одной крышей, а умирая — ложиться в общую могилу, не разлучаясь, таким образом, и после смерти. Самым большим несчастьем для больных проказой считалось невозможным при жизни находиться вместе со здоровыми людьми, а после смерти быть похороненным вместе со ними. Отсюда пошла пословица: «прокаженный вдвойне несчастен: при жизни — разные дома, после смерти — разные могилы» (Корнеев 1977: 78). Почитаются многочисленные духи природы вазимба, — часть из них изображается в виде антропоморфных фигурок сампи. Строго соблюдаются многочисленные религиозные запреты: запрещается убивать тех или иных животных, употреблять в пищу некоторые растения. Культ богов запахари пользуется у малагасийцев меньшим влиянием, чем культ духов. Многие малагасийцы считают мотыльков духами умерших, также у них есть священные животные (корова и др.), священные деревья (фиговые, существуют даже целые священные рощи фиговых деревьев и т. д.), священные холмы, они почитают лемуров, в которые, по их мнению, переселяются духи умерших предков и т. д.

Напишите отзыв о статье "Малагасийцы"

Примечания

  1. П. Буато. Мадагаскар. Очерки по истории мальгашской нации. — 1961. — С. 63.
  2. П. Буато. Мадагаскар. Очерки по истории мальгашской нации. — 1961. — С. 409.

Литература

  • Буато П. Начало европейского проникновения // Мадагаскар. Очерки по истории мальгашской нации / Ред. Ю. Н. Панков. М.: Издательство восточной литературы, 1961. С. 25-409.
  • Корнеев Л. А. Вступление в брак // Обычаи и фольклор Мадагаскара / Отв. ред. И. С. Брагинский. М.: Наука, 1977. С. 42-78.
  • Кулик С. Мадагаскар и малагасийцы. Очерк // Новое время. Вып. 11. 1970. С. 28-29.
  • Львова Э. С. Мадагаскар // Этнография Африки. М.: Издательство Московского университета, 1984. С. 286—289.
  • Ольдерогге Д. А., Орлова А. С. Мадагаскар // Народы Африки / Ред. Д. А. Ольдерогге, И. И. Потехин. М.: Издательство Академии наук СССР, 1954. С. 617—645.
  • Орлова А. С. Мадагаскар // Африканские народы. Очерки культуры, хозяйства и быта / Отв. ред. И. И. Потехин. М.: Издательство Восточной литературы, 1958. С. 90-97.
  • Рабеманандзара Р. В. Мальгашский мир // Мадагаскар. История мальгашской нации / Ред. М. Н. Машкин. М.: Издательство иностранной литературы, 1956. С. 41-45.
  • Третьяков П. Н. Пути развития хозяйства и культуры Мадагаскарской Республики // Вестник Академии наук СССР. Вып. 2. 1964. С. 94-99.
  • Шпажников Г. А. Острова Индийского океана. Мадагаскар // Религии стран Африки / Ред. И. И. Потехин. М.: Наука, 1981. С. 132—134.
  • Dandonau A., Chapus G. S., Histoire des populations de Madagascar, Paris, 1952.
  • Faublée J., L’ethnographie de Madagascar. Paris, 1946;
  • Feeley-Harnik, G. A Green Estate. Restoring Independency in Madagascar. Washington: Smithsonian Institution Press, 1991.
  • Middleton, K. P. (ed.) Ancestors, Power and History in Madagascar. Leiden — Boston: Brill, 1999.

Ссылки

В Викисловаре есть статья «малагасиец»
  • Страница о малагасийцах на [www.africa.org.ua/about/mad10.htm Информационном центре Африка] (рус.)
  • Страница о малагасийцах на [www.ethnologue.com/show_country.asp?name=MG Еthnologue.com] (англ.)


Отрывок, характеризующий Малагасийцы

– Знаешь, я думаю, – сказала Наташа шопотом, придвигаясь к Николаю и Соне, когда уже Диммлер кончил и всё сидел, слабо перебирая струны, видимо в нерешительности оставить, или начать что нибудь новое, – что когда так вспоминаешь, вспоминаешь, всё вспоминаешь, до того довоспоминаешься, что помнишь то, что было еще прежде, чем я была на свете…
– Это метампсикова, – сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. – Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных.
– Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, – сказала Наташа тем же шопотом, хотя музыка и кончилась, – а я знаю наверное, что мы были ангелами там где то и здесь были, и от этого всё помним…
– Можно мне присоединиться к вам? – сказал тихо подошедший Диммлер и подсел к ним.
– Ежели бы мы были ангелами, так за что же мы попали ниже? – сказал Николай. – Нет, это не может быть!
– Не ниже, кто тебе сказал, что ниже?… Почему я знаю, чем я была прежде, – с убеждением возразила Наташа. – Ведь душа бессмертна… стало быть, ежели я буду жить всегда, так я и прежде жила, целую вечность жила.
– Да, но трудно нам представить вечность, – сказал Диммлер, который подошел к молодым людям с кроткой презрительной улыбкой, но теперь говорил так же тихо и серьезно, как и они.
– Отчего же трудно представить вечность? – сказала Наташа. – Нынче будет, завтра будет, всегда будет и вчера было и третьего дня было…
– Наташа! теперь твой черед. Спой мне что нибудь, – послышался голос графини. – Что вы уселись, точно заговорщики.
– Мама! мне так не хочется, – сказала Наташа, но вместе с тем встала.
Всем им, даже и немолодому Диммлеру, не хотелось прерывать разговор и уходить из уголка диванного, но Наташа встала, и Николай сел за клавикорды. Как всегда, став на средину залы и выбрав выгоднейшее место для резонанса, Наташа начала петь любимую пьесу своей матери.
Она сказала, что ей не хотелось петь, но она давно прежде, и долго после не пела так, как она пела в этот вечер. Граф Илья Андреич из кабинета, где он беседовал с Митинькой, слышал ее пенье, и как ученик, торопящийся итти играть, доканчивая урок, путался в словах, отдавая приказания управляющему и наконец замолчал, и Митинька, тоже слушая, молча с улыбкой, стоял перед графом. Николай не спускал глаз с сестры, и вместе с нею переводил дыхание. Соня, слушая, думала о том, какая громадная разница была между ей и ее другом и как невозможно было ей хоть на сколько нибудь быть столь обворожительной, как ее кузина. Старая графиня сидела с счастливо грустной улыбкой и слезами на глазах, изредка покачивая головой. Она думала и о Наташе, и о своей молодости, и о том, как что то неестественное и страшное есть в этом предстоящем браке Наташи с князем Андреем.
Диммлер, подсев к графине и закрыв глаза, слушал.
– Нет, графиня, – сказал он наконец, – это талант европейский, ей учиться нечего, этой мягкости, нежности, силы…
– Ах! как я боюсь за нее, как я боюсь, – сказала графиня, не помня, с кем она говорит. Ее материнское чутье говорило ей, что чего то слишком много в Наташе, и что от этого она не будет счастлива. Наташа не кончила еще петь, как в комнату вбежал восторженный четырнадцатилетний Петя с известием, что пришли ряженые.
Наташа вдруг остановилась.
– Дурак! – закричала она на брата, подбежала к стулу, упала на него и зарыдала так, что долго потом не могла остановиться.
– Ничего, маменька, право ничего, так: Петя испугал меня, – говорила она, стараясь улыбаться, но слезы всё текли и всхлипывания сдавливали горло.
Наряженные дворовые, медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснялись в залу; и сначала застенчиво, а потом всё веселее и дружнее начались песни, пляски, хоровые и святочные игры. Графиня, узнав лица и посмеявшись на наряженных, ушла в гостиную. Граф Илья Андреич с сияющей улыбкой сидел в зале, одобряя играющих. Молодежь исчезла куда то.
Через полчаса в зале между другими ряжеными появилась еще старая барыня в фижмах – это был Николай. Турчанка был Петя. Паяс – это был Диммлер, гусар – Наташа и черкес – Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями.
После снисходительного удивления, неузнавания и похвал со стороны не наряженных, молодые люди нашли, что костюмы так хороши, что надо было их показать еще кому нибудь.
Николай, которому хотелось по отличной дороге прокатить всех на своей тройке, предложил, взяв с собой из дворовых человек десять наряженных, ехать к дядюшке.
– Нет, ну что вы его, старика, расстроите! – сказала графиня, – да и негде повернуться у него. Уж ехать, так к Мелюковым.
Мелюкова была вдова с детьми разнообразного возраста, также с гувернантками и гувернерами, жившая в четырех верстах от Ростовых.
– Вот, ma chere, умно, – подхватил расшевелившийся старый граф. – Давай сейчас наряжусь и поеду с вами. Уж я Пашету расшевелю.
Но графиня не согласилась отпустить графа: у него все эти дни болела нога. Решили, что Илье Андреевичу ехать нельзя, а что ежели Луиза Ивановна (m me Schoss) поедет, то барышням можно ехать к Мелюковой. Соня, всегда робкая и застенчивая, настоятельнее всех стала упрашивать Луизу Ивановну не отказать им.
Наряд Сони был лучше всех. Ее усы и брови необыкновенно шли к ней. Все говорили ей, что она очень хороша, и она находилась в несвойственном ей оживленно энергическом настроении. Какой то внутренний голос говорил ей, что нынче или никогда решится ее судьба, и она в своем мужском платье казалась совсем другим человеком. Луиза Ивановна согласилась, и через полчаса четыре тройки с колокольчиками и бубенчиками, визжа и свистя подрезами по морозному снегу, подъехали к крыльцу.
Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, всё более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз, и переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани.
Две тройки были разгонные, третья тройка старого графа с орловским рысаком в корню; четвертая собственная Николая с его низеньким, вороным, косматым коренником. Николай в своем старушечьем наряде, на который он надел гусарский, подпоясанный плащ, стоял в середине своих саней, подобрав вожжи.
Было так светло, что он видел отблескивающие на месячном свете бляхи и глаза лошадей, испуганно оглядывавшихся на седоков, шумевших под темным навесом подъезда.
В сани Николая сели Наташа, Соня, m me Schoss и две девушки. В сани старого графа сели Диммлер с женой и Петя; в остальные расселись наряженные дворовые.
– Пошел вперед, Захар! – крикнул Николай кучеру отца, чтобы иметь случай перегнать его на дороге.
Тройка старого графа, в которую сел Диммлер и другие ряженые, визжа полозьями, как будто примерзая к снегу, и побрякивая густым колокольцом, тронулась вперед. Пристяжные жались на оглобли и увязали, выворачивая как сахар крепкий и блестящий снег.
Николай тронулся за первой тройкой; сзади зашумели и завизжали остальные. Сначала ехали маленькой рысью по узкой дороге. Пока ехали мимо сада, тени от оголенных деревьев ложились часто поперек дороги и скрывали яркий свет луны, но как только выехали за ограду, алмазно блестящая, с сизым отблеском, снежная равнина, вся облитая месячным сиянием и неподвижная, открылась со всех сторон. Раз, раз, толконул ухаб в передних санях; точно так же толконуло следующие сани и следующие и, дерзко нарушая закованную тишину, одни за другими стали растягиваться сани.
– След заячий, много следов! – прозвучал в морозном скованном воздухе голос Наташи.
– Как видно, Nicolas! – сказал голос Сони. – Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтоб ближе рассмотреть ее лицо. Какое то совсем новое, милое, лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете, близко и далеко, выглядывало из соболей.
«Это прежде была Соня», подумал Николай. Он ближе вгляделся в нее и улыбнулся.
– Вы что, Nicolas?
– Ничего, – сказал он и повернулся опять к лошадям.
Выехав на торную, большую дорогу, примасленную полозьями и всю иссеченную следами шипов, видными в свете месяца, лошади сами собой стали натягивать вожжи и прибавлять ходу. Левая пристяжная, загнув голову, прыжками подергивала свои постромки. Коренной раскачивался, поводя ушами, как будто спрашивая: «начинать или рано еще?» – Впереди, уже далеко отделившись и звеня удаляющимся густым колокольцом, ясно виднелась на белом снегу черная тройка Захара. Слышны были из его саней покрикиванье и хохот и голоса наряженных.
– Ну ли вы, разлюбезные, – крикнул Николай, с одной стороны подергивая вожжу и отводя с кнутом pуку. И только по усилившемуся как будто на встречу ветру, и по подергиванью натягивающих и всё прибавляющих скоку пристяжных, заметно было, как шибко полетела тройка. Николай оглянулся назад. С криком и визгом, махая кнутами и заставляя скакать коренных, поспевали другие тройки. Коренной стойко поколыхивался под дугой, не думая сбивать и обещая еще и еще наддать, когда понадобится.
Николай догнал первую тройку. Они съехали с какой то горы, выехали на широко разъезженную дорогу по лугу около реки.
«Где это мы едем?» подумал Николай. – «По косому лугу должно быть. Но нет, это что то новое, чего я никогда не видал. Это не косой луг и не Дёмкина гора, а это Бог знает что такое! Это что то новое и волшебное. Ну, что бы там ни было!» И он, крикнув на лошадей, стал объезжать первую тройку.
Захар сдержал лошадей и обернул свое уже объиндевевшее до бровей лицо.
Николай пустил своих лошадей; Захар, вытянув вперед руки, чмокнул и пустил своих.
– Ну держись, барин, – проговорил он. – Еще быстрее рядом полетели тройки, и быстро переменялись ноги скачущих лошадей. Николай стал забирать вперед. Захар, не переменяя положения вытянутых рук, приподнял одну руку с вожжами.
– Врешь, барин, – прокричал он Николаю. Николай в скок пустил всех лошадей и перегнал Захара. Лошади засыпали мелким, сухим снегом лица седоков, рядом с ними звучали частые переборы и путались быстро движущиеся ноги, и тени перегоняемой тройки. Свист полозьев по снегу и женские взвизги слышались с разных сторон.
Опять остановив лошадей, Николай оглянулся кругом себя. Кругом была всё та же пропитанная насквозь лунным светом волшебная равнина с рассыпанными по ней звездами.
«Захар кричит, чтобы я взял налево; а зачем налево? думал Николай. Разве мы к Мелюковым едем, разве это Мелюковка? Мы Бог знает где едем, и Бог знает, что с нами делается – и очень странно и хорошо то, что с нами делается». Он оглянулся в сани.
– Посмотри, у него и усы и ресницы, всё белое, – сказал один из сидевших странных, хорошеньких и чужих людей с тонкими усами и бровями.
«Этот, кажется, была Наташа, подумал Николай, а эта m me Schoss; а может быть и нет, а это черкес с усами не знаю кто, но я люблю ее».
– Не холодно ли вам? – спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что то кричал, вероятно смешное, но нельзя было расслышать, что он кричал.
– Да, да, – смеясь отвечали голоса.
– Однако вот какой то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какой то анфиладой мраморных ступеней, и какие то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали Бог знает где, и приехали в Мелюковку», думал Николай.
Действительно это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами.
– Кто такой? – спрашивали с подъезда.
– Графские наряженные, по лошадям вижу, – отвечали голоса.


Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих.
Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяц – Диммлер с барыней – Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лица и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате.
– Ах, узнать нельзя! А Наташа то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого то. Эдуард то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто? Ну, утешили! Столы то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели!
– Ха ха ха!… Гусар то, гусар то! Точно мальчик, и ноги!… Я видеть не могу… – слышались голоса.
Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым.
Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемой улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них.
– А это чья такая? – говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. – Кажется, из Ростовых кто то. Ну и вы, господин гусар, в каком полку служите? – спрашивала она Наташу. – Турке то, турке пастилы подай, – говорила она обносившему буфетчику: – это их законом не запрещено.
Иногда, глядя на странные, но смешные па, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает и потому не конфузившиеся, – Пелагея Даниловна закрывалась платком, и всё тучное тело ее тряслось от неудержимого доброго, старушечьего смеха. – Сашинет то моя, Сашинет то! – говорила она.
После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик, и устроились общие игры.
Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых.
– Нет, в бане гадать, вот это страшно! – говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых.
– Отчего же? – спросила старшая дочь Мелюковых.
– Да не пойдете, тут надо храбрость…
– Я пойду, – сказала Соня.
– Расскажите, как это было с барышней? – сказала вторая Мелюкова.
– Да вот так то, пошла одна барышня, – сказала старая девушка, – взяла петуха, два прибора – как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет… с колокольцами, с бубенцами подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.
– А! А!… – закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.
– Да как же, он так и говорит?
– Да, как человек, всё как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; – только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали…
– Ну, что пугать их! – сказала Пелагея Даниловна.
– Мамаша, ведь вы сами гадали… – сказала дочь.
– А как это в амбаре гадают? – спросила Соня.
– Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Что услышите: заколачивает, стучит – дурно, а пересыпает хлеб – это к добру; а то бывает…
– Мама расскажите, что с вами было в амбаре?
Пелагея Даниловна улыбнулась.
– Да что, я уж забыла… – сказала она. – Ведь вы никто не пойдете?
– Нет, я пойду; Пепагея Даниловна, пустите меня, я пойду, – сказала Соня.
– Ну что ж, коли не боишься.
– Луиза Ивановна, можно мне? – спросила Соня.
Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какой никогда еще не видал ее Николай.
«Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде.
– Я ничего не боюсь, – сказала Соня. – Можно сейчас? – Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая.
«Что за прелесть эта девочка!» подумал он. «И об чем я думал до сих пор!»
Соня вышла в коридор, чтобы итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа.
На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело.
«Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их, переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченная из какого то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какой то вечно молодой силой и радостью.
С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал:
– Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться.
– Я не боюсь, – отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони.
Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему.
«Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки.