Мальчик в коробке

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Мальчик в коробке (англ. Boy in the Box) — прозвище, данное неопознанной жертве убийства приблизительно 4-6 лет, чьё тело было найдено в картонной коробке в районе Фокс Чейз в Филадельфии (Пенсильвания) 25 февраля 1957 года. Личность ребёнка, как и его убийца, не установлены по сей день.





Обнаружение тела

Около 14 часов 26 февраля 1957 года, во вторник, в отдел расследования убийств городского управления полиции Филадельфии обратился 26-летний Фредерик Бенонис, студент колледжа ЛаСалль, и сообщил, что накануне около 15:15 в пустынном местечке Фокс Чейз, на севере Филадельфии, возле дороги «Саскуэханна-роад», он нашёл большую картонную коробку, внутри которой увидел раздетый труп ребёнка. Для проверки заявления в указанное место было направлено несколько патрулей. Первым коробку, брошенную рядом с дорогой примерно в 450 метрах от женского интерната «Шеферд-скул», нашёл патрульный полицейский Элмер Палмер. Тело мальчика, завёрнутое в одеяло, лежало в большой картонной коробке из-под детской люльки из сети магазинов «J.C. Penney».

На допросе Бенонис пояснил, что ещё 11 февраля, проезжая по «Саскуэханна-роад», он чуть было не задавил зайца и, в надежде догнать убегавшую добычу, выскочил из автомобиля. Отбежав немного от дороги, Бенонис заметил два капкана, поставленных на мелкую дичь, которой эти места довольно богаты (неподалеку расположен парк «Фейрмаунт», благодаря чему окрестности Филадельфии в те года изобиловали зайцами, лисами, ондатрами и пр. живностью). Так и не поймав зайца, Бенонис уехал, но решил через некоторое время вернуться, чтобы проверить чужие капканы. Он вернулся через две недели, в понедельник 25 февраля 1957 года, но капканов не нашёл, зато нашёл коробку. Бенонис заверил полицию, что ни к чему не прикасался, но в полицию в тот день не пошёл и никому ничего не сказал. Чуть позже полиция заново допросила Бенониса, потому что его утверждения на счёт зайца показались им странными, и тогда Бенонис признался, что у него склонность к вуайеризму и поэтому он шпионил в той местности, выискивая машины с уединившимися в них любовными парочками. Он прошёл проверку на детекторе лжи, которая полностью сняла с него подозрения в причастности к убийству.

Первый осмотр места обнаружения трупа показал, что смерть ребёнка наступила в другом месте (на что указывало отсутствие одежды и следов грязи на ногах и теле), и что тело привезли в данное место на машине — сегодня местность, прилегающая к «Саскуэханна-роад» с той стороны, где был найден труп, плотно застроена жилыми домами, но тогда, в 1956 году, женский интернат «Шеферд-скул» был единственным близким к этому месту жильём. По пути от дороги к коробке полиция нашла вельветовую кепку и один коричневый детский ботинок (второй из этой же пары полицейские отыскали в сорока метрах далее по направлению дороги). Полиция посчитала, что кепка принадлежит преступнику, который, очевидно, привёз тело поздно ночью, но обронил кепку и не смог её в темноте найти. Пара детских ботинок, как позже выяснилось, не принадлежала убитому, потому что была на размер больше.

Через некоторое время стал известен хозяин капканов. Им оказался восемнадцатилетний поляк-иммигрант Джон Поуразник, который подтвердил, что нашёл «мальчика в коробке» ещё 24 февраля, когда осматривал ловушки, но не сообщил в полицию, опасаясь, что его подвергнут заключению под стражу и длительным допросам, как его брата, который обнаружил труп самоубийцы в 1956 году и с трудом сумел доказать тогда свою непричастность.

Аутопсия

Аутопсия показала, что тело принадлежит белому мальчику в возрасте от 4 до 5 лет, рост 102,9 см, вес 12 кг. Зафиксированный вес был значительно ниже нормы, что свидетельствовало о недостатке питания. В то же время тело было сухим и чистым, ногти на пальцах рук и ног были коротко острижены. Ладонь правой руки и ступни обеих ног, однако, имели значительные изменения кожных покровов, намекающих, что эти части тела долгое время находились в воде. Причём пребывание в воде имело место непосредственно перед смертью ребёнка, поскольку кожа не успела восстановить свое естественное состояние (это в конечном итоге привело к тому, что с правой руки ребёнка не удалось снять отпечатки пальцев). Волосы ребёнка были коротко и грубо острижены, их длина не превышала 1,2 см. При этом осыпавшиеся остриженные волосы остались на плечах и теле ребёнка: всё это говорило о том, что ребёнка стригли уже после смерти. Экспертиза показала, что смерть наступила в результате сильного сдавливания головы — там были обнаружены следы значительной гематомы без поранения кожи. Помимо этого на подбородке был отмечен L-образный шрам с длиной каждой из сторон 6-7 мм. Помимо этого, на теле были отмечены следы трёх хирургических операций (на лодыжке левой ноги, в паху и на груди), проведённых квалифицировано и задолго до смерти (шрамы нормально зажили и к смерти ребёнка не относились). Желудок погибшего был пуст, в пищеводе ребёнка было обнаружено небольшое количество некоей чёрной субстанции, природу которой установить не удалось. Токсикологическое исследование показало, что ребёнок не был отравлен, одурманен алкоголем и в момент смерти не находился под воздействием снотворного. Если не считать причины смерти, то в остальном же тело не имело переломов костей, синяков и ссадин, следы травм сексуального и физического характера на теле погибшего тоже отсутствовали, никакому систематическому избиению при жизни он не подвергался.

Трупное окоченение полностью прошло, что свидетельствовало о том, что с момента наступления смерти прошло более 48 часов. Посмертные изменения были выражены слабо, что указывало на длительное пребывание тела в холоде. Если убийство ребёнка произошло в помещении, то очень скоро его вынесли на улицу (дневная температура воздуха во второй половине февраля 1957 года в окрестностях Филадельфии колебалась около −3 градусов по Цельсию). Судебный медик Джозеф Спелман не смог толком определить дату смерти, установив лишь, что мальчик мог быть убит как за 2 дня до обнаружения, так и за 2 недели.

Коробка, в которой нашли мальчика, имела габариты 38,1 см на 48,3 см на 88,9 см. Благодаря сохранившейся на ней наклейке удалось быстро было установлено, что её продали со склада Джона Пеннея на пересечении 69-й стрит и Честнат-стрит в районе Аппер-Дерби (это примерно в 25 км от места обнаружения трупа). Коробка использовалась для хранения и транспортировки детской плетёной кроватки из серии, которая поступила в продажу в декабре 1956 года. С 3 декабря 1956 года по 16 февраля 1957 года со склада в Аппер-Дерби были отгружены 12 таких кроваток.

Плед, в который было завёрнуто тело, был из хлопчатобумажной фланели с зелёными квадратами на белом фоне имел размеры 162,6 см на 193 см. Кусок размером 78,8 см на 66 см отсутствовал и найти его не удалось. Примерно треть оставшегося куска была испачкана автомобильным маслом.

Кепка была изготовлена из тёмно-синего вельвета и имела кожаный ремешок с пряжкой. На подкладке находился ярлык производителя Ханны Роббинсон из Южной Филадельфии.

Расследование

Случай вызвал огромное внимание СМИ в Филадельфии и в регионе Филадельфия-Камден-Уилмингтон. Более 400 тысяч листовок с историей и изображением жертвы вкладывались в почтовые ящики вместе с налоговыми квитанциями. Однако, несмотря на публичность и освещаемость дела, личность жертвы до сих пор не установлена.

26 февраля 1957 года детективы отыскали Ханну Роббинс, в чьей мастерской была изготовлена кепка. Женщина вспомнила, что эту кепку купил в ноябре 1956 года молодой мужчина в возрасте 26-30 лет, одетый в синюю рабочую спецовку, подобную той, что носят работники бензоколонок. Как выяснилось, его кепка изначально не имела кожаного ремешка, который был приделан по просьбе этого мужчины, из-за чего Роббинс его и запомнила (она даже заявляла, что в случае чего сможет опознать мужчину). Были найдены 8 из 12 покупателей люлек, которые все оказались непричастны к трупу. Владелец склада, откуда были отгружены кроватки, Джон Пенней был до такой степени расстроен тем фактом, что не смог помочь полиции в её розысках, что с февраля 1957 года прекратил торговлю за наличный расчет и с того времени продавал свои товары только по почте или по чекам. Была найдена и компания, которая произвела плед, но та владела двумя крупными фабриками (одна за границей в Канаде в Квебеке, другая в Сваннаноа в штате Северная Каролина), которые, в случае с пледами, работали по одним рисункам и с одними и теми же материалами, из-за чего найти владельца пледа совершенно не представлялось возможным.

Основываясь на показаниях Джона Поуразника и метеосводки полиция установила, что коробку привезли на место в период между утром 23 февраля и полднем 24 февраля. Примерно через неделю с момента обнаружения трупа в окружной прокуратуре и управлении полиции стали склоняться к мысли о необходимости проведения широкомасштабной поисковой акции с максимально широким привлечением общественности. Поскольку труп до сих пор не удавалось идентифицировать, то именно его опознание стало первоочередной задачей расследования. Для этого было решено выпустить постер, содержащий детальное описание всех улик и обстоятельств, связанных с этим делом, и обращение к жителям с просьбой информировать полицию в случае опознания вещей или ребёнка. Также местных жителей попросили обратить внимание на знакомых детей, которые выпадали из их поля зрения начиная с середины февраля.

В течение весны 1957 года следственная группа отработала более 300 сообщений жителей Филадельфии и окрестностей о подозрительных исчезновениях детей. В подавляющем большинстве этих случаев бдительные жители сообщали о том, что дети, которых они частенько видели раньше, вдруг переставали появляться. Следовавшая за этим полицейская проверка обычно фиксировала факт переезда детей к новому месту жительства. На протяжении второй половины 1957 года и первой половины 1958 года были проверены 763 семьи, принадлежавших к белой расе и переехавших в Филадельфию зимой 1956-57 годов. Несмотря на кропотливое и дотошное исследование всех обстоятельств жизни этих людей, ничего подозрительного полиции обнаружить не удалось. Параллельно с этим, следствие отрабатывало возможную причастность к гибели ребёнка преступников, которые были уже разоблачены. На причастность к данному делу проверялись Кеннет и Ирэн Дадли, у которых, из-за их кочующего образа жизни (они были рабочими карнавала), в период с 1937 года по 1960 год умерло целых семь детей (всего их у них было 10), а поскольку семья не имела постоянного места жительства, то детей родители тайно захоранивали где придётся. Против Дадли не были выдвинуты никакие обвинения, потому что экспертиза установила, что все семеро детей умерли из-за элементарного отсутствия достаточного питания и нормального ухода со стороны родителей (экспертиза обнаружила на их телах многочисленные следы побоев, но причиной смерти были именно недоедание и простуды).

Похороны

Постепенно поток людей, желавших посмотреть на труп, иссяк, из-за чего постепенно ушла необходимость хранить тело в морге. 27 июля 1957 года тело было похоронено на кладбище невостребованных тел в могиле № 191 рядом с филадельфийским государственным госпиталем в районе Байберри. Это было единственное захоронение, на котором за счёт городского бюджета был установлен скромный памятник. Надпись на плите гласила: «Отец Небесный, благослови этого неизвестного мальчика».

3 ноября 1998 года могила была вскрыта для эксгумации. Образец ДНК был извлечён из эмали на сохранившемся зубе. После этого тело вновь захоронили на кладбище Айви-Хилл в Цедарбруке. Гроб, надгробный камень и панихида были пожертвованы сыном человека, который хоронил мальчика в 1957 году. У новой могилы теперь есть большой надгробный камень с надписью «Неизвестный Ребёнок Америки».

Версии

Было выдвинуто множество версий. Ниже представлены наиболее распространённые из них.

Девочка

Во время подготовки информационной акции старший инспектор Дэвид Робертс сделал довольно неожиданное предположение, заявив, что искать нужно не мальчика, а девочку. На эту мысль его натолкнули отрезанные волосы ребёнка. Поскольку мальчика стригли уже после его смерти (а иначе он бы сам стряхнул с себя волосы) и то, что, судя по характеру стрижки, она делалась впопыхах, то это натолкнуло Робертса на мысль, что убийца (если волосы действительно отстриг он) хотел таким образом избавиться от какой-то очень броской улики, которая могла его разоблачить. По мнению Робертса, причина этому могла быть одна: при жизни ребёнок имел крайне нетипично длинные для мальчика волосы. Исходя из этого Робертс предположил, что мальчик рос в неполной семье и воспитывался матерью-одиночкой, чьё поведение имело некую девиацию (если у ребёнка действительно были при жизни длинные волосы, то его, очевидно, воспитывали как девочку). Хотя версия Робертса никакого развития не получила, в 2008 году судебный художник Фрэнк Бендер нарисовал портрет ребёнка, показывающий, как бы он выглядел при жизни, если бы носил длинные волосы.

Стивен Дамман

9 июня 1956 года Мэрилин Дамман из округа Нассау, штат Нью-Джерси, сообщила полиции, что в октябре 1955 года в универсальном магазине на острове Лонг-Айленд пропал её 34-месячный сын Стивен. Поиск ребёнка результатов не дал и не сохранилось никаких данных, объясняющих, почему Дамман обратилась в полицию только спустя 8 месяцев. Узнав про «мальчика в коробке», Дамман связалась с полицией Филадельфии и рассказала следователям свою историю. Предположение, что найденный труп мог принадлежать Стивену Дамману, хорошо объясняло, почему никто в Филадельфии не заявлял об исчезновении ребёнка. На опознание из округа Нассау прибыл инспектор Джеймс Фаррел, вердикт которого был неутешительным: многие элементы внешности трупа не совпадали с описанием внешности Стивена Даммана.

Иммигранты

В период расследования в полицию обратился один из работников иммиграционной службы США, сообщивший о том, что в страну осенью-зимой 1956 года въехало большое количество иммигрантов из Венгрии, бежавших после восстания 1956 года. Филадельфия, наряду с Нью-Йорком и Бостоном, являлась тогда одним из центров их приёма и временного размещения. Поскольку иммигранты приезжали целыми семьями, то среди них было полно детей, которым при процедуре дактилоскопирования, в отличии от взрослых, снимали отпечатки только с правых рук. Если предположить, что «мальчик в коробке» действительно был из семьи иммигрантов, то это объясняло, почему его правая рука подверглась длительному воздействию воды и с неё невозможно было снять отпечатки — это явно было сделано намеренно, чтобы ребёнка невозможно было идентифицировать по отпечаткам. Также это могло объяснять и то, почему никто из местных хирургов не признал на теле трупа следы хирургического вмешательства.

Подключившийся к расследованию антрополог Вильтон Крогман, обследовав труп, установил, что ребёнок принадлежал к североевропейской семье народов — он мог быть шотландцем, норвежцем, англичанином или выходцем из северогерманских земель.

Звонок Крогману

После того, как заявления Крогамана были опубликованы в СМИ (полиция не скрывала его имени, считая, что это поможет ходу расследования), то Крогману, по его слова, позвонила некая женщина, находящаяся в состоянии крайней невменяемости, и весьма непрозрачно намекнула ему, что она его мать, и что она его убила, потому что не могла больше терпеть его крика — ребёнок, по её словам, был слабоумным.

Подобный звонок, впрочем, не был первым — в период активной стадии расследования в полицию позвонили 9 человек и все признавали в убитом своего ребёнка, которого они убили. Последовавшая проверка показала, что все эти люди были душевнобольными, который попали под впечатление от газетных публикаций, и что они никак не могли быть причастны к убийству. Аутопсия же в свою очередь не выявила в мозге трупа ничего, что подтверждало бы, что при жизни мальчик имел умственные проблемы или психические отклонения. Однако, по большому счёту, данный вопрос остался открытым.

Чарльз Спис

В мае 1957 года в полицию Филадельфии обратилась некая женщина из Камдена, штат Нью-Джерси, которая сообщила, что найденный ребёнок очень похож на ребёнка, которого она видела в компании бродяги, который, путешествуя по штату прошлой осенью и зимой, дважды останавливался с ночёвкой в её доме. Не имея денег, чтобы снять номер в обычной гостинице, этот человек расплачивался за постой мелким ремонтом. Имя, которым он назывался, как показала проверка, было вымышленным. Увидев воочию труп ребёнка, женщина заявила, что это именно тот самый ребёнок. Полиция Филадельфии обратилась за содействием к коллегам из Нью-Джерси и в Филадельфию приехало пятеро свидетелей, которые близко общались с тем бродягой и ребёнком: трое из них тоже опознали в трупе того самого ребёнка, но остальные двое согласились с тем, что сходство существует, хотя и не стали утверждать, будто имеет место однозначное совпадение.

Новая версия, в принципе, объясняла, почему никто в Филадельфии не заявлял об исчезновении ребёнка, почему желудок «мальчика в коробке» на момент смерти был почти пуст и почему в этой части Филадельфии никто не знал обладателя вельветовой кепки. Через месяц было установлено, что бродягой был Чарльз Спис из Ланкастера, штат Пенсильвания. Осенью 1956 года его бросила жена, оставив на него их сына, после чего, спустя несколько недель, Спис уехал из Ланкастера в неизвестном направлении. Полиция Филадельфии обратилась к Генеральному прокурору США с просьбой объявить Чарльза Списа в общефедеральный розыск. Обращение было удовлетворено и на территории 13 северо-восточных штатов начались активные разыскные мероприятия: территориальные подразделения полиции получили ориентировки на Списа, а по радио, телевидению и в прессе с обращениями к населению о помощи в розысках выступили представители правоохранительных органов. Однако, ещё до того, как удалось найти Списа, объявилась его сбежавшая жена, которая, увидев труп, уверенно заявила, что это не её сын. Чуть позже в полицию явился и сам Спис вместе со своим сыном: оказалось, что он спокойно проживал в Ньюарке, в штате Нью-Джерси, и ни от кого не думал прятаться. Полиция извинилась перед Списом и отпустила его.

Во всей этой истории был один с самого начала непонятный нюанс: сыну Списа было в тот период 8 лет и даже при плохом питании он вряд ли бы мог выглядеть на 4 года. Тем не менее, целых 4 человека, увидев труп, признали в нём того ребёнка, которого видели в обществе Списа. Между тем, отслеживая его перемещения, полиция смогла с уверенностью доказать лишь пребывание Списа в Камдене. Был ли ребёнок, которого там видели в обществе Списа, именно его сыном, осталось неизвестным.

Приёмная семья Фостеров

Самую известную версию в данном деле выдвинул Ремингтон Бристоу, который был ассистентом судебного медика во время вскрытия тела. Бристоу очень заинтересовался случаем и упорно расследовал его (так в середине 1960-х ему удалось выпросить у полиции на память ту самую кепку предполагаемого убийцы, которую он затем использовал в своих розысках, после его смерти его наследники вернули кепку полиции) вплоть до своей смерти в 1993 году. В его домашнем архиве после похорон были найдены материалы по 24 нерасследованным случаям гибели детей.

В 1960 году Бристоу связался c женщиной-экстрасенсом из Нью-Джерси Флоренс Стернфелд, которая сообщила, что погибший ребёнок был связан с неким старым домом, имевшим детскую игровую площадку на заднем дворе и расположенном не очень далеко от места обнаружения трупа. Осенью того же года Бристоу привёз Стернфелд на место обнаружения коробки с трупом. Экстрасенс отвела врача к некоему двухэтажному дому, в котором, как выяснилось, проживала семья Фостеров. Фостеры содержали своего рода частный детский дом — они принимали на воспитание детей, от которых отказывались родители, и в течение многих месяцев и даже лет обеспечивали их кровом и жильем. Параллельно они подыскивали семьи, готовые усыновить детей, и получали от благодарных усыновителей некий гонорар. Это обеспечивало им неплохой и стабильный доход, позволявший нигде не работать. Обычно у Фостеров проживало 5-6 детей, ожидавших усыновления, но иногда их число достигало и 20.

Когда Бристоу и Стернфелд нанесли визит Фостерам, то последние, если верить сохранившемся записям Бристоу, вели себя настороженно и отрицали всякую причастность к судьбе «мальчика в коробке». Никакой существенной информации от Фостеров тогда получить не удалось, как и не удалось осмотреть тогда дом. Однако, после этого посещения, Фостеры неожиданно объявили о своем переезде и продаже дома. В мае 1961 года Бристоу ещё раз посетил дом Фостеров, на этот раз под видом потенциального покупателя в сопровождении агента по недвижимости. На этот раз Фостеры не могли воспрепятствовать осмотру дома и ему удалось обнаружить кое-что интересное. Согласно его записям, Бристоу увидел на заднем дворе повешенный для просушки кусок пледа, в точности соответствовавший своим рисунком пледу, найденном в коробке и неглубокий (40 см.) водоём, предназначенный для купания детей. И то и другое, по мнению Бристоу, прочно доказывало причастность Фостеров к трупу, однако оставался неясной ситуация с коробкой из-под люльки. Собирая в дальнейшем на протяжении 20 лет информацию о Фостерах, Бристоу разыскал 8 человек (5 мужчин и 3 женщин), которые в разное время воспитывались в этой семье — все они утверждали, что Фостеры не принимали на воспитание младенцев и грудных детей. Однако Бристоу, путём продолжительных расспросов и архивных розысков, удалось узнать, что в конце 1956 года родная дочь Фостеров вне брака родила дочь. Поскольку в те времена это сильно осуждалось обществом, то Бристоу предположил, что мать отдала девочку своим родителям.

В конечном итоге версия Бристоу свелась к следующему: в конце 1956 года Фостеры приняли на воспитание незаконнорожденную внучку. К этому времени в их доме уже значительное время жил мальчик с выраженной умственной отсталостью. За ним не приглядывали должным образом и плохо кормили, поскольку было ясно, что усыновителей для мальчика найти не удастся. В феврале 1957 года мальчик совершил некий проступок, вызвавший гнев старших и послуживший причиной жестокого наказания (не обязательно со стороны самих Фостеров, возможно, мальчика наказал другой, старший по возрасту, ребёнок). Результатом наказания явилась травма головы с фатальными для мальчика последствиями. Бристоу сообщил о своих результатах в полицию, но там ему, согласно записям, посоветовали, оставить Фостеров в покое. В 1984 году Бристоу разыскал Фостеров и вызвал их на откровенный разговор: чета призналась, что в начале 1957 года у них действительно в доме была детская плетённая люлька, но они не смогли толком вспомнить её происхождение (предположительно, её подарили им друзья из Фрэнкфорда, которые к 1984 году уже умерли). Пара опровергла все предположения Бристоу, что они когда-либо брали на воспитание младенцев, пояснив, что люлька им, в общем-то, была не нужна. Бристоу предложил супругам пройти проверку на полиграфе: они, по его словам, отказались. В начале 1985 года Бристоу подал в отдел расследования убийств полицейского управления Филадельфии официальное заявление в котором изложил свои подозрения в адрес Фостеров и предложил организовать их проверку на полиграфе. Заявление было рассмотрено, но просьбу Бристоу отклонили. Бристоу скончался в 1993 году[1][2].

Версия «M»

Вторая версия выдвинута в феврале 2002 года женщиной, известной только как «M», утверждавшей, что её мать приобрела мальчика по имени Джонатан у его биологических родителей летом 1954 года. Следующие два с половиной года он подвергался сильному физическому и сексуальному насилию. Потом он был убит в припадке гнева после того, как его вырвало в ванну. Затем мать «M» постригла мальчика (очень небрежно, что отметила полиция) и выбросила тело в уединённом месте Фокс Чейз. «M» сказала, что, когда они собирались вытащить тело из багажника, проезжающий мимо автомобилист предложил помощь. Они проигнорировали это предложение, стараясь помешать ему увидеть номер, и тот уехал. Это подтвердило конфиденциальные показания свидетеля-мужчины, предположившего, что там внутри тело. Однако показания женщины подверглись сомнениям, так как она имела психическое заболевание[2][3]. Соседи, имевшие доступ в дом, также всё отрицали, считая её показания «нелепыми»[4].

Текущий статус

Преступление считается нераскрытым, хотя следователи пытаются связать ДНК преступника с имеющимися образцами в национальной базе мтДНК[5].

В массовой культуре

История была использована как сценарий для некоторых серий сериалов, например: «Детектив Раш», «C.S.I.: Место преступления» и «Закон и порядок: Специальный корпус».

Случай спрофилирован в шоу «America's Most Wanted».

Американский писатель Даррелл Швейцер в своем рассказе «Мертвый мальчик» описал альтернативную версию произошедших событий.

В 2009 году режиссёром Андерсом Андерсоном был снят одноимённый фильм с Джоном Хэммом и Джошем Лукасом в главных ролях.

Напишите отзыв о статье "Мальчик в коробке"

Примечания

  1. [www.courttv.com/news/hiddentraces/boyinthebox/boyinthebox_page2.html www.courttv.com]
  2. 1 2 [americasunknownchild.net/summary.htm americasunknownchild.net]
  3. [www.courttv.com/news/hiddentraces/boyinthebox/boyinthebox_page4.html www.courttv.com]
  4. [americasunknownchild.net/recent.htm americasunknownchild.net]
  5. [americasunknownchild.net/Archives12.html#PACKING americasunknownchild.net]

Ссылки

  • [murders.ru/boy_in_the_box_1.html Мальчик в коробке]
  • [americasunknownchild.net/ America’s Unknown Child]
  • [www.courttv.com/news/hiddentraces/boyinthebox/boyinthebox_page1.html The Boy In The Box] at Court TV
  • [www.vidocq.org/northeast/boybox.html Boy In The Box investigated by the Vidocq Society]

Отрывок, характеризующий Мальчик в коробке

– Да, может быть… – холодно и сердито отвечал Долохов, взглянув на Соню и, нахмурившись, точно таким взглядом, каким он на клубном обеде смотрел на Пьера, опять взглянул на Николая.
«Что нибудь есть», подумал Николай и еще более утвердился в этом предположении тем, что Долохов тотчас же после обеда уехал. Он вызвал Наташу и спросил, что такое?
– А я тебя искала, – сказала Наташа, выбежав к нему. – Я говорила, ты всё не хотел верить, – торжествующе сказала она, – он сделал предложение Соне.
Как ни мало занимался Николай Соней за это время, но что то как бы оторвалось в нем, когда он услыхал это. Долохов был приличная и в некоторых отношениях блестящая партия для бесприданной сироты Сони. С точки зрения старой графини и света нельзя было отказать ему. И потому первое чувство Николая, когда он услыхал это, было озлобление против Сони. Он приготавливался к тому, чтобы сказать: «И прекрасно, разумеется, надо забыть детские обещания и принять предложение»; но не успел он еще сказать этого…
– Можешь себе представить! она отказала, совсем отказала! – заговорила Наташа. – Она сказала, что любит другого, – прибавила она, помолчав немного.
«Да иначе и не могла поступить моя Соня!» подумал Николай.
– Сколько ее ни просила мама, она отказала, и я знаю, она не переменит, если что сказала…
– А мама просила ее! – с упреком сказал Николай.
– Да, – сказала Наташа. – Знаешь, Николенька, не сердись; но я знаю, что ты на ней не женишься. Я знаю, Бог знает отчего, я знаю верно, ты не женишься.
– Ну, этого ты никак не знаешь, – сказал Николай; – но мне надо поговорить с ней. Что за прелесть, эта Соня! – прибавил он улыбаясь.
– Это такая прелесть! Я тебе пришлю ее. – И Наташа, поцеловав брата, убежала.
Через минуту вошла Соня, испуганная, растерянная и виноватая. Николай подошел к ней и поцеловал ее руку. Это был первый раз, что они в этот приезд говорили с глазу на глаз и о своей любви.
– Sophie, – сказал он сначала робко, и потом всё смелее и смелее, – ежели вы хотите отказаться не только от блестящей, от выгодной партии; но он прекрасный, благородный человек… он мой друг…
Соня перебила его.
– Я уж отказалась, – сказала она поспешно.
– Ежели вы отказываетесь для меня, то я боюсь, что на мне…
Соня опять перебила его. Она умоляющим, испуганным взглядом посмотрела на него.
– Nicolas, не говорите мне этого, – сказала она.
– Нет, я должен. Может быть это suffisance [самонадеянность] с моей стороны, но всё лучше сказать. Ежели вы откажетесь для меня, то я должен вам сказать всю правду. Я вас люблю, я думаю, больше всех…
– Мне и довольно, – вспыхнув, сказала Соня.
– Нет, но я тысячу раз влюблялся и буду влюбляться, хотя такого чувства дружбы, доверия, любви, я ни к кому не имею, как к вам. Потом я молод. Мaman не хочет этого. Ну, просто, я ничего не обещаю. И я прошу вас подумать о предложении Долохова, – сказал он, с трудом выговаривая фамилию своего друга.
– Не говорите мне этого. Я ничего не хочу. Я люблю вас, как брата, и всегда буду любить, и больше мне ничего не надо.
– Вы ангел, я вас не стою, но я только боюсь обмануть вас. – Николай еще раз поцеловал ее руку.


У Иогеля были самые веселые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих adolescentes, [девушек,] выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами adolescentes и adolescents, [девушки и юноши,] танцовавшие до упаду; эти взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье. В этот же год на этих балах сделалось два брака. Две хорошенькие княжны Горчаковы нашли женихов и вышли замуж, и тем еще более пустили в славу эти балы. Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся, добродушный Иогель, который принимал билетики за уроки от всех своих гостей; было то, что на эти балы еще езжали только те, кто хотел танцовать и веселиться, как хотят этого 13 ти и 14 ти летние девочки, в первый раз надевающие длинные платья. Все, за редкими исключениями, были или казались хорошенькими: так восторженно они все улыбались и так разгорались их глазки. Иногда танцовывали даже pas de chale лучшие ученицы, из которых лучшая была Наташа, отличавшаяся своею грациозностью; но на этом, последнем бале танцовали только экосезы, англезы и только что входящую в моду мазурку. Зала была взята Иогелем в дом Безухова, и бал очень удался, как говорили все. Много было хорошеньких девочек, и Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы. В этот вечер Соня, гордая предложением Долохова, своим отказом и объяснением с Николаем, кружилась еще дома, не давая девушке дочесать свои косы, и теперь насквозь светилась порывистой радостью.
Наташа, не менее гордая тем, что она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была еще счастливее. Обе были в белых, кисейных платьях с розовыми лентами.
Наташа сделалась влюблена с самой той минуты, как она вошла на бал. Она не была влюблена ни в кого в особенности, но влюблена была во всех. В того, на кого она смотрела в ту минуту, как она смотрела, в того она и была влюблена.
– Ах, как хорошо! – всё говорила она, подбегая к Соне.
Николай с Денисовым ходили по залам, ласково и покровительственно оглядывая танцующих.
– Как она мила, к'асавица будет, – сказал Денисов.
– Кто?
– Г'афиня Наташа, – отвечал Денисов.
– И как она танцует, какая г'ация! – помолчав немного, опять сказал он.
– Да про кого ты говоришь?
– Про сест'у п'о твою, – сердито крикнул Денисов.
Ростов усмехнулся.
– Mon cher comte; vous etes l'un de mes meilleurs ecoliers, il faut que vous dansiez, – сказал маленький Иогель, подходя к Николаю. – Voyez combien de jolies demoiselles. [Любезный граф, вы один из лучших моих учеников. Вам надо танцовать. Посмотрите, сколько хорошеньких девушек!] – Он с тою же просьбой обратился и к Денисову, тоже своему бывшему ученику.
– Non, mon cher, je fe'ai tapisse'ie, [Нет, мой милый, я посижу у стенки,] – сказал Денисов. – Разве вы не помните, как дурно я пользовался вашими уроками?
– О нет! – поспешно утешая его, сказал Иогель. – Вы только невнимательны были, а вы имели способности, да, вы имели способности.
Заиграли вновь вводившуюся мазурку; Николай не мог отказать Иогелю и пригласил Соню. Денисов подсел к старушкам и облокотившись на саблю, притопывая такт, что то весело рассказывал и смешил старых дам, поглядывая на танцующую молодежь. Иогель в первой паре танцовал с Наташей, своей гордостью и лучшей ученицей. Мягко, нежно перебирая своими ножками в башмачках, Иогель первым полетел по зале с робевшей, но старательно выделывающей па Наташей. Денисов не спускал с нее глаз и пристукивал саблей такт, с таким видом, который ясно говорил, что он сам не танцует только от того, что не хочет, а не от того, что не может. В середине фигуры он подозвал к себе проходившего мимо Ростова.
– Это совсем не то, – сказал он. – Разве это польская мазу'ка? А отлично танцует. – Зная, что Денисов и в Польше даже славился своим мастерством плясать польскую мазурку, Николай подбежал к Наташе:
– Поди, выбери Денисова. Вот танцует! Чудо! – сказал он.
Когда пришел опять черед Наташе, она встала и быстро перебирая своими с бантиками башмачками, робея, одна пробежала через залу к углу, где сидел Денисов. Она видела, что все смотрят на нее и ждут. Николай видел, что Денисов и Наташа улыбаясь спорили, и что Денисов отказывался, но радостно улыбался. Он подбежал.
– Пожалуйста, Василий Дмитрич, – говорила Наташа, – пойдемте, пожалуйста.
– Да, что, увольте, г'афиня, – говорил Денисов.
– Ну, полно, Вася, – сказал Николай.
– Точно кота Ваську угова'ивают, – шутя сказал Денисов.
– Целый вечер вам буду петь, – сказала Наташа.
– Волшебница всё со мной сделает! – сказал Денисов и отстегнул саблю. Он вышел из за стульев, крепко взял за руку свою даму, приподнял голову и отставил ногу, ожидая такта. Только на коне и в мазурке не видно было маленького роста Денисова, и он представлялся тем самым молодцом, каким он сам себя чувствовал. Выждав такт, он с боку, победоносно и шутливо, взглянул на свою даму, неожиданно пристукнул одной ногой и, как мячик, упруго отскочил от пола и полетел вдоль по кругу, увлекая за собой свою даму. Он не слышно летел половину залы на одной ноге, и, казалось, не видел стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левой ногой подщелкивая правую, опять летел по кругу. Наташа угадывала то, что он намерен был сделать, и, сама не зная как, следила за ним – отдаваясь ему. То он кружил ее, то на правой, то на левой руке, то падая на колена, обводил ее вокруг себя, и опять вскакивал и пускался вперед с такой стремительностью, как будто он намерен был, не переводя духа, перебежать через все комнаты; то вдруг опять останавливался и делал опять новое и неожиданное колено. Когда он, бойко закружив даму перед ее местом, щелкнул шпорой, кланяясь перед ней, Наташа даже не присела ему. Она с недоуменьем уставила на него глаза, улыбаясь, как будто не узнавая его. – Что ж это такое? – проговорила она.
Несмотря на то, что Иогель не признавал эту мазурку настоящей, все были восхищены мастерством Денисова, беспрестанно стали выбирать его, и старики, улыбаясь, стали разговаривать про Польшу и про доброе старое время. Денисов, раскрасневшись от мазурки и отираясь платком, подсел к Наташе и весь бал не отходил от нее.


Два дня после этого, Ростов не видал Долохова у своих и не заставал его дома; на третий день он получил от него записку. «Так как я в доме у вас бывать более не намерен по известным тебе причинам и еду в армию, то нынче вечером я даю моим приятелям прощальную пирушку – приезжай в английскую гостинницу». Ростов в 10 м часу, из театра, где он был вместе с своими и Денисовым, приехал в назначенный день в английскую гостинницу. Его тотчас же провели в лучшее помещение гостинницы, занятое на эту ночь Долоховым. Человек двадцать толпилось около стола, перед которым между двумя свечами сидел Долохов. На столе лежало золото и ассигнации, и Долохов метал банк. После предложения и отказа Сони, Николай еще не видался с ним и испытывал замешательство при мысли о том, как они свидятся.
Светлый холодный взгляд Долохова встретил Ростова еще у двери, как будто он давно ждал его.
– Давно не видались, – сказал он, – спасибо, что приехал. Вот только домечу, и явится Илюшка с хором.
– Я к тебе заезжал, – сказал Ростов, краснея.
Долохов не отвечал ему. – Можешь поставить, – сказал он.
Ростов вспомнил в эту минуту странный разговор, который он имел раз с Долоховым. – «Играть на счастие могут только дураки», сказал тогда Долохов.
– Или ты боишься со мной играть? – сказал теперь Долохов, как будто угадав мысль Ростова, и улыбнулся. Из за улыбки его Ростов увидал в нем то настроение духа, которое было у него во время обеда в клубе и вообще в те времена, когда, как бы соскучившись ежедневной жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким нибудь странным, большей частью жестоким, поступком выходить из нее.
Ростову стало неловко; он искал и не находил в уме своем шутки, которая ответила бы на слова Долохова. Но прежде, чем он успел это сделать, Долохов, глядя прямо в лицо Ростову, медленно и с расстановкой, так, что все могли слышать, сказал ему:
– А помнишь, мы говорили с тобой про игру… дурак, кто на счастье хочет играть; играть надо наверное, а я хочу попробовать.
«Попробовать на счастие, или наверное?» подумал Ростов.
– Да и лучше не играй, – прибавил он, и треснув разорванной колодой, прибавил: – Банк, господа!
Придвинув вперед деньги, Долохов приготовился метать. Ростов сел подле него и сначала не играл. Долохов взглядывал на него.
– Что ж не играешь? – сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру.
– Со мной денег нет, – сказал Ростов.
– Поверю!
Ростов поставил 5 рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, т. е. выиграл десять карт сряду у Ростова.
– Господа, – сказал он, прометав несколько времени, – прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах.
Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить.
– Поверить можно, но боюсь спутаться; прошу класть деньги на карты, – отвечал Долохов. – Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, – прибавил он Ростову.
Игра продолжалась: лакей, не переставая, разносил шампанское.
Все карты Ростова бились, и на него было написано до 800 т рублей. Он надписал было над одной картой 800 т рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей.
– Оставь, – сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, – скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Или ты меня боишься? – повторил он.
Ростов повиновался, оставил написанные 800 и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком 800, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова, и с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшего колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В Воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну 2 000 рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая, и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много, и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось 1 200 рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш 1 600 рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: «Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты». В эту минуту домашняя жизнь его, шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, с такою силою, ясностью и прелестью представились ему, как будто всё это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он всё таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из под рубашки, положили колоду карт, и взялись за подаваемый стакан и трубку.
– Так ты не боишься со мной играть? – повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать:
– Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее.
– Ну, мечи же! – сказал Ростов.
– Ох, московские тетушки! – сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты.
– Ааах! – чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первой картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить.
– Однако ты не зарывайся, – сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова, и продолжая метать.


Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру.
Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти.
«Шестьсот рублей, туз, угол, девятка… отыграться невозможно!… И как бы весело было дома… Валет на пе… это не может быть!… И зачем же он это делает со мной?…» думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить её, и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш, то за помощью оглядывался на других играющих, то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова, и старался проникнуть, что в нем делалось.
«Ведь он знает, что значит для меня этот проигрыш. Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил… Но и он не виноват; что ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мама к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена? Я всё так же сидел на этом месте, у этого стола, и так же выбирал и выдвигал карты, и смотрел на эти ширококостые, ловкие руки. Когда же это совершилось, и что такое совершилось? Я здоров, силен и всё тот же, и всё на том же месте. Нет, это не может быть! Верно всё это ничем не кончится».
Он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко. И лицо его было страшно и жалко, особенно по бессильному желанию казаться спокойным.
Запись дошла до рокового числа сорока трех тысяч. Ростов приготовил карту, которая должна была итти углом от трех тысяч рублей, только что данных ему, когда Долохов, стукнув колодой, отложил ее и, взяв мел, начал быстро своим четким, крепким почерком, ломая мелок, подводить итог записи Ростова.
– Ужинать, ужинать пора! Вот и цыгане! – Действительно с своим цыганским акцентом уж входили с холода и говорили что то какие то черные мужчины и женщины. Николай понимал, что всё было кончено; но он равнодушным голосом сказал:
– Что же, не будешь еще? А у меня славная карточка приготовлена. – Как будто более всего его интересовало веселье самой игры.
«Всё кончено, я пропал! думал он. Теперь пуля в лоб – одно остается», и вместе с тем он сказал веселым голосом:
– Ну, еще одну карточку.
– Хорошо, – отвечал Долохов, окончив итог, – хорошо! 21 рубль идет, – сказал он, указывая на цифру 21, рознившую ровный счет 43 тысяч, и взяв колоду, приготовился метать. Ростов покорно отогнул угол и вместо приготовленных 6.000, старательно написал 21.
– Это мне всё равно, – сказал он, – мне только интересно знать, убьешь ты, или дашь мне эту десятку.
Долохов серьезно стал метать. О, как ненавидел Ростов в эту минуту эти руки, красноватые с короткими пальцами и с волосами, видневшимися из под рубашки, имевшие его в своей власти… Десятка была дана.
– За вами 43 тысячи, граф, – сказал Долохов и потягиваясь встал из за стола. – А устаешь однако так долго сидеть, – сказал он.
– Да, и я тоже устал, – сказал Ростов.
Долохов, как будто напоминая ему, что ему неприлично было шутить, перебил его: Когда прикажете получить деньги, граф?
Ростов вспыхнув, вызвал Долохова в другую комнату.
– Я не могу вдруг заплатить всё, ты возьмешь вексель, – сказал он.
– Послушай, Ростов, – сказал Долохов, ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю, – ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви, несчастлив в картах». Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю.
«О! это ужасно чувствовать себя так во власти этого человека», – думал Ростов. Ростов понимал, какой удар он нанесет отцу, матери объявлением этого проигрыша; он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого, и понимал, что Долохов знает, что может избавить его от этого стыда и горя, и теперь хочет еще играть с ним, как кошка с мышью.
– Твоя кузина… – хотел сказать Долохов; но Николай перебил его.
– Моя кузина тут ни при чем, и о ней говорить нечего! – крикнул он с бешенством.
– Так когда получить? – спросил Долохов.
– Завтра, – сказал Ростов, и вышел из комнаты.


Сказать «завтра» и выдержать тон приличия было не трудно; но приехать одному домой, увидать сестер, брата, мать, отца, признаваться и просить денег, на которые не имеешь права после данного честного слова, было ужасно.
Дома еще не спали. Молодежь дома Ростовых, воротившись из театра, поужинав, сидела у клавикорд. Как только Николай вошел в залу, его охватила та любовная, поэтическая атмосфера, которая царствовала в эту зиму в их доме и которая теперь, после предложения Долохова и бала Иогеля, казалось, еще более сгустилась, как воздух перед грозой, над Соней и Наташей. Соня и Наташа в голубых платьях, в которых они были в театре, хорошенькие и знающие это, счастливые, улыбаясь, стояли у клавикорд. Вера с Шиншиным играла в шахматы в гостиной. Старая графиня, ожидая сына и мужа, раскладывала пасьянс с старушкой дворянкой, жившей у них в доме. Денисов с блестящими глазами и взъерошенными волосами сидел, откинув ножку назад, у клавикорд, и хлопая по ним своими коротенькими пальцами, брал аккорды, и закатывая глаза, своим маленьким, хриплым, но верным голосом, пел сочиненное им стихотворение «Волшебница», к которому он пытался найти музыку.
Волшебница, скажи, какая сила
Влечет меня к покинутым струнам;
Какой огонь ты в сердце заронила,
Какой восторг разлился по перстам!
Пел он страстным голосом, блестя на испуганную и счастливую Наташу своими агатовыми, черными глазами.
– Прекрасно! отлично! – кричала Наташа. – Еще другой куплет, – говорила она, не замечая Николая.
«У них всё то же» – подумал Николай, заглядывая в гостиную, где он увидал Веру и мать с старушкой.
– А! вот и Николенька! – Наташа подбежала к нему.
– Папенька дома? – спросил он.
– Как я рада, что ты приехал! – не отвечая, сказала Наташа, – нам так весело. Василий Дмитрич остался для меня еще день, ты знаешь?
– Нет, еще не приезжал папа, – сказала Соня.
– Коко, ты приехал, поди ко мне, дружок! – сказал голос графини из гостиной. Николай подошел к матери, поцеловал ее руку и, молча подсев к ее столу, стал смотреть на ее руки, раскладывавшие карты. Из залы всё слышались смех и веселые голоса, уговаривавшие Наташу.
– Ну, хорошо, хорошо, – закричал Денисов, – теперь нечего отговариваться, за вами barcarolla, умоляю вас.
Графиня оглянулась на молчаливого сына.
– Что с тобой? – спросила мать у Николая.
– Ах, ничего, – сказал он, как будто ему уже надоел этот всё один и тот же вопрос.
– Папенька скоро приедет?
– Я думаю.
«У них всё то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?», подумал Николай и пошел опять в залу, где стояли клавикорды.
Соня сидела за клавикордами и играла прелюдию той баркароллы, которую особенно любил Денисов. Наташа собиралась петь. Денисов восторженными глазами смотрел на нее.
Николай стал ходить взад и вперед по комнате.
«И вот охота заставлять ее петь? – что она может петь? И ничего тут нет веселого», думал Николай.
Соня взяла первый аккорд прелюдии.
«Боже мой, я погибший, я бесчестный человек. Пулю в лоб, одно, что остается, а не петь, подумал он. Уйти? но куда же? всё равно, пускай поют!»